Клетка для поцелуев

Следующее пробуждение было другим. Не резким, не паническим — скорее, похожим на медленное всплытие из глубины мутной воды. Ева чувствовала, как сознание возвращается к ней слоями: сначала звуки (тихий, равномерный гул вентиляции, далёкий щелчок замка, собственное дыхание), потом запахи (хлорка, старое железо, и — что-то новое — древесный одеколон, дорогой, с нотками кожи и табака), и только в последнюю очередь — тело. Ремней больше не было. Ева резко села, ожидая головокружения, но голова была чистой. Удивительно чистой. Ни тошноты, ни мути, ни миндального привкуса. Она даже не сразу поняла, что именно её насторожило, а когда поняла — замерла. Она была не в той комнате. Вместо жёлтых пластиковых панелей — стены цвета слоновой кости, высокие, с лепниной под потолком. Вместо убогой больничной койки — широкая кровать с медными спинками, застеленная толстым хлопковым бельём. На полу — тёмный паркет, на окне — плотные шторы цвета запёкшейся крови. И ни одной решётки. Ева быстро огляделась: окно было обычным, двустворчатым, выходящим во двор, затянутый серым ноябрьским небом. Она провела рукой по лицу. Чистая. Волосы — спутанные, но свои. На ней была мягкая серая футболка и такие же мягкие штаны, явно не казённые, из хорошего хлопка. Кто-то переодел её, пока она спала. Кто-то перенёс её в эту комнату. На тумбочке стояла стеклянная бутылка с водой и лежала сложенная записка. Та самая, что обещала доктор Холт. Ева взяла её дрожащими пальцами. Почерк был чужим, аккуратным, каллиграфическим — настолько идеальным, что казался напечатанным. Женским, хотя Ева не могла объяснить, почему она так решила. «Дорогая сестрёнка, Не зли персонал. Они делают свою работу. Ты всегда была слишком умной для этой жизни — вот почему она с тобой так жестоко обошлась. Дай им шанс тебе помочь. И, пожалуйста, не пытайся сбежать. Вокруг лес. Заблудишься — замёрзнешь. Твоя Элеонора» Ева перечитала записку три раза. Никакого «Элеоноры» не существовало. Она была единственным ребёнком в семье — Линдстромы не могли иметь детей после тяжёлой аварии, и Ева появилась на свет чудом, вымоленным, вылеченным, единственным. Она знала своё генеалогическое дерево на три поколения вперёд. Никаких единокровных сестёр. Никаких Грей. Значит, либо у неё действительно развился бред с провалами в памяти, либо её поместили в место, где реальность можно было переписать как черновик. Она выбрала второе. Потому что иначе придётся признать себя сумасшедшей, а это — поражение. Ева встала. Ноги были слабыми, но держали. Она сделала несколько шагов к двери — тяжёлой, дубовой, с латунной ручкой. Заперто. Не удивительно. Она подошла к окну. Двор, обнесённый высоким каменным забором, поросший пожухлой травой. За забором — действительно лес. Сосны, берёзы, серое небо. Ни одного другого здания в поле зрения. Идеальное место, чтобы прятать людей, чьё существование должно остаться тайной. — Вы проснулись, — раздался голос у неё за спиной. Ева развернулась так резко, что хрустнула шея. В дверном проёме стоял мужчина. Никто не открывал дверь — или она не слышала щелчка замка из-за шума вентиляции. Он просто появился, словно всегда здесь и был, растворившись в полумраке комнаты. Первое, что Ева заметила — глаза. Светлые, почти прозрачные, с тёмным ободком вокруг радужки. Глаза человека, который видел слишком много и перестал удивляться. Второе — улыбка. Лёгкая, чуть насмешливая, не доходящая до этих глаз. Он был высоким, худым, но не болезненно — скорее, по-хищному поджарым. Тёмные волосы, падающие на лоб. Скулы, которые