Глава 1. Дом среди снегов
8 июня 2026 г., 10:00
Карета медленно продвигалась по заснеженной дороге, и чем дальше оставался позади дом Морвейнов, тем сильнее Анне казалось, будто сама северная земля постепенно отрезает её от прежней жизни. За окнами тянулся угрюмый лес: древние ели стояли так плотно, словно веками хранили одну и ту же тайну, а тяжёлые ветви время от времени вздрагивали от ветра и осыпали дорогу белыми облаками снега. Иногда меж деревьев мелькали чёрные стволы берёз, редкие каменные кресты у старых дорог и крыши деревень, почти утонувших в зимнем сумраке, но всё это исчезало слишком быстро, чтобы за что-то удержаться взглядом. Мир за стеклом был неподвижен и холоден, и Анна невольно думала, что новый дом, к которому её везут, наверняка окажется таким же: красивым, строгим и совершенно чужим.
Она пыталась читать, но книга лежала раскрытой на коленях уже больше часа, а смысл строк ускользал после каждого предложения. Мысли возвращались к тому вечеру, когда родители сообщили ей о решении. Отец говорил долго и осторожно, называя отъезд "возможностью", "долгом перед будущим" и "честью, которую нельзя отвергать". Мать сидела рядом, сжимая кружевной платок, и улыбалась слишком мягко, чтобы эта улыбка могла успокоить. Анна помнила свечи на письменном столе, потускневшую позолоту на старой раме за плечом отца и то неприятное чувство, что разговор был окончен ещё до того, как ей позволили задать первый вопрос. Её не спрашивали, хочет ли она уехать. Ей лишь объясняли, почему она должна быть благодарна.
— Госпожа Розамунда Эренвальд не обязана была принимать тебя, — сказал тогда отец, и в его голосе прозвучала та усталость, которую Анна в последние годы слышала всё чаще. — Морвейны связаны с её семьёй давним родством, но родство само по себе редко открывает двери. Запомни это, Анна. Если тебе протягивают руку люди такого положения, её принимают с достоинством.
Анна ничего не ответила сразу. Она знала, что спорить бесполезно, но от этого внутри становилось только тяжелее. В их доме о бедности никогда не говорили прямо, однако она давно научилась замечать то, что взрослые предпочитали скрывать: закрытые комнаты верхнего этажа, где больше не топили зимой; платья матери, перешитые так искусно, будто они действительно были новыми; слуг, которых с каждым годом становилось всё меньше; письма с императорской печатью, после которых отец запирался в кабинете и не выходил до ужина. Род Морвейн всё ещё принадлежал к дворянству, но жил скорее памятью о собственном имени, чем тем блеском, который это имя когда-то имело. Возможно, именно поэтому её отъезд называли благом. Возможно, именно поэтому все так старательно делали вид, будто речь идёт не о вынужденной мере, а о редкой милости судьбы.
Карета качнулась на ухабе, и Анна машинально придержала книгу, прежде чем та соскользнула бы с колен. Снег усилился; стекло затянулось мутной влагой, и ей пришлось провести по нему пальцами в перчатке, чтобы снова увидеть дорогу. Лес начал редеть. По обочинам появились каменные ограды, старые хозяйственные постройки, голые яблони за низкими стенами. Лошади пошли медленнее, и вскоре карета поднялась на холм, откуда открылась долина. Среди белых полей и чёрных полос ельника стоял дом Эренвальдов — большой, серый, с высокими окнами и крутыми крышами, похожий не столько на поместье, сколько на крепость, которая привыкла пережидать века.
Анна смотрела на него молча. Ей хотелось почувствовать облегчение: дорога почти закончилась, впереди был огонь в каминах, горячий чай, сухая одежда и комната, где можно будет наконец остаться одной. Но вместо облегчения пришла тревога, тихая и вязкая, как зимний туман. Этот дом не казался местом, где легко смеются по утрам или без причины зовут друг друга в гостиную. В его очертаниях было что-то слишком сдержанное, слишком гордое. Он словно заранее знал цену каждому, кто переступал его порог, и не спешил признавать чужаков своими.
