Дитя солнца

Томиока вошёл первым. Меч наготове. Шаги бесшумные, даже на гравии. Химари медленно пошагала за ним. Ноги не слушались, подкашивались, но она шла. Потому что не могла не пойти. Потому что внутри, в самой глубокой тьме, она уже знала, но не хотела верить. Она увидела слугу на крыльце. Того самого. Седого мужчину, который первым встретил Томиоку. Он лежал на ступенях, разрубленный пополам. От плеча до пояса. Верхняя часть тела съехала в сторону, нижняя осталась на месте. Кровь текла по ступеням вниз, тонкими ручейками, впитываясь в землю. Химари вскрикнула и отвернулась, прижав ладони к лицу. Крик вышел коротким, рваным как у зверька, который попал в капкан. — Не входите, — сказал Томиока несколько секунд спустя. Она оттолкнула его. Не сильно. Он мог бы устоять, если бы хотел. Но он не удержал её. Она шагнула внутрь. И замерла. Тела лежали везде. Кто-то на животе. На спине. На боку. Некоторые лицом вниз, будто пытались спрятаться. Другие лицом вверх, с открытыми глазами, с застывшим ужасом на лицах. Те, кто открывал ей двери каждое утро. Те, кто подавал чай. Те, кто кланялся, когда она проходила мимо. Теперь эти лица были мёртвыми. Химари не могла закричать. Горло сжалось, перехватило, издавало только сиплый, беззвучный хрип. Ноги подкосились. Она сползла прямо на пороге на пол. Подол её платья сразу впитал кровь тёплую, густую, ещё не успевшую остыть. Она чувствовала это. Чувствовала, как ткань прилипает к лодыжкам. Как кровь просачивается сквозь ткань, касается кожи. Она смотрела по сторонам, и с каждой секундой видела всё больше и больше. Её взгляд остановился на выбитых сёдзи, которые вели в сад. В темноте она разглядела. Ая лежала у колодца. Та самая Ая. Которая бегала за ней по пятам. Которая росла с ней с детства. Химари попыталась встать, чтобы дойти до неё. Но ноги не держали. Она рухнула на колени на половине пути, и проползла остаток. Колени разодраны, камни впиваются в кожу, но она не чувствовала. Ая лежала на животе, вся в крови поджав руки к груди. Лицо её было нетронутым. Веки опущены. — Ая, — прошептала Химари. Голос ломался, как сухая ветка под ногой. — Ая. Она чуть толкнула её в плечо несильно, бережно, как будто будила. Ая не ответила. Химари протянула руку, коснулась её щеки. Кожа была холодной. Совсем холодной. — Ая! — позвала она снова, громче. Будто она просто спала. Химари сжала пальцы в кулак, ударила по земле. Кровь брызнула в стороны. — Ая… Ответа не последовало. И не последует никогда. Томиока нашел Айкедо в саду. Хозяин дома, тот самый мужчина с добрыми глазами, лежал лицом вниз перерубленый. Томиока поднял обломки разбитой садовой мебели, куски дерева, доски от скамьи и накрыл тело. Чтобы она не увидела. Чтобы не пришлось смотреть на отца, который ещё утром был живым. Он шагал по дому дальше. Везде были трупы. Женские тела лежали иначе, чем мужские. Им часто не хватало конечностей. Руки. Ноги. Иногда целые куски тел, вырванные с мясом. Бёдра, плечи, лица. Как будто кто-то не убивал пробовал на вкус. Некоторые тела были объедены до костей белые позвонки, рёбра, торчащие из красной плоти. В воздухе пахло железом, медью и чем-то сладким. Тошнотворным. Липким. Запах оседал на одежде, в волосах, въедался в кожу. След демона простыл. Но запах остался. — Господин Томиока — Прошептал слабый голос. Он метнулся на голос. Сакура лежала у стены в комнате для рукоделия, Томиока опустился на колено рядом с ней. — Не надо пытаться мне помочь, — сказала Сакура. Голос был спокойным как всегда. Только дыхание прерывалось, с хрипом, с бульканьем. — Я мертва. Она подняла на него глаза, точь-в-точь как у Химари. — Поклянитесь, — выдохнула она. — Что будете