Сломанная связь

Четыре дня Атея не выходила из хижины. Она лежала на циновке, смотрела в потолок и считала ракушки. Сорок три штуки. Она пересчитывала их каждый день, потому что больше делать было нечего. Цахик приходила дважды в день — утром и вечером. Меняла повязки, поила отварами, проверяла, не началось ли заражение. И уходила, не сказав ни слова лишнего. — Твои рёбра срастаются быстрее, чем я думала, — бросила она однажды. — Возможно, ты уйдёшь раньше чем через две недели. Атея кивнула. Она уже не ждала тепла. На пятый день ей стало лучше настолько, что она смогла сидеть. На шестой — встать и дойти до стены хижины, опираясь на циновку. На седьмой она уже осторожно переступала с ноги на ногу, хотя каждое движение отдавалось болью в боку. Именно на седьмой день к ней зашли без стука. — О, смотрите! — раздался звонкий голос от входа. — А Цахик правда кого-то прячет. Атея замерла. В проходе стояли трое. Впереди — девушка. Высокая, стройная, с яркими зелено голубыми глазами и длинными плавниками на руках. Её кожа была светлее, чем у других Водных На'ви — нежно голубого оттенка. Волосы, собранные в высокий хвост, украшали ракушки и перламутровые подвески. Слева от неё — юноша. Широкоплечий, с мощными руками и тяжёлым взглядом. Его плавники были короче, а на лице застыло выражение вечной насмешки. В руке он держал копьё — явно не для охоты, а чтобы казаться опаснее. Справа — третий. Поменьше ростом, с более мягкими чертами лица и любопытными, как у детёныша йомпера, глазами. Он сжимал в руке плетёную корзину с рыбой — скорее всего, нёс кому-то, но отвлёкся на пути. — Цирея, может, не надо? — неуверенно спросил третий. — Цахик рассердится. — Рохта, ты всегда такой трус, — фыркнула девушка. — Я просто хочу посмотреть. Она шагнула внутрь — и замерла, увидев Атею. Наступила тишина. Цирея моргнула. Потом моргнула снова. Её взгляд скользнул по лицу Атеи, по её неестественно светлой коже, по рукам — и остановился на пальцах. — Пять, — выдохнула она. — У неё пять пальцев. Аонунг, который до этого лениво опирался на копьё, резко выпрямился. Его лицо исказилось — отвращение, злость, что-то ещё, более хищное. — Демон, — бросил он. — Полукровка. — Аонунг, — предостерегающе сказал Рохта. — Ты видишь? — Аонунг ткнул копьём в сторону Атеи. — Пять пальцев. У нормальных На'ви их четыре. Это отродье человека. Что оно делает в нашем стойбище? Атея молчала. Она вжалась в стену, но не отвела взгляда. В лаборатории она научилась не отводить взгляд — агрессию встречать тишиной. Взрослые учёные пугались её глаз больше, чем криков. Но Аонунг был не учёным. Он шагнул к ней, сжимая копьё. В его зелено- голубых глазах горел холодный огонь. — Я спрашиваю, что ты здесь делаешь, урод? — Аонунг! Голос Циреи щёлкнул как хлыст. Девушка шагнула между ним и Атеей. Она была ниже брата, но в ней чувствовалась та же сила — упрямая, несгибаемая, как прибой. — Ты глухой? — Она упёрлась руками в бока. — Она ранена. Посмотри на неё — рёбра сломаны, на боку повязка, еле стоит. Или ты предлагаешь добить раненого детёныша, потому что у него не хватает пальца? — Она полукровка, — сквозь зубы процедил Аонунг. — А ты идиот, — отрезала Цирея. — мама не стала бы её лечить, если бы она была опасна. Или ты умнее Цахик? Аонунг стиснул челюсти. Он явно хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Только перевёл взгляд с сестры на Атею и обратно. — Ты пожалеешь, — бросил он и вышел из хижины, почти сорвав циновку с входа. Рохта проводил его взволнованным взглядом, потом обернулся к Атее. В его глазах не было злобы — только любопытство и немного страха. — Ты… правда из людей? — спросил он тихо. — Рохта! — одёрнула его Цирея, но без злости. Она повернулась к Атее, и теперь её лицо было не враждебным — скорее, настороженным. — Прости за брата. У него мозгов меньше, чем у медузы. Атея не знала, что такое медуза, но кивнула. — Я не из людей, — сказала она. Голос не дрожал — она заставила его не дрожать. — Мой отец был На'ви. Мать — человек. Я выросла не с ними. Я ничего не помню. — Сирота без клана, — понимающе кивнула Цирея. — Такие бывают. Иногда их находят на берегу. Цахик всегда их лечит. — А потом выгоняет, — добавил Рохта. Цирея толкнула его локтем. — Не болтай лишнего. — Она снова посмотрела на Атею, и в её взгляде промелькнуло что-то новое. Не жалость — нет. Просто интерес. — Как тебя зовут? — Атея. — Атея, — повторила Цирея, пробуя имя на вкус. — Странное. Но красивое. Она подошла ближе — достаточно, чтобы разглядеть шрамы на руках Атеи. Белые, тонкие линии — от игл, от порезов, от уколов. — Кто так изуродовал тебя? — спросила она тихо. Атея опустила рукав туники — той самой, которую дала ей Цахик из запасов клана. — Я не помню, — сказала она. Это была ложь. Но ложь, которую Цахик велела говорить. Цирея прищурилась. Было видно, что она не поверила до конца. Но настаивать не стала. — Ладно, — сказала она. — Мы придём завтра. Принесём еды. Цахик кормит тебя травяным пойлом — от него только кости останутся. — Цирея! — испуганно прошептал Рохта. — Ты с ума сошла? Цахик убьёт нас. — Не убьёт, — отмахнулась девушка. — Она слишком занята своими ритуалами, чтобы следить за каждой хижиной. Она уже выходила, когда Атея вдруг сказала: — Спасибо. Цирея обернулась. — Не за что, — ответила она и улыбнулась. Впервые. Коротко — но тепло. — Никто не должен умирать в одиночестве. Даже полукровка с пятью пальцами. Они приходили каждый день. Сначала Атея боялась. Боялась, что Цахик заметит — чужие следы, запах рыбы вместо больничных отваров. Боялась, что это ловушка — что Аонунг вернётся с подмогой и прикончит её прямо на циновке. Но Рохта приносил свежую рыбу и рассказывал глупые истории про охоту. А Цирея расспрашивала — не о прошлом, она была умнее. Она спрашивала о мелочах: нравится ли Атее запах моря, боится ли она гроз, умеет ли плавать. — Не умею, — призналась Атея на третий день. — Там, где я жила… не было воды. Цирея и Рохта переглянулись. Но промолчали. На десятый день Атея уже могла выходить из хижины — только на несколько шагов, опираясь на плечо Циреи. Ноги дрожали, а воздух был таким солёным и свежим, что кружилась голова. — Смотри, — сказала Цирея и показала рукой на океан. — Это наше море. Оно даёт нам жизнь. Оно же забирает мёртвых. Атея смотрела на бесконечную синюю гладь и чувствовала, как внутри поднимается что-то огромное, похожее на слёзы. — Красиво, — прошептала она. — Оно станет твоим, если ты останешься, — вдруг сказал Рохта. — Отец Циреи — вождь. Он может разрешить. Цирея резко повернулась к нему: — Не говори того, чего не знаешь. Но Атея заметила, как её глаза на мгновение стали мягче. На двенадцатый день Аонунг снова появился в дверях. Но на этот раз без копья. Ссутулившись, с выражением обиженного подростка, который понял, что проиграл. — Цирея сказала, что если я не извинюсь, она выкинет моё копьё в море, — буркнул он. — Извиняюсь. — За что? — спросила Атея. Она не издевалась — просто хотела понять. В лаборатории никто никогда не извинялся. Аонунг смутился. Почесал затылок, отводя взгляд. — За то, что назвал уродом. И демоном. И хотел ткнуть копьём. — Принято, — сказала Атея. Аонунг поднял на неё удивлённый взгляд. Помолчал. И вдруг, неуклюже, присел рядом с ней на циновку. — А рыбу ты всё равно не умеешь чистить, — сказал он. — Я научу. Атея посмотрела на троих — Цирею, которая улыбалась во весь рот, Рохту, который уже доставал из корзины свежий улов, и Аонунга, который делал вид, что ему всё равно, но на самом деле было не всё равно. — Научи, — ответила она. И впервые за всю жизнь почувствовала, что такое дом. На четырнадцатый день, когда Цахик пришла проверить раны, она застала в хижине четверых. Атея сидела в центре, Рохта рассказывал какую-то байку, Аонунг громко смеялся, а Цирея ловко чистила рыбу, бросая кости в сторону. Цахик замерла на пороге. Её взгляд скользнул по лицам — холодный, оценивающий. Потом остановился на Атее. — Ты можешь ходить, — сказала она. Не вопрос. Атея поднялась. Ноги держали. Грудь почти не болела. — Да. Цахик кивнула. — Тогда завтра ты уйдёшь. Тишина разорвалась, как паутина. — Но она ещё слаба! — выпалил Рохта. — Она не ранена, — отрезала Цахик. — Моя обязанность выполнена. Пусть Эйва позаботится о ней дальше. Цахик развернулась и ушла, не оглядываясь. Цирея сжала челюсти. Аонунг выглядел так, будто его ударили. А Рохта смотрел на Атею огромными глазами. Только Атея не удивилась. Она знала, что этот день настанет. Она просто не думала, что будет так больно. — Не волнуйтесь, — сказала она, выдавив улыбку. — Я сильная. Меня не убьёт какое-то море . Цирея посмотрела на неё долгим взглядом. Потом сказала: — Ты не пойдёшь одна. Я провожу тебя до безопасного места. — И я, — добавил Рохта. — И я, — буркнул Аонунг, отворачиваясь, чтобы никто не видел его лица. Атея опустила голову, чтобы они не увидели её слёз. В этот момент она поняла, что потерять их будет страшнее, чем любой эксперимент.