Когда карета остановилась у парадной лестницы, сумерки уже ложились на двор. Слуга в тёмной ливрее распахнул дверцу, и холодный воздух ворвался внутрь так резко, что Анна невольно задержала дыхание. Она ступила на снег осторожно, стараясь не запутаться в подоле платья, и подняла голову. Вблизи дом казался ещё выше; его стены темнели на фоне неба, а узкие окна отражали бледный свет зимнего вечера. На верхней площадке лестницы стояла женщина в тёмном платье, и Анне не понадобилось представление, чтобы понять: перед ней Розамунда Эренвальд.
Розамунда была красива той зрелой, безупречной красотой, в которой почти не оставалось места случайности. Каштановые волосы были уложены так аккуратно, будто ни один порыв ветра не имел над ними власти; лицо сохраняло спокойное выражение, а тёмно-зелёные глаза смотрели внимательно, но без явной теплоты. Она не улыбнулась сразу, не шагнула навстречу, не протянула рук для объятия. Всё в ней — осанка, поворот головы, даже неподвижность пальцев на складках платья — говорило о женщине, привыкшей не принимать обстоятельства, а управлять ими.
— Добро пожаловать в Эренвальд, госпожа Морвейн, — произнесла она, когда Анна поднялась на несколько ступеней. Голос её был мягким, но в этой мягкости чувствовалась выученная светская точность, а не порыв сердца. — Надеюсь, дорога не показалась вам чрезмерно утомительной. Зимние пути в наших краях редко щадят тех, кто не привык к северу.
— Благодарю вас, госпожа Эренвальд. Всё было вполне удобно, — ответила Анна и почти сразу почувствовала, как неуклюже прозвучали её слова.
Впрочем, Розамунда не подала виду. Она лишь чуть заметно склонила голову, принимая ответ вместе с маленькой ложью, без которой, вероятно, не обходился ни один приличный разговор между людьми их круга. Затем её взгляд скользнул по дорожному плащу Анны, по перчаткам, по лицу, уставшему после долгого пути, но всё ещё старающемуся сохранять достоинство. В этом взгляде не было жестокости, однако Анне стало ясно: её оценивают. Не как гостью, которой рады, и не как родственницу, которую ждали с нетерпением, а как новую обязанность, вошедшую в дом под видом семейного долга.
— Ваша комната приготовлена, — сказала Розамунда. — После дороги вам следует отдохнуть. Ужин подадут в семь; сегодня мы не станем утомлять вас большим обществом. С семьёй вы познакомитесь постепенно. В Эренвальде не любят спешки, особенно когда речь идёт о людях.
Последняя фраза прозвучала почти любезно, но Анна почему-то почувствовала в ней предупреждение. Она хотела ответить что-нибудь достойное, но в этот момент дверь за спиной Розамунды открылась, и на крыльцо вышла молодая девушка. Светлые волосы, собранные не так строго, как, вероятно, полагалось; серо-голубые глаза смотрели живо и с нескрываемым интересом. Адельхайд Эренвальд была чуть младше Анны, но в её лице сохранялась какая-то открытость, редкая для домов, где детей с ранних лет учат улыбаться ровно настолько, насколько требует положение.
— Матушка, вы ведь позволите мне самой проводить госпожу Морвейн? — спросила она, и хотя обращение было безупречно вежливым, в голосе слышалась плохо скрытая надежда.
Розамунда посмотрела на дочь так, как смотрят на человека, чьё нетерпение простительно, но всё же замечено. — Если госпожа Морвейн не сочтёт это навязчивым.
— Нисколько, — поспешно сказала Анна и сама удивилась тому, насколько искренне это прозвучало.
Адельхайд улыбнулась. Не той светской улыбкой, которую Анна видела у матери, а настоящей, немного торопливой, будто девушка боялась, что её радость сочтут недостаточно уместной. — Тогда прошу вас. После такой дороги дом, наверное, покажется вам лабиринтом, но я обещаю не потерять вас по пути. По крайней мере не в первый день.
— Адельхайд, — тихо произнесла Розамунда.
— Я всего лишь стараюсь быть полезной, матушка.
— Полезность редко нуждается в объявлении.