защищать мою Химари. У нас много золота, заберите всё. Все украшения. Всё, что нужно, но не бросайте Химари. Она закашлялась. Изо рта потекла тёмная, почти чёрная кровь. — Поклянитесь своей честью, Томиока. — Глаза Сакуры наполнились слезами. — Поклянитесь даже если она сама захочет уйти, вы не отпустите её. Поклянитесь, что будете защищать её. Мне больше не у кого просить. Её отец и брат убиты. Вы последний, у кого я могу просить Томиока посмотрел на неё. На женщину, которая, умирая, думала не о себе, о дочери. — Клянусь, госпожа, — сказал он. — А теперь уходи, — прошептала она. — Я не хочу, чтобы она видела меня такой. Не хочу, чтобы её последнее воспоминание о матери было… таким. — Мама, — прошептала Химари, стоя у входа. Она влетела в комнату. Упала на колени рядом с матерью поскользнулась в крови, ударилась коленями, но не боли не почувствовала. — Мама! Мамочка! Я здесь, я здесь, слышишь?! Она схватила мать за руку, прижала к своей щеке. Рука была холодной, но пальцы ещё сжимались в ответ. Сакура улыбнулась. Криво, кроваво. И свободной рукой той, что не держала дочь медленно, с трудом, поправила волосы Химари. Заправила прядь за ухо, как делала тысячу раз. И испустила дух. Глаза остались открытыми смотрели на дочь. Смотрели, пока Томиока не закрыл их. Химари уронила голову на грудь матери и зарыдала. Громко, навзрыд, как ребёнок. Слёзы смешивались с кровью на лице матери, текли по подбородку, капали на кимоно. Томиока встал и отошёл к двери. Не потому, что ему было всё равно. Потому что он не знал, что делать. Не знал, как утешить. Он стоял, прислонившись к косяку, и ждал. К утру её рыдания стали тише. Не потому, что она успокоилась. Потому что слёзы кончились. Голос сел, превратился в хрип. Она сидела рядом с матерью, держа её за руку, и смотрела в пустоту. Химари подняла на него глаза красные, опухшие, почти слепые от слёз. — Может, Хисаши? — прошептала она. Дёрнулась, попыталась встать. — Отец? Где они? Может быть, они… я найду… Она хотела найти их. Побежать. Увидеть. Убедиться, что они живы. Что это всё не правда. Томиока обхватил её. Прижал к себе так, что её лицо оказалось у его груди спрятанное, закрытое от всего, что было вокруг. Одной рукой держал за плечи, другой прижимал её голову, чтобы она не повернулась, не увидела, не побежала. — Не надо, — сказал он тихо. Химари билась в его руках. Пыталась вырваться, ударить, оттолкнуть но сил не было. Только всхлипы, только слёзы, которые текли по щекам и падали на его форму. Она била его в грудь кулаком раз, другой. Потом обмякла и просто стояла, уткнувшись лицом в его плечо. Томиока вывел её на улицу. На задний двор туда, где было меньше всего крови. Здесь только ветер шевелил листву, только глициния качалась на рассветном ветру. Он усадил Химари на ступени крыльца. Она села, не сопротивляясь, сложила руки на коленях и уставилась в одну точку. Глаза сухие, красные, распухшие от слёз. Томиока молчал. Он не знал, что сказать. Не знал слов, которые могли бы сделать это место менее похожим на ад. Она просто сидела пустой взгляд, бледное лицо, губы сжаты в нитку. В руках она сжимала две розовые ленточки, которые купила для Аи. Ленточки были испачканы кровью бурой, засохшей, но розовый всё ещё пробивался сквозь неё. Её кимоно было пропитано кровью до самой груди, подол тяжёлый, липкий. Она не чувствовала холода, хотя утро было зябким. Томиока поднял голову, услышав ворона. Чёрная птица села на перила, наклонила голову, блеснула умным глазом. Томиока сошёл с крыльца, позволяя ворону перелететь на плечо. Птица каркнула коротко, гортанно. — Отряд выдвинулся, к вечеру будут, — сообщил ворон. Томиока кивнул. Ворон взмыл в