Снитч для Драко

Капли стекали вниз, послушные законам физики. Драко наблюдал за их мерным движением, почти не наслаждаясь картинкой. Почти. Нет, он по-прежнему любил свое тело — как его можно не любить? — но сейчас кровь кипятили иные страсти. Черт и прочие магловские приблуды, как она смотрела! И плевать, что планировала она так смотреть не на Драко, а на своего Поттера. Того самого Поттера, у которого он впервые в жизни вырвал снитч (этот гребаный повторный курс наконец перестал быть пустой тратой времени). Сжимая в руке трепещущий невесомый шарик, Драко пересекся взглядом с бесконечно выразительными карими глазищами. Те впились в него с таким пылом, что у него встал. Позор! Всего секунда, когда ее страсть принадлежала ему, а не вечно получающему все самое лучшее очкарику, обеспечила каменную эрекцию. По правде, прилив крови к паху случился еще тогда, когда пальцы Драко сомкнулись на золотом мячике раньше, чем до него добрались цапалки золотого мальчика, и по правде, это было скорее мучительно, чем приятно: стояк не спадал, пока команда привечала Драко, пока он плелся самым последним в сторону раздевалок и пока медленно снимал с себя экипировку, и не спешил спадать даже сейчас, когда он кончил в душевой, представляя себе, как кучерявая подружка утешает проигравшего Поттера. В его фантазии беспрестанно болтающий рот обхватывал золотой член и прилежно — так прилежно! — скользил по нему вперед и назад, а в темных глазищах плескался целый мир эмоций. В его фантазии пожизненный везунчик разворачивал подружку задницей к себе, торопливо втискивал член, бестолково шаря по ее телу, а нащупав соски, грубо их выкручивал. Почему-то Драко был уверен, что соски у Грейнджер задорно торчат вверх, как вздернутый носик и вечно задранный подбородок, а грудки — небольшие и упругие. Именно мысль о цепких конечностях на сияющей коже золотой девочки перебросила Драко через край. Грейнджер и Поттер — те, кто никогда не будет принадлежать ему; подернутые страстью глазищи и мосластые худые пальцы на обнаженном девичьем теле — то, что Драко никогда не увидит наяву. Но нельзя запретить ему жадно дрочить, представляя их рядом, нельзя запретить вспоминать дерзкий взгляд и широкие ладони, пока выдавливает последние капли из все еще твердого члена. Черт и прочие магловские приблуды, как же она смотрела!

***

Мантия невидимка надежно скрывала Гарри, но он был уверен: загнанное дыхание и гулкое биение сердца выдают его присутствие, а его несдержанные стоны можно услышать сквозь шум воды — воды, стекающей по мраморно-белому телу. Гораздо более волнующему, чем все те тела, на которые Гермиона заставила пялиться в музее, когда он покаялся, что его тянет не только к женщинам. Парни в фильме, который она включила ему как-то вечером, были поинтереснее, но тоже далеко не так хороши, как этот экземпляр. Кажется, Гарри вело от бледных телес. Или одного конкретного. Худощавый, даже изящный с самым красивым членом, какой доводилось видеть (не то чтобы у него был богатый опыт), и такая падла! Что это за проклятие? Почему из всех людей именно Малфой стал для Гарри идеей-фикс? Малфой, который и не посмотрит в его сторону. Или в сторону Гермионы. Гарри облизнулся не в силах скрывать от себя желание ощутить во рту член, по которому сейчас в рваном темпе скользила изящная кисть. Позволил бы Малфой? Сбежал бы? А может, он взял бы все в свои руки и использовал подставленный рот для своего удовольствия? Гарри представил грубую хватку у себя в волосах и зашипел, когда шов штанов врезался в подтянувшиеся яйца. Во время матча он глупо отдернул руку, чтобы не коснуться пальцев, которые стали его наваждением. Чтобы не выдать себя с головой. И теперь белобрысый гад упивался собой, Гарри был уверен, что паскуда дрочил — так чертовски горячо и красиво дрочил — именно на себя. Нельзя быть таким идеальным и… интересоваться кем-то еще. Что ж, Гарри оставалось подсматривать. И фантазировать о том, как этот зацикленный на себе подонок снисходит до него. Или не до него — до его девушки. Вот что было бы по-настоящему сладко. Гарри представил, как Малфой опускается на колени перед Гермионой и со священным трепетом проводит по ее упругому бедру подушечками пальцев, как припадает бесстыжими губами к ее промежности, как в его глазах плещутся восхищение и похоть. А Гермиона… Гермиона позволяет. Почему-то эта картинка оказалась соломинкой, проломившей спину верблюду возбуждения. Поясницу прошило, набухший член больно-остро напрягся в тесных трусах, и Гарри кончил, вообще не прикоснувшись к себе. Позор! Мантия-невидимка надежно скрыла мокрое пятно, но сам-то Гарри знал, что оно расползается по ткани, не чета белесым каплям, которые в этот же момент он провожал в слив похотливым взглядом.

***

Гермиона видела, как Гарри накинул мантию и исчез, видела, как дверь в душевую приоткрылась и закрылась снова. Она не была наивной дурочкой и прекрасно представляла, что именно сейчас произойдет в душевой. И… нет. Не ревновала своего парня, но страшно жалела, что находится по эту сторону хлипкого дверного полотна. Пугало ли ее желание подсмотреть? Не то чтобы. Но проснувшийся еще во время суда интерес к белобрысому кретину злил. Тогда Малфой был так сер, тощ и несчастен, что разбудил желание прижать его голову к своей груди, сейчас же, когда он в полной мере вернул свое высокомерие, жеманность и изящество, его голову хотелось прижать к другому месту. Она понимала, что сама в силу независящего от нее обстоятельства никогда не привлечет предвзятого мерзавца, но Гарри… Спаситель магического мира — партнер, достойный их чистокровности. Гермиона визуализировала его, присевшего перед Малфоем, сосредоточенного и восхищенного. Гарри всегда очень скрупулезно относился к предварительным ласкам. Он исследует все венки, пососет головку, оближет яйца, и Малфой растает от внимания своего вечного соперника. Было в этой фантазии что-то этакое, питающее самую темную сторону ее души. Хотелось присоединиться, но нельзя было показывать смазливому змеенышу свой интерес. Кажется, сегодня он перехватил ее облизывающий взгляд. Позор, но Гермиона найдет этому оправдание, скажет, что мазнула случайно, когда искала глазами Гарри, а вот объяснить, зачем ввалилась в душевую, будет сложнее. Так что придется выгуливать воображение. Почему-то она была уверена, что член у Малфоя так же великолепен, как и все остальное. Несправедливо, что природа наделила такого придурка внешностью греческого бога, но возможно, сработал принцип компенсации. Из фантазии ее выбил совместный стон двух мужских голосов. Хорошо. Хорошо, что хотя бы эти двое наконец разрешили свое сексуальное напряжение. А Гермиона поможет себе сама. Она опустила руку, туда, где все буквально пылало, и представила, как, повинуясь законам физики, капли стекают по поджарым телам двух юношей.