Адельхайд опустила глаза, но Анна заметила, что уголки её губ дрогнули от улыбки. Этот короткий обмен сказал о семье больше, чем любое официальное приветствие. Розамунда не была грубой; Адельхайд не была непослушной. Но между ними существовала тонкая, привычная нить контроля, натянутая так давно, что обе, казалось, уже не замечали её.
Анна вошла в дом следом за ними, и тепло сразу окутало её вместе с запахом воска, старого дерева и едва уловимой горечью каминного дыма. Внутри особняк оказался не менее величественным, чем снаружи. Высокий холл терялся в полумраке; по стенам висели портреты людей с суровыми лицами, а над лестницей возвышался герб Эренвальдов — белый олень на тёмном поле, освещённый узким лучом зимнего света из верхнего окна. Анна невольно задержала взгляд на его рогах, тонких и ветвистых, похожих на обледеневшие деревья.
— Наши предки всегда любили производить впечатление, — сказала Адельхайд, заметив её взгляд. — Особенно после смерти. При жизни, впрочем, тоже.
— Адельхайд, — снова произнесла Розамунда, уже не оборачиваясь.
— Простите, матушка.
Но теперь Анна не смогла удержаться от лёгкой улыбки. Впервые за весь день в груди стало немного свободнее. Ей всё ещё было страшно. Она всё ещё не знала, какое место сможет занять в этом доме, где даже тишина казалась воспитанной и строгой. Но рядом с Адельхайд холодные стены уже не выглядели такими непреодолимыми.
И всё же, поднимаясь по широкой лестнице, Анна почувствовала странное беспокойство. Возможно, дело было в портретах, провожавших её неподвижными взглядами. Возможно, в том, как быстро за её спиной закрылась тяжёлая входная дверь. Или в том, что на мгновение, всего на одно короткое мгновение, ей показалось: где-то наверху, в тени галереи, стоял человек и наблюдал за её появлением. Когда она подняла глаза, там уже никого не было, только тёмные перила и мерцание свечей на стенах.
Анна сказала себе, что это усталость после дороги.
И почти поверила.
***
Адельхайд действительно не потеряла её по пути, хотя особняк Эренвальдов, казалось, был способен запутать даже собственных обитателей. Коридоры расходились в разные стороны, лестницы поднимались на новые этажи, галереи соединяли крылья дома, а высокие окна впускали внутрь тусклый зимний свет, окрашивая каменные стены в серебристо-серые тона. Анна невольно подумала, что в таком доме легко прожить годы и так и не увидеть всех его комнат. — В детстве я постоянно терялась здесь, — призналась Адельхайд, когда они свернули в очередной коридор. — Правда, потом выяснилось, что виноват был не дом, а моё любопытство. Мне всегда хотелось посмотреть, что находится за очередной дверью. — И что находилось? — Обычно кладовка, библиотека или кто-нибудь очень недовольный тем, что я туда вошла. Анна тихо рассмеялась. Смех прозвучал неожиданно даже для неё самой. За последние несколько часов она успела так сильно погрузиться в собственные переживания, что почти забыла, каково это — говорить с человеком, рядом с которым не приходится постоянно подбирать слова. Они поднялись на второй этаж. Здесь было заметно теплее. Толстые ковры заглушали шаги, а на стенах вместо суровых портретов предков появились пейзажи и старинные карты. Адельхайд толкнула одну из дверей и отступила в сторону, пропуская Анну вперёд. Комната оказалась просторнее, чем она ожидала. У дальней стены стояла широкая кровать с балдахином, рядом находился письменный стол из тёмного дерева, а возле окна располагались два кресла и небольшой круглый столик. В камине потрескивал огонь. На кровати уже лежали аккуратно разложенные дорожные вещи, которые слуги успели поднять наверх раньше хозяйки. — Надеюсь, здесь вам будет удобно, — сказала Адельхайд. — Это западное крыло. Самое тихое в доме. — Комната прекрасная. И это не было простой любезностью. В поместье Морвейнов даже лучшие комнаты выглядели скромнее. Адельхайд улыбнулась. — Матушка лично следила за подготовкой. Она