С разных сторон

Шум битвы отгремел около часа назад, но лагерь еще гудел, как встревоженный улей. За пологом раздавались стоны раненых воинов и ржание лошадей. Кто-то командовал, кто-то проливал слезы по убитому товарищу или брату. Воздух был густым от запаха железа, пота и горелой травы, которую жгли, чтобы отпугнуть мух от открытых ран. ‎ ‎Пленные суетились, поднося вино и чистое тряпье. Махаон отдавал указания рабам и перевязывал раненых. Воины тащили своих товарищей на спинах. Патрокл двигался как загнанная лошадь — тяжело ступая, спотыкаясь о камни, но не останавливаясь. ‎ ‎На спине он нес Ахиллеса, из плеча которого торчала стрела с зазубренным наконечником, и каждое движение заставляло древко подрагивать, а на брюхе доспеха зияла вмятина. Ахилл дернулся, пытаясь высвободиться, и Патрокл напрягся, удерживая его. ‎ ‎— Поставь меня на землю... — выдохнул Ахилл, его голос прервался, когда Патрокл перешагнул через брошенный щит. — Я полубог в конце концов... ‎ ‎— Заткнись. В тебя колесница врезалась, но нет: «Патрокл, оставь», «Патрокл, я полубог» — а что теперь? Сломал ребра и отхватил стрелу. А теперь ты валяешься на моей спине как мешок зерна. ‎ ‎У полога шатра они заметили Брисеиду, которая собралась уже уйти, только занесла куски чистой ткани и кувшин вина. Патрокл ввалился в палатку, сгибаясь под тяжестью ноши. Ахилла он сгрузил со своей спины на шкуру из грубой овчины, будто тот и впрямь был мешком. ‎ ‎Светловолосый взвыл — скорее от возмущения, чем от боли. Выругался под нос и стукнул кулаком здоровой руки по шкуре. ‎ ‎— Ты будь осторожнее... — прошипел Ахилл, пытаясь сесть. Патрокл уже стоял у входа, оглядываясь на мечущуюся за пологом суету. ‎ ‎— Некогда мне нянчиться с тобой, — бросил Патрокл с интонацией человека, который тащит на себе пол-армии. — Раненых — тьма, а у Махаона только две руки. ‎ ‎Выйдя из шатра, он громко сказал: ‎ ‎— Брисеида, перевяжи его раны. ‎ ‎— Ты шутишь, — сказал он негромко, но его голос звенел как тетива перед выстрелом. А самого Ахилла охватило волнение, которое ему самому было непонятным. Нет, страшно ему явно не было. Он ничего не боялся. Наверное. — Ты серьезно? Оставляешь меня, раненого, с ней? ‎ ‎Ответа он не дождался. Патрокл молча вышел. Растворился в суете, а его голос смешался с клубком из других звуков. ‎ ‎Полог качнулся, и она вошла в палатку. Шаги бесшумные, растрепанные кудри спадали на плечи. В одной руке она держала чистую ткань, а в другой — глиняную плошку, в которую было налито темное густое вино. Брисеида сделала шаг вперед, затем еще один. Подошла близко и села, положив рядом с собой плошку, не спрашивая разрешения и не глядя в его глаза. Взгляд карих глаз скользнул к стреле, торчащей из плеча. Кровь уже запеклась вокруг древка, но все еще сочилась, стекая по руке до кончиков пальцев, смешиваясь с потом и грязью. ‎ ‎В ее глазах не промелькнула жалость или сочувствие, только холодное оценивание и отсутствие интереса. ‎ ‎— Я уберу ее. Не дергайся, — произнесла она ровно. ‎ ‎Она потянулась к его плечу, и в этот момент внутри Ахилла что-то взорвалось. ‎ ‎— Руки убери, женщина! — заорал он. Голос его прозвучал настолько громко, что заставил вздрогнуть кого-то по ту сторону полога. — Патрокл! Позови Махаона! Я царь фтийский! Я полубог! Сын Пелея! Я... ‎ ‎Останавливаться она не собиралась. ‎ ‎Его крик ударил по ушам как волна о скалу. Рука Брисеиды не дрогнула. Она резко перехватила древко правой рукой, а левой прижала ладонь к его плечу, фиксируя рану, и дернула. ‎ ‎Раздался влажный и чавкающий хруст, звук раздирания сырого мяса. Наконечник разрывал мышцы, цепляясь за каждое волокно, как зазубренный крюк за рыбу. Ахилл уже не кричал, а стиснул зубы и зашипел от резкой боли, как раненый зверь. Глухой всхлип сорвался с его губ, но слезы из глаз не потекли. ‎ ‎Алая кровь хлынула наружу. Густая и теплая, она растеклась по плечу, оставляя за собой темную дорожку. Шкура под ним потемнела, впитывая в себя влагу и запах железа вперемешку с потом и запахом трав, которые жгли у входа. ‎ ‎Брисеида времени не