Possessed|Малинник

Пётр не говорил о ней вслух. Ни разу. Но Илья знал. Чувствовал. Это было в том, как Пётр смотрел в телефон по утрам — не читая, не листая, а именно смотря, будто видел там что-то, чего не было в их общей кухне, в их доме, в этой Калифорнии. Это было в том, как его пальцы замирали над экраном, как уголки губ приподнимались — чуть-чуть, на миллиметр. Илья видел это каждый день. Запоминал. Собирал в копилку тех мелочей, которые делали Петра живым, настоящим, непостижимым. Он не спрашивал. Не мог. Боялся. Лиза появилась из ниоткуда — как та фотография в Инстаграме, которую Илья увидел в мае. «Так и живём». Тогда он не спал всю ночь. Сидел на кровати в своём доме в Вирджинии, смотрел в окно на лес. Он перечитывал эти три слова снова и снова. А теперь она была здесь. В Калифорнии. В нескольких метрах от него. Она прилетела на выходные. Илья видел её один раз — в коридоре спортивного комплекса, когда она выходила из раздевалки. Невысокая, тёмные волосы, быстрая уверенная походка. Она шла рядом с Петром, касалась его плеча, смеялась чему-то. Пётр смотрел на неё — тем взглядом, который Илья никогда не видел у него. Мягким. Тёплым. Домашним. Илья стоял в тени у стены. Смотрел, как они уходят. Пётр обернулся на секунду. Заметил Илью. Кивнул. И ушёл. С тех пор Илья почти не спал. Лежал на кровати, смотрел в потолок, слушал, как за стеной Пётр говорит с Лизой по телефону. Голос его был другим — тише, мягче. Илья слышал каждое слово. «Скучаю. Скоро приеду. Ты — лучшая». Он затыкал уши подушкой. Не помогало. Слова всё равно просачивались. Лучшая. Илья закрывал глаза и видел зелёное. А потом — красное. Каждый день Пётр говорил о ней. Не нарочно. Просто так — вставлял в разговор, не замечая. «Лиза вчера прислала видео. Лиза сказала, что хочет попробовать себя в комментаторах. Лиза смеётся, что я до сих пор не умею чистить коньки». Илья кивал. Улыбался. Сжимал кружку так, что костяшки белели. Сегодня был последний день стажировки. Завтра Пётр улетал в Питер. К Лизе. Тренировка кончилась. Рафаэль ушёл. Остальные фигуристы разъехались. Тишина. Илья задержался в раздевалке. Пётр тоже. Он всегда задерживался в последний день. Собирал вещи медленно, будто не хотел уходить. Илья смотрел на него. Пётр смотрел в стену. Никто не говорил ни слова. Потом погасла половина ламп. Кто-то — то ли уборщица, то ли техник — щёлкнул рубильником в конце коридора, и свет стал жёлтым, тяжёлым, как растопленный мёд. В этом свете всё выглядело иначе: скамейки казались старше, зеркала — глубже, а тени на стенах — длиннее. Пётр сидел, откинувшись на спинку. Телефон лежал на коленях экраном вниз. Он не смотрел в него уже минут пять, просто держал пальцы на корпусе, будто грелся. — У неё сегодня была успешная попытка тройного акселя, — сказал он в потолок. Голос ровный, чуть усталый. — В показательном. Она выкатилась после него так, как будто не прыгала, а гуляла. С ума сойти. Илья не ответил. Сидел на корточках у стены, обхватив колени руками. Капюшон натянут до бровей. Лица не видно. — Я смотрю на неё и не понимаю, — продолжал Пётр. — Как можно быть такой? В тридцать лет. После всего. Она как будто вообще не из этого мира. Пальцы Ильи сжались на коленях сильнее. Костяшки побелели. — Она говорит, что хочет поставить номер на музыку Цоя. Представляешь? — Хватит. Голос Ильи был глухим. Как из-под воды. Пётр повернул голову. — Что? — Хватит, — повторил Илья. Он поднялся с корточек медленно, как будто каждое движение давалось через боль. Встал, выпрямился. Капюшон чуть сполз, открывая глаза — светлые, немигающие. — Я больше не могу слушать. — Слушать что? — Про неё. Про Лизу. Про всё. — Илья сделал шаг вперёд. — Каждый божий день. Каждую тренировку. Лиза сделала. Лиза сказала. Лиза — богиня. Лиза — космос. Он замолчал. Стоял, тяжело дыша. Не от усталости. От чего-то другого, что распирало его изнутри. Пётр смотрел на него спокойно. Сверху вниз — потому что сидел, но всё равно был выше. — Илья, — сказал он мягко. — Но она моя девушка. Ты же знаешь. — Знаю, — выдохнул Илья. — Знаю, чёрт возьми. Он прошёлся по раздевалке — три шага туда, три обратно. Как зверь в клетке. Потом остановился напротив Петра. Смотрел снизу вверх. В этом взгляде было что-то такое, от чего Пётр вдруг перестал откидываться на спинку и сел прямо. — Ты в Милане сказал, — произнёс Илья. Каждое слово — отдельно, как будто он выкладывал их на стол. — После произвольной программы. Помнишь? Пётр помолчал. В раздевалке стало тихо — так тихо, что слышно было, как снег за окном ложится на стекло. Не бьётся, не царапает, а именно ложится — мягко, беззвучно, как пух. — Я не помню, — сказал Пётр. — Что ты бисексуал, — быстро проговорил Илья. Пётр кивнул. Один раз. Медленно. — Точно, — вспомнил он. Повисла пауза. Длинная. Такая, что в ней можно было утонуть. Илья стоял не двигаясь. Пётр смотрел на него — и что-то менялось в его лице. Уходила спокойная уверенность. Появлялось что-то другое. Более живое. Более человеческое. Илья шагнул ближе. Теперь между ними было не больше полуметра. — Я так хочу тебя обнять, — сказал он. Голос не дрожал. Но в нём было что-то такое, от чего Пётр вдруг перестал дышать. Секунд на пять. Просто забыл, как это делается. Пётр смотрел на него. Сверху вниз. Илья — снизу вверх. Десять сантиметров разницы. И этот жёлтый, тяжёлый свет, который делал их обоих какими-то ненастоящими — старыми, уставшими, выцветшими, как фотографии, которые долго лежали на солнце. Пётр молчал. Долго. Так долго, что Илья уже начал ждать отказа — и приготовился. Сжал челюсть, втянул воздух, сделал лицо каменным. Он умел это делать. Научился. — Ты в порядке? — спросил Пётр тихо. Без наезда. Просто спросил. — Да, — ответил Илья. — Ты же знаешь, я всегда в норме. Пётр кивнул. Медленно. Задумчиво. Пальцы его левой руки начали постукивать по колену — тихо, ритмично, как метроном. Илья знал эту привычку. У Петра она появлялась, когда он думал о чём-то сложном. Когда решал, кому доверять, а кому — нет. — У тебя есть девушка, — сказал Илья. — Есть. Илья сглотнул. — Я так хочу быть твоим парнем, — сказал он. Слова упали в тишину. За окном всё падал снег. Пушистый, как в Питере. Хотя они были в Калифорнии. Хотя был май. Пётр смотрел на него. Не отводил взгляд. И ничего не говорил.