может показаться строгой, но всегда заботится о подобных вещах. Анна вежливо кивнула, хотя пока не была уверена, что понимает госпожу Эренвальд достаточно хорошо. Розамунда произвела на неё впечатление человека, который никогда не допускает ошибок и ожидает того же от окружающих. Рядом с такими людьми всегда начинаешь особенно остро замечать собственные недостатки. Некоторое время девушки стояли у окна. Снаружи уже почти стемнело. Над заснеженным садом сгущались ранние зимние сумерки, а редкие фонари вдоль дорожек казались крошечными золотыми огоньками среди бесконечной белизны. — Вы давно живёте здесь? — спросила Анна. — Всю жизнь. — И вам никогда не хотелось уехать? Адельхайд задумалась. — Иногда. Но потом я вспоминаю, что за пределами Эренвальда тоже живут люди, и желание проходит. Анна снова рассмеялась. — Это звучит не слишком обнадёживающе. — Наоборот. Люди чрезвычайно интересны. Просто редко в хорошем смысле. В её голосе впервые прозвучала лёгкая горечь. Настолько лёгкая, что Анна могла бы решить, будто ей показалось. Чтобы сменить тему, она спросила: — Вы говорили, что познакомите меня с семьёй. — Ах да. Думаю, лучше начать с тех, кого действительно стоит опасаться. — Опасаться? — Совсем немного. Адельхайд опустилась в кресло у камина и жестом предложила Анне сделать то же самое. — Матушку вы уже видели. Она любит порядок, ответственность и здравый смысл. Если будете соблюдать правила дома, проблем не возникнет. — А ваш отец? — Отец большую часть времени проводит либо в столице, либо в своём кабинете. Он хороший человек, хотя иногда настолько занят государственными делами, что забывает о существовании всего остального мира. Анна вспомнила имя Готфрида Эренвальда. Даже в провинции о нём говорили с уважением. Советник императора, глава одного из самых влиятельных родов Нордвелла и человек, к мнению которого прислушивались даже при дворе. — А ваш брат? На этот раз улыбка Адельхайд стала шире. — Рейнар. Она произнесла имя брата с явной теплотой. — Рейнар. Очень умный. Очень способный. И ужасно серьёзный. — Серьёзный? — Настолько, что иногда кажется, будто он родился уже взрослым. Когда мы были детьми, я специально придумывала всякие глупости только для того, чтобы увидеть, как он закатывает глаза. Анна невольно улыбнулась. — И часто получалось? — Довольно часто. Правда, потом выяснялось, что он всё равно заранее понимал, что я задумала. В голосе Адельхайд звучала искренняя привязанность. — Вы хорошо ладите. — Очень. Хотя я до сих пор считаю своим долгом напоминать ему, что мир не рухнет, если он хотя бы иногда перестанет быть таким серьёзным. Анна почувствовала любопытство. — И чем же он занимается? — Тем же, чем обычно занимаются наследники великих домов. Работает, учится, посещает столицу, заставляет окружающих чувствовать себя недостаточно умными. Последняя фраза была произнесена с такой невозмутимостью, что Анна не сразу поняла, шутит собеседница или говорит серьёзно. — Вы им гордитесь. — Конечно. Ответ прозвучал слишком быстро. Настолько быстро, что Анна поняла: за ним скрывается куда больше, чем было сказано вслух. К счастью, в этот момент раздался стук в дверь. Горничная сообщила, что ужин будет подан через полчаса. Когда дверь закрылась, Адельхайд поднялась с кресла. — Вам стоит немного отдохнуть перед ужином. Поверьте, знакомиться с родственниками гораздо легче, если вы не провели целый день в карете. Она уже направилась к выходу, но возле двери вдруг остановилась. — И ещё, Анна. — Да? — Не пытайтесь понравиться всем сразу. — Что? — Большинство гостей, которые приезжают в Эренвальд, совершают именно эту ошибку. Анна удивлённо посмотрела на неё. — А что нужно делать? На лице Адельхайд появилась едва заметная улыбка. — Для начала просто оставайтесь собой. После её ухода комната снова погрузилась в тишину. Лишь дрова потрескивали в камине, да ветер время от времени касался оконных стёкол. Анна подошла к окну и долго смотрела на заснеженный сад. День оказался утомительным, но совсем не таким страшным, как она представляла. Дом всё ещё казался чужим. Розамунда всё ещё пугала её своей холодной безупречностью. Однако рядом с тревогой появилось и другое чувство — осторожное любопытство.***