можно было бы рисовать в учебниках анатомии. На нём была простая белая рубашка с закатанными рукавами и тёмные брюки. Никакого халата. Никаких отличительных знаков персонала. — Вы кто? — спросила Ева, не отступая от окна. Она вдруг остро осознала, что находится одна, без ремней, без охраны, с незнакомцем в запертой комнате, и никто не придёт, если она закричит. Мужчина сделал шаг в комнату. Не торопясь. Не угрожающе — скорее, с ленивой грацией крупного хищника, который сыт и просто любопытен. — Меня зовут Адам, — сказал он. — Адам Кроу. Ваш новый пациент. — Я здесь не работаю, — отрезала Ева. — Меня удерживают против воли. Я не психолог в этой... — она запнулась, подбирая слово, — ...в этом месте. — О, я знаю. — Он остановился в трёх шагах от неё — ровно на границе, где личное пространство заканчивается и начинается вторжение. Знает границы. Опытный манипулятор, отметила Ева автоматически. — Именно поэтому я вас и выбрал. Она молчала. Внутри включился защитный механизм — тот самый профессиональный режим, который помогал ей в самых жёстких сеансах с самыми опасными пациентами. Не показывать страха. Не переходить на крик. Наблюдать. Анализировать. Искать брешь. — Вы меня выбрали, — повторила она. — Вы пациент. Вы не выбираете персонал. Это администрация решает. Адам улыбнулся шире. На секунду его лицо стало почти красивым — в той пугающей, нечеловеческой манере, когда красота перестаёт быть привлекательной и начинает внушать ужас. — Администрация здесь решает ровно то, что я им позволяю решать, — сказал он мягко. — Я убил трёх психиатров, которых они ко мне приставляли. Не руками, разумеется. Я слишком ценю чужие руки. — Он посмотрел на свои длинные, тонкие пальцы. — Я просто... говорил с ними. Долго. Нежно. Каждую ночь. А они были слабы. Они думали, что лечат меня, а на самом деле я разбирал их по винтикам. Кто-то сломался сам, кому-то пришлось помочь. — Он поднял взгляд на Еву. — Но вы не сломаетесь. Вы слишком живучая. Я проверил. По спине Евы побежал холод. Не от страха — от отвратительного, липкого узнавания. Она видела таких пациентов. В литературе. В закрытых отчётах. Их называли «идеальными хищниками» — они не использовали грубую силу, они плели паутину. И каждый, кто попадал в эту паутину, выходил оттуда либо мёртвым, либо навсегда сломанным. — Вы меня проверили, — сказала она ровно. — Каким образом? — У этого места есть преимущества, — Адам прошёлся по комнате, касаясь пальцами стены, словно гладил их. — У него длинные руки. И очень хорошая подшивка. Я знаю о вас всё, доктор Линдстром. Как вы боялись темноты в детстве. Как вы плакали на похоронах матери, но не позволили себе разрыдаться, потому что отец сказал: «Линдстромы не плачут». Как ваш первый пациент покончил с собой, и вы три месяца не могли спать без света. — Он обернулся. — Я знаю о вас больше, чем вы знаете о себе. — Это называется «сбор компромата», — сказала Ева. — Элементарная тактика запугивания. Каждый серийный манипулятор начинает с этого. Он рассмеялся — коротко, искренне, даже с оттенком восхищения. — Вы хороши. Правда. Мне давно не было так интересно. — Он подошёл ближе. Один шаг. Ещё один. Теперь расстояние между ними было не больше вытянутой руки. Ева почувствовала запах древесного одеколона — тот самый, который уловила сквозь сон. — Но я не манипулятор. Я не играю в игры. Я хочу заключить с вами сделку. — Я не заключаю сделок с пациентами. — Этот пациент может дать вам то, чего вы хотите больше всего на свете, — тихо сказал Адам. — Свободу. Ева замерла. Он говорил негромко, почти