небо чёрная точка растаяла в молочном рассвете. Он обернулся. Химари не было на крыльце. Он шагнул внутрь быстро, без паники. Её не было в главном зале, не было в коридоре, не было в комнате матери. Он нашел ее у колодца. Химари сидела на коленях рядом с Аей. Она пыталась оттереть кровь с лица подруги чистым рукавом кимоно. Ая лежала там же, где и раньше. Химари перевернула её на спину аккуратно, осторожно, как живую. — Тебя убили, пока я веселилась, — сказала она, и слёзы снова хлынули из глаз. Химари опустила голову на макушку Аи, прижалась лбом к её волосам всё ещё мягким, всё ещё пахнущим рисом и дымом. — Прости меня. Пожалуйста. Прости. Она снова провела ладонью по лбу Аи, заправила чёрную прядь за ухо так же, как мать заправляла волосы ей. Так же, как Ая делала ей причёски каждое утро. — Я хочу хотя бы… — голос сорвался, но она сжала губы, заставила себя продолжить. — …похоронить вас. Томиока стоял за её спиной. Смотрел на её согнутую спину, на ленточки, которые лежали рядом на земле. — В Корпусе есть специальный отряд, который занимается… такими делами, — сказал он. Язык не повернулся сказать «зачистка». — Они всё сделают. — Томиока-сан, я хочу сама, — сказала Химари хриплым, сорванным голосом. — Я хочу сама их похоронить. Они мне не чужие. Томиока помолчал. — Какуши будут добираться долго, — сказал он. — Ближайший отряд только к вечеру. Он не нашёл слов, чтобы ответить ей. Вместо этого он снял с плеч хаори , закатал рукава до локтей и пошёл к воротам. Томиока взялся за тяжёлые створки, прикрыл одну, вторую. Дерево скрипнуло, кровь на створках уже засохла, превратилась в бурую корку. Потом вернулся к колодцу. Набрал чистой воды и поставил ведро рядом с Химари. — Для неё, — сказал он, посмотрев на Аю. Химари посмотрела на него снизу вверх. Она кивнула один раз, коротко. Пытаясь не плакать. Пытаясь быть сильной. Томиока пошёл дальше. Сначала он собрал тела в одном месте. Поднял то, что можно было поднять, перетащил на задний двор туда, где земля была суше и чище. Мужчин отдельно. Женщин отдельно. Слуг, которых знал всего два дня, но лица запомнил навсегда. Он работал молча. Без слов. Без молитв. Руки делали то, что должно. Поднимали, переворачивали, закрывали глаза тем, кто смотрел в пустоту. Поправляли кимоно там, где это ещё было возможно. Когда он добрался до трупа Хисаши, он замер. Парень лежал под старой сосной, сжимая обломок боккэна. Тот самый, которым сегодня днём пытался повторить его удары. Тот самый, который смотрел на Томиоку с восхищением почти обожанием. Томиока опустился на колено. Сложил руки не молитвенно, а так, как делал перед боем. Помолился, попросил принять эту душу. Потом закрыл Хисаши глаза и продолжил. Химари нашла его через несколько часов. Она смотрела, как Томиока складывал тела слуг ровными рядами, лицами вверх, руки на груди. Там, где не хватало конечностей, он прикрывал обрывками ткани. Там, где лицо было изуродовано, накрывал платком. — Вы… — начала она. Голос сел. — Вы… — Помог, — сказал Томиока, не оборачиваясь. Химари шагнула вперёд. Прошла мимо рядов слуг, мимо лиц, которые стали частью её жизни за восемнадцать лет. И увидела Хисаши. Она рухнула на колени рядом с братом. Обхватила его голову руками, прижалась лбом к его лбу. — Он восхищался вами, Томиока-сан, — сказала она, пытаясь не плакать. Но это было бесполезно. Слёзы текли сами, капали на лицо Хисаши, смешивались с кровью на его щеке. Она взяла его за руку холодную, неподвижную и поцеловала пальцы. Те самые, которыми он махал ей с крыльца. — Прости меня, — прошептала она брату. — Прости, что меня не было рядом. Томиока ушёл, оставив её одну. Химари осталась сидеть среди мёртвых.