Когда Анна вошла в столовую, там уже собрались Розамунда и Адельхайд. Просторный зал освещали десятки свечей в серебряных канделябрах. За высокими окнами кружил снег, а ветер время от времени бросал в стекло пригоршни ледяной крупы. Анна заняла своё место за длинным столом и постаралась не выдать волнения. Несмотря на доброту Адельхайд, она всё ещё чувствовала себя здесь гостьей, которая может случайно нарушить какое-нибудь неизвестное правило. Однако ужин не начинался. — Отец снова задерживается? — спросила Адельхайд, взглянув на часы. Розамунда едва заметно поджала губы. — Как обычно. — А Рейнар с ним? — К сожалению. В голосе госпожи Эренвальд прозвучало такое спокойное неодобрение, что Анна невольно улыбнулась. — Они уехали ещё утром? — осторожно спросила она. — Да, — ответила Адельхайд. — Какие-то государственные дела. — Очень важные государственные дела, — сухо уточнила Розамунда. — Настолько важные, что два взрослых человека совершенно забыли о существовании времени. Словно услышав её слова, где-то вдалеке хлопнула входная дверь. Через несколько секунд в коридоре послышались быстрые шаги. Двери столовой распахнулись и в помещение вошли двое мужчин. Первым был высокий мужчина лет пятидесяти с небольшим. Его рост сразу бросался в глаза — почти под два метра, широкие плечи и крепкое телосложение придавали ему внушительный вид человека, привыкшего нести ответственность за других. Когда-то его волосы были светло-пепельными, почти серебристыми, но годы окрасили их в благородный стальной оттенок. Лицо было суровым и мужественным: тяжёлая челюсть, прямой нос, густые брови и внимательные серые глаза. Короткая аккуратная борода подчёркивала достоинство и зрелость. В его внешности не было показной красоты, но присутствовало нечто гораздо более весомое — спокойная уверенность человека, который всю жизнь принимал трудные решения и привык отвечать за их последствия. Его тёмное пальто всё ещё было покрыто снегом, а на плечах медленно таяли белые хлопья. Следом вошёл молодой человек. На первый взгляд было заметно семейное сходство. Черты его лица напоминали Готфрида: те же выразительные скулы, прямой нос и форма подбородка. Однако выглядел он совсем иначе. Высокий, ростом чуть ниже своего отцы, стройный и подтянутый, он не производил впечатления физически мощного человека. Вместо этого в его фигуре чувствовалась какая-то скрытая собранность. Тёмные волосы резко контрастировали со светлой кожей, а серо-голубые глаза обладали необычным холодным оттенком и в свете люстр казались почти серебряными. Узкое аристократичное лицо с высокими скулами и тонкими губами многие наверняка назвали бы красивым, но Анна сразу почувствовала в этой красоте что-то тревожное. Его движения были спокойными и точными, слишком плавными для человека, только что вернувшегося с мороза, и почему-то создавали ощущение скрытой опасности. На воротнике его плаща тоже лежал снег. Судя по всему, они действительно только что прибыли и даже не зашли переодеться. Анна сразу поняла, что это Рейнар. Оба мужчины остановились, словно только сейчас осознали, где находятся. В столовой повисла тишина. Розамунда медленно подняла взгляд. — Вы решили, что столовая теперь является частью конюшни? Готфрид виновато кашлянул. — Дорогая... — На улице метель. — Мы знаем. — Это заметно, — произнесла Розамунда ровным, безупречно вежливым тоном, в котором, однако, отчётливо слышалось осуждение. — Особенно если учесть, что у нас гости. Она выразительно посмотрела на верхнюю одежду мужа и сына, а затем на снег, который уже начал таять на полу. Адельхайд опустила голову, явно пытаясь скрыть улыбку, а Рейнар сохранял