ласково, но в каждом слове чувствовалась сталь. Он не предлагал — он утверждал факт. Как будто свобода уже лежала в его кармане, и он просто решал, протянуть ли её Еве или разорвать на глазах. — Я знаю, кто вас сюда поместил, — продолжил Адам. — Знаю почему. И знаю, как сделать так, чтобы вас выпустили. Но за это я хочу кое-что взамен. — И что же? — Голос Евы был ровным, но внутри всё кричало. Она не должна была верить ни одному его слову. Но он попал в точку. Свобода. Единственное, что имело значение сейчас. Адам наклонил голову, и в его светлых глазах мелькнуло что-то тёмное, глубокое, похожее на голод. — Вы будете меня лечить, — сказал он просто. — По-настоящему. Не как те куклы в белых халатах, которые боялись задавать правильные вопросы. Вы зайдёте туда, куда никто не заходил. В мою голову. И вы найдёте способ сделать так, чтобы я перестал хотеть убивать. — Вы не хотите убивать, — сказала Ева. — Вы хотите, чтобы вас остановили. Это разные вещи. Адам улыбнулся. И в этой улыбке впервые промелькнуло что-то настоящее — не игра, не маска, а мимолётная, почти детская уязвимость. — Может быть, — сказал он. — А может быть, я просто хочу, чтобы это делали вы. Он протянул руку. Не для рукопожатия — ладонью вверх, как будто предлагал ей что-то положить. Или обещал, что положит сам. — Ну что, доктор Линдстром? — спросил он. — Сыграете со мной в эту опасную игру? Или предпочтёте гнить здесь в одиночестве, слушая, как по ночам плачут настоящие сумасшедшие? Ева смотрела на его руку. На длинные пальцы — слишком красивые для рук убийцы. На безупречные ногти. И вдруг вспомнила одну фразу, которую прочитала когда-то в учебнике по криминальной психологии: «Самые опасные хищники не рычат. Они приходят к вам в спальню с цветами и просят разрешения остаться». Она не взяла его руку. Но и не отказалась. — Я подумаю, — сказала она тихо. — А теперь выйдите. Мне нужно побыть одной. Адам кивнул, словно только этого и ждал. Развернулся и направился к двери. На пороге он обернулся, и на секунду его лицо осветилось тусклым светом из коридора — полутень, полумаска. — Кстати, — бросил он небрежно, — та записка от вашей «сестры»... Вы не заметили, чем она пахнет? Ева машинально поднесла сложенный листок к носу. Ничем. — Конечно, ничем, — улыбнулся Адам. — Её писал не человек. Её напечатали на машинке. Подпись поставила женщина за деньги. Но ваш «родственник» — чистая фикция. Вы это уже поняли. — Он помолчал. — Я просто хочу, чтобы вы знали: здесь, в «Грейлок-Хаус», врать умеют все. Кроме меня. Я единственный, кто говорит вам правду. Хотите вы этого или нет. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Ева осталась одна в комнате с бордовыми шторами и запахом дорогого одеколона. Она стояла посредине, сжимая в руке бесполезную записку от несуществующей сестры, и медленно, неотвратимо осознавала одну простую вещь. Адам Кроу соврал ей в последней фразе. Прямо в глаза. С улыбкой. И сделал это так искусно, что она не могла понять, где именно была ложь — в утверждении, что он единственный честный, или в том, что все остальные врут. А может быть, и то и другое. — Добро пожаловать в ад, Ева, — прошептала она себе под нос, глядя в потолок. — Здесь даже стены умеют врать. За окном медленно темнело. Ноябрьский день умирал, уступая место ночи — долгой, холодной, полной звуков леса и чьих-то приглушённых криков из соседних крыльев. Ева легла на кровать, свернулась клубком и закрыла глаза. Она не спала. Она ждала. Потому что теперь в этой игре появились двое. И она не собиралась проигрывать первому же ходу.