***

К вечеру прибыли Какуши. Химари услышала их раньше, чем увидела осторожные шаги, приглушённые голоса, доносившиеся с внутреннего двора. — Господин Томиока, — сказал один, поклонившись. — Отряд прибыл. Томиока кивнул. Какуши переглянулись. Никто не спросил, что им делать. Никто не задал лишних вопросов. Они просто кивнули и двинулись внутрь. Первый седой, с усталыми глазами остановился, увидев Химари. Она всё ещё сидела у трупа брата. Волосы растрёпаны, кимоно в крови. Взгляд пустой направленный сквозь всё, что было перед ней. Какуши привыкли к трупам. За годы работы они видели всё. Расчленённые тела. Выпотрошенные внутренности. Лица, застывшие в крике. Они умели смотреть на мёртвых и не чувствовать ничего. Это была их работа. Но видеть выжившего всегда было тяжелее. Седой замер на мгновение. Его взгляд скользнул по её лицу, и он опустил глаза первым. Не выдержал. — Госпожа, — сказал он тихо. — Примите наши соболезнования. Химари не ответила. Только кивнула. Они прошли внутрь. Молча. Без лишних слов. — Можно? — Голос тихий, женский. Химари не ответила. Не повернула головы. Девушка села сама. Не близкона расстоянии вытянутой руки, оставляя пространство. На ней была форма Какуши, маска спущена на шею, открывая молодое лицо. Она протянула руку и осторожно накрыла ладонь Химари сверху. Не сжала просто положила. Тёплая, сухая ладонь. — Меня зовут Сидзука, — сказала она, пытаясь вывести Химари на разговор. Химари смотрела на их руки чужую и свою. Потом медленно, очень медленно, перевернула ладонь и сжала пальцы Сидзуки. Сжала так, будто боялась, что та исчезнет. — За поместьем есть кладбище, — сказала Химари — Похороните их там. Сидзука кивнула. — Госпожа, — сказала она, помедлив. — Можно я помогу вам отмыть кровь? Химари подняла голову. Посмотрела на свои руки они были в крови. Засохшей, бурой, въевшейся под ногти, в каждую складку кожи. — Я… — начала она. Голос дрогнул. — Я не смогу. — Я помогу, — сказала Сидзука. Химари взяла её руку и поднялась. Ноги подкашивались, колени дрожали, но Сидзука поддержала, придерживая за локоть. Не слишком крепко, не слишком слабо ровно настолько, чтобы Химари чувствовала опору.

***

Томиока стоял у колодца, наблюдая, как Какуши выносят тела. Они работали быстро, чисто, почтительно. Заворачивали в циновки, грузили на телеги, увозили туда, где уже ждали могилы. Никто не суетился, никто не повышал голос. Только шорох циновок, только скрип телег, только редкие команды. Химари не смотрела. Сидзука помогла ей надеть одно из её домашних кимоно то, что осталось в шкафу нетронутым. Простое, тёмно-синее, с серебристыми полевыми цветами на подоле. Сделала низкий пучок аккуратный, гладкий, без единой выбившейся пряди. Когда последняя телега скрылась за поворотом, Томиока подошёл к ней. Солнце садилось. Глициния качалась на ветру, роняя лиловые лепестки в опустевший двор. — Пойдёмте, — сказал Томиока. — Здесь больше нечего делать. Химари открыла глаза. Посмотрела на пустой двор, на сломанные ветки, на следы крови, которые никогда не отмоются до конца. — Вы поклялись маме, — сказала она. — Что не оставите меня. — Я помню, — сказал Томиока. Он протянул ей руку. Ладонью вверх. Химари посмотрела на его ладонь. Потом она посмотрела ему в глаза. И взяла.