невозмутимое выражение лица. — Мы не хотели заставлять вас ждать, — сказал он. — Поэтому решили принести улицу прямо сюда? На этот раз даже Готфрид не смог сдержать улыбки. — Мы исправимся. — Немедленно. Отец и сын переглянулись. — Да, дорогая. — Да, матушка. После чего оба столь же послушно развернулись и покинули столовую. Как только двери закрылись, Адельхайд тихо рассмеялась. — Каждый раз одно и то же. — Потому что каждый раз они считают себя умнее здравого смысла, — ответила Розамунда. Через несколько минут мужчины вернулись уже без верхней одежды. Теперь Анна смогла рассмотреть их лучше. Готфрид Эренвальд производил впечатление человека, который умеет располагать к себе окружающих. Несмотря на высокий статус, в нём не чувствовалось надменности. Рейнар же оказался совсем другим. Он выглядел спокойным и собранным. Его лицо трудно было назвать холодным, но в нём присутствовала какая-то отстранённость. Словно часть его мыслей постоянно находилась далеко отсюда. Когда их представили друг другу, он вежливо склонил голову. — Рад знакомству, госпожа Морвейн. — Взаимно. Его голос оказался ниже, чем она ожидала. На мгновение между ними повисла короткая пауза. Анна уже собиралась сказать что-нибудь ещё, но в этот момент двери столовой распахнулись, и внутрь вошли слуги с первыми блюдами. Разговор естественным образом прервался, уступив место привычной для большого дома суете. Розамунда обменялась несколькими замечаниями с управляющим, Адельхайд негромко рассказывала брату о каком-то происшествии в городе, а Анна старалась незаметно освоиться в новой обстановке и запомнить правила, которым следовали за столом. Постепенно все заняли свои места, шум стих, и атмосфера стала спокойнее. За высокими окнами уже окончательно стемнело, огонь в камине мягко освещал столовую, отражаясь в серебре приборов и хрустале бокалов. Ужин наконец начался. Разговоры постепенно перешли от государственных дел к более безопасным темам. Готфрид расспрашивал Анну о дороге и её родном городе. Розамунда внимательно следила за беседой, время от времени направляя её в нужное русло. Адельхайд, напротив, говорила легко и охотно, рассказывая забавные истории из жизни дома. Рейнар говорил мало. Чаще он слушал, иногда задавал короткие вопросы, а порой просто наблюдал за собеседниками, и Анна несколько раз ловила на себе его внимательный взгляд — спокойный, проницательный, будто он не просто слушал ответы, а пытался понять то, что люди предпочитали оставлять невысказанным. В какой-то момент, когда разговор ненадолго затих, он неожиданно обратился к ней: — Вам уже показали город? Анна слегка растерялась от того, что вопрос был задан именно ей. — Нет. Я приехала совсем недавно. — Тогда вы, наверное, ещё почти ничего не успели увидеть. — Боюсь, я успела увидеть лишь дорогу от городских ворот до вашего поместья. — Значит, вы ещё не успели составить о Нордвелле окончательное мнение, — заметил он. — Обычно приезжие сначала видят только снег, серое небо и ветер. А потом вдруг начинают понимать, почему отсюда так трудно уехать. — Не слушайте его, — немедленно сказала Адельхайд. — Сейчас он начнёт рассказывать, что Нордвелл — лучшее место на свете. — А разве нет? — Рейнар, ты каждую зиму ходишь по дому и ворчишь, что замёрз. — Я не мёрзну, Адель, а просто ворчу на погоду. — Каждый день. — Потому что она каждый день даёт для этого повод. Анна невольно улыбнулась. — Значит, город вам нравится, а зима — нет? — Именно так, — серьёзно кивнул Рейнар. — Очень удобно, — заметила Адельхайд. — Любить Нордвелл и ненавидеть то, из чего он состоит. — Я не ненавижу зиму. Я просто считаю её переоценённой. — Это говорит человек, который родился посреди снежной бури. — Именно поэтому я имею право на экспертное мнение. Анна невольно улыбнулась. — И часто у вас такие споры? — Каждый день, — ответил Рейнар. — Неправда, — тут же возразила Адельхайд. — Иногда ты просто молчишь. — Потому что