теряла. Она взяла плошку с вином, пока он шипел и сжимал кулаки, макнула в нее губку, и ее пальцы — без единой дрожи — принялись за работу. Вино булькнуло, смешиваясь с кровью в мутную жижу. На поверхности кожи свернулись темные хлопья, которые Брисеида вытерла куском чистой ткани. В нос ударил запах уксуса. Она промывала рану, смывая грязь, которую принесла с собой стрела, и делала это так, будто занималась этим всю жизнь. ‎ ‎Она залила рану медом, наложила свежую ткань, плотно прижимая ее ладонью. Пальцы Брисеиды, все еще влажные от вина, скользнули по его коже. Ахилл почувствовал их тепло — контраст с холодом металла и жжением раны. Она затянула узел — аккуратно и ровно. ‎ ‎— Готово, — сказала она, откидываясь назад. — Теперь не напрягай руку. Позовешь, если загноится. ‎ ‎Она поднялась, подобрала грязную ткань и пустую плошку. Брисеида уже развернулась и направилась к выходу, как его голос остановил ее: ‎ ‎— Ты... ‎ ‎Она остановилась. ‎ ‎— И чего ты такая спокойная? — голос Ахилла звучал хрипло. ‎ ‎— А что мне? Плакать? — спросила она ровно. — Сейчас ты пошевелиться не можешь. Можешь только кричать, как раненый кабан, а я только уйду, лишь бы не слышать твоих криков. ‎ ‎— Не забывай, что я могу сделать так, что ты не увидишь света, — сказал он, и в голосе зазвучала сталь, которой он обычно пугал врагов. — Думаешь, я не могу причинить тебе боль? ‎ ‎— Если бы хотел, то давно бы уже это сделал. ‎ ‎— Убирайся! — закричал Ахилл, и в голосе послышалось такое отчаяние, что Брисеида на миг замерла. Не двинулась с места, что и стало последней каплей. Он схватил первое, что попалось под руку, — глиняную плошку, в которой она принесла вино. Посуда просвистела в воздухе и со звоном разбилась о столб у ее плеча. Брисеида вздрогнула. Дернулась, но не побежала. ‎ ‎Она смотрела в его глаза, но не увидела ярости или гнева — возможно, симпатию, да такую сильную, что вынести ее невозможно, а ее объект так и хочется задушить. А это страшнее любой угрозы. Полог качнулся и упал, а от Брисеиды остался только запах трав и оливкового масла — теплый и земляной. Перед ней он всегда был полубогом, врагом и просто капризным юношей, которому всё сходит с рук. Теперь же, когда она ушла, Ахилл мог выдохнуть. Наконец расслабить и опустить плечи. И перед кем он играл эту нелепую роль? Перед собой? ‎ ‎Внутри кипела бушующая пучина, которая то и дело вздымалась густой пеной в его разуме, затапливая всё: гордость и привычную уверенность. ‎ ‎Запах трав и масла постепенно выветрился, смешиваясь с привычным железом и потом. В голове его промелькнула мысль, что не помнит, как выглядит улыбка на лице Брисеиды. «А улыбалась ли она?» Навряд ли. Может, и до плена она была из тех, за чью улыбку надо побороться. ‎ ‎Море пахло солью и водорослями. Тяжелый и влажный воздух путался в ее темных завитках, смешивался с запахом крови, которая въелась в складки пожелтевшего пеплоса. Она сидела на берегу, опершись спиной о валун, и смотрела на темную воду. Волна за волной набегали друг на друга медленно и лениво, издавая приятный шум, будто война их никак не касалась. Плечи Брисеиды расслабились, а грудь опустилась, выпустив воздух вместе с напряжением. В лагере она обычно держалась ровно — ни страха, ни гнева. Ничего, что могло бы спровоцировать. Сейчас же она могла позволить себе прикрыть глаза. ‎ ‎Пальцы ног касались влажного песка — прохладного и мелкого, еще хранящего остатки дневного тепла. Она зарылась пальцами в него, сминая. Ноги поджала к груди, а голову уткнула лбом в колени. Кудрявая копна закрыла ее лицо, а тоска сползла по щеке тонкой дорожкой соли. ‎ ‎Когда-то в детстве она бегала по этому берегу, разбрызгивая воду в разные стороны, пока братья и сестры радостно визжали, смеялась заливисто и громко, пока мать, стоящая на берегу, кричала ей, чтобы не заходила далеко. ‎ ‎Из мыслей ее вытащила волна, которая лизнула ей пальцы. Брисеида не шевельнулась. Замерла, чувствуя, как вода омывает кожу, унося песчинки, оставляя между пальцами пустоту. ‎ ‎— Ты дурак... Хотя и я не лучше, — прошептали ее губы.