кто-то должен давать окружающим возможность отдохнуть. — Как благородно с твоей стороны. — Я стараюсь. Готфрид тихо усмехнулся, наблюдая за детьми поверх бокала. — Если бы ты действительно старался, мы бы все это заметили, — заметила Адельхайд. — А если бы ты перестала комментировать каждое моё слово, в доме стало бы подозрительно тихо. — Достаточно, — голос Розамунды прозвучал спокойно, но за столом сразу воцарилась тишина. — Вы оба уже не дети, чтобы устраивать перепалки за ужином. Тем более в присутствии гостьи. Рейнар слегка склонил голову. — Прошу прощения, матушка. — И я, — добавила Адельхайд. Розамунда удовлетворённо кивнула, после чего разговор наконец вернулся к более спокойным темам. Анна почувствовала, как к щекам приливает тепло. Хотя неловкость возникла явно не по её вине, ей вдруг стало стыдно, словно именно она нарушила какие-то негласные правила этого дома. Не желая оставлять повисшую тишину, она поспешила продолжить разговор. — Значит, город всё-таки стоит посмотреть? — Конечно стоит, — ответила Адельхайд раньше брата. — Особенно зимой. Когда выпадает свежий снег, здесь очень красиво. — А летом? — спросила Анна. — Летом тоже красиво, — сказала Адельхайд. — Летом тоже красиво, — уверенно сказала Адельхайд. — Очень подробный путеводитель, — заметил Рейнар. — Зимой красиво. Летом тоже красиво. Осталось добавить, что весной и осенью ситуация не меняется. Анна невольно улыбнулась. — Вообще-то так и есть, — сказала Адельхайд. — Просто некоторые люди любят всё усложнять. — Некоторые люди любят конкретику. — Хорошо. Летом работают ярмарки, в гавань приходят торговые корабли, а в парках можно гулять до позднего вечера. Так лучше? — Значительно, — кивнул Рейнар. — Видите, Анна? Если немного постараться, из Адель получается отличный экскурсовод. — А из Рейнара — придирчивый посетитель. — Это семейная черта. — Нет, это исключительно твоя. Рейнар усмехнулся и поднял руки в знак капитуляции. — Ладно, не будем спорить. Матушка ещё решит, что мы снова плохо влияем на гостей. — Разумное решение, — согласилась Адельхайд. — Тем более сегодня ты держишься гораздо лучше обычного. — Спасибо. Я тоже горжусь собой. — Не слишком сильно. — Уже поздно. Анна едва сдерживала смех. Несколько раз ей приходилось прикрывать ладонью рот и прятать приподнятые уголки губ, чтобы не показаться невежливой. Она поймала себя на том, что напряжение, которое испытывала с начала ужина, постепенно исчезает. Наблюдать за перепалкой брата и сестры было неожиданно легко. В ней не чувствовалось настоящей злости — скорее привычка, выработанная за годы совместной жизни. Именно тогда Анна заметила одну странность. За весь вечер Рейнар впервые выглядел по-настоящему живым лишь рядом с Адельхайд. Когда он смотрел на сестру, в его взгляде появлялось что-то тёплое и почти мягкое. Он позволял себе улыбаться, закатывать глаза в ответ на её шутки и даже шутить сам. Но стоило разговору обратиться к Готфриду или Розамунде, как эта лёгкость исчезала без следа. Он оставался безупречно вежливым. Спокойным. Сдержанным. И каким-то удивительно далёким. Анна несколько раз наблюдала, как он отвечает матери или отцу. В его словах невозможно было найти грубость или непочтительность, однако за этой безукоризненной учтивостью словно скрывалась невидимая стена. Настолько тонкая, что большинство людей, вероятно, никогда бы её не заметили. С ней самой он держался примерно так же. Рейнар был любезен ровно настолько, насколько того требовали правила приличия. Не больше и не меньше. Он поддерживал разговор, задавал вопросы и внимательно слушал ответы, однако Анне почему-то казалось, что делает он это скорее потому, что так положено наследнику дома Эренвальдов, чем из искреннего интереса к новой гостье. Это не задевало её. Они познакомились всего несколько часов назад. И всё же Анна неожиданно поймала себя на мысли, что настоящий Рейнар Эренвальд появляется лишь в редкие мгновения, когда смотрит на свою сестру. Словно только рядом с Адельхайд он позволял себе забывать о той роли, которую играл для всех остальных. Адельхайд тем временем окончательно завладела разговором. — Не обращайте на него внимания, Анна. Завтра я сама покажу вам дом и город. — Ты уже решила это за неё? — произнёс Рейнар с лёгкой насмешкой, приподняв бровь. — Да, — невозмутимо ответила Адель. — Очень демократично. — Спасибо, — отозвалась Адель с едва заметной улыбкой. — Это не был комплимент. — А я решила, что был. Анна тихо рассмеялась. На этот раз Рейнар посмотрел на неё и впервые за вечер слегка улыбнулся. — Боюсь, спорить с моей сестрой бесполезно. — Мне кажется, я уже начинаю это понимать, — сказала Анна. — Видите? — победно заявила Адельхайд. — Хоть кто-то в этом доме способен здраво оценивать ситуацию. — Не обольщайся, — сухо ответил Рейнар. Но Анна была совсем не против того, что Адельхайд перетянула разговор на себя. Напротив. Благодаря ей знакомство перестало казаться испытанием, а ужин — официальным приёмом. И впервые с момента приезда Анна почувствовала, что может просто сидеть за столом и не бояться сказать что-нибудь не то. К концу ужина напряжение постепенно исчезло. Семья Эренвальдов всё ещё казалась ей необычной — слишком влиятельной, слишком далёкой от привычной жизни. Но впервые за весь день Анна почувствовала, что, возможно, сможет найти здесь своё место.***
Поздно вечером, когда служанка наконец помогла ей подготовиться ко сну и оставила одну, Анна ещё долго лежала без сна. Лунный свет проникал сквозь занавеси, серебря пол возле окна. Поместье давно затихло. Где-то вдалеке едва слышно тикали часы. Завтра ей предстояло познакомиться с этим местом ещё ближе и сделать первый шаг в новую жизнь. Она перевернулась на бок и посмотрела на тёмный потолок. Ещё утром всё казалось гораздо проще. Она представляла себе этот переезд десятки раз: новые знакомства, учёбу, возможность увидеть столицу и людей, о которых раньше читала лишь в книгах или слышала из рассказов родителей. В её воображении будущее выглядело почти как приключение. Но теперь, оказавшись здесь на самом деле, Анна чувствовала себя маленькой и потерянной среди огромного мира, который жил по своим правилам. Её не покидала мысль о том, что она может не оправдать ожиданий. Родители столько говорили о том, какой это шанс для неё. Они гордились тем, что дочь получила возможность жить рядом с одной из самых влиятельных семей Империи. А что, если она окажется недостаточно умной? Недостаточно воспитанной? Недостаточно интересной для людей, среди которых ей теперь предстояло жить? Она вспомнила ужин и поймала себя на том, что мысленно перебирает каждую сказанную фразу. Не выглядела ли она глупо? Не говорила ли слишком мало? Или, наоборот, слишком много? От этих мыслей становилось только тревожнее. Но вместе со страхом внутри теплилось и другое чувство. Надежда. Адельхайд оказалась совсем не такой, какой Анна ожидала увидеть дочь знатного рода. Доброй, искренней и удивительно простой в общении. Благодаря ей этот день не превратился в бесконечную череду неловких разговоров и переживаний. Возможно, со временем они даже смогут стать подругами. Эта мысль заставила её улыбнуться. Анна закрыла глаза и попыталась представить, каким будет завтрашний день. Новые комнаты особняка, новые лица, новые разговоры. Возможно, новые друзья. Возможно, ответы на вопросы, которые пока никто не спешил ей давать. Всё вокруг казалось чужим и незнакомым, но впервые за долгое время будущее не выглядело пугающей пустотой. Оно было неизвестным, а неизвестность могла скрывать не только опасности, но и что-то хорошее. С этой мыслью тревога постепенно начала отступать. Тиканье часов становилось всё тише, а веки тяжелели. И когда сон наконец пришёл, Анна уже не думала о своих страхах. Она думала о том, что где-то впереди её ждёт новая жизнь, и очень хотела верить, что сможет найти в ней своё место.
