Грехи лета

4 глава

След

***

      Церковь ощущалась родным домом для Надин Росс. Впервые она окунулась в веру с головой, когда ей было всего шесть.       В тот день лучезарная девочка с аккуратно завязанными косичками и в скромном коричневом платьишке шла по обочине дороги, напевая глупую песенку. Детские руки хаотично болтались, а тело слегка пританцовывало в такт собственному мотиву. Её как-то не смущали проезжающие мимо машины и едкий запах бензина, который загрязнял воздух. Разум всецело отдавался моменту.       Это был привычный путь к магазину, находящемуся недалеко от дома. Простой ларёк, где детишки могли порадовать себя сладостями и другими сокровищами – начиная от вязаных игрушек и заканчивая машинками на пульте управления, что считалось довольно престижным для их бедного района.       Короткое путешествие имело ясную цель – покупку пушистого зайчика и коробки яиц по просьбе матушки. Последний пункт в списке и вовсе хотелось вычеркнуть. Этот плюшевый друг крутился по телевизору день и ночь, что всё сильнее подогревало желание заполучить его, а потом хвастаться дворовой шпане, дразня и высовывая свой короткий язык.       Все мысли Надин занимал лишь образ новой игрушки. Глаза закрывались от восторга, представляя, как она будет ухаживать за гостем комнаты: кормить, укладывать спать и давать свою же соску, от которой её так долго отучивали.       Щебетание птиц и шум лёгкого ветерка прервал громкий, резкий гул машины, несущейся в сторону девочки.       Удар. Такой неожиданный и такой неправильный.       Все последующие события были смазанными, двоякими. Сквозь приоткрывшиеся веки виднелись быстро сменяющиеся цвета, кажется, красный и синий. Где-то вдалеке доносился приближающийся звук сирены и голос плачущего рядом человека, который испуганно шептал себе под нос:       — Господи, спаси дитя! Помилуй её! — дальше едва слышались неразборчивые фразы на чужом языке: — Ora pro nobis nunc, et in hora mortis nostrae!       Маленькая девочка не чувствовала боли – ничего, кроме едва ощутимых тёплых рук, бережно укрывавших её от всего мира. И это были не человеческие объятия.       Надин моргнула. Из воспоминаний её резко вырвал запах медикаментов, спирта и, конечно же, собственный церковный шлейф. Такой родной, но уже знатно надоевший. Хоть бы разок примерить на себя другие нотки, например, тех же духов Пенелопы, аромат которых постоянно обволакивал их комнату, словно плотное облако.       Кстати, о Пенелопе. Эта девица лежала в одном и том же положении уже несколько часов, отнимая у Надин драгоценное время, которое та могла бы потратить на Бога и любимую церковь. Надоела. Мало того что прервала служение и заставила её отчитываться перед матерью Анной за чужой обморок, так ещё и разрушила привычный ход событий. Всё должно было идти строго по расписанию: подъём, трапеза, служение, потом обед и вечерняя служба. Только теперь в это излюбленный график вписывалось что-то новое: «нудное приглядывание за непутёвой соседкой».       Спина уже затекла, а это означало, что пора сменить мокрую тряпку на лбу Пенелопы. С чего вообще Надин этим занимается? Медсестра справилась бы с этой задачей намного лучше, чем набожная послушница, которая в своей жизни кроме Библии ничего не читала.       Пока она стягивала влажную ткань с лица Пенелопы, взгляд зацепился за умиротворённое выражение чужих губ. Кожа соседки казалась намного бледнее, чем в их первую встречу, но вот что действительно удивляло послушницу – новенькая оставалась такой же дерзкой и неугомонной, даже когда крепко спала.       Встряхнувшись, Надин прогнала все лишние мысли о девушке, что лежала перед ней. Последнее, чего ей хотелось бы сейчас видеть – это горделивое лицо Пенелопы.       Послушница плавно повернулась на носочках и уже готова была уйти, как сзади послышался хриплый голос:       — Бросаешь меня умирать, Росс?       Всё такая же красноречивая и колкая Пенелопа в своём репертуаре. Даже в тяжёлом состоянии она сохраняла характер и стреляла фразами, как из ружья, лишь бы задеть. А может, просто пыталась обратить на себя внимание.       — Ты не умираешь, — коротко возразила Надин. — Обморок, к твоему сведению, не пользуется популярностью в списках смертельных болезней. Так что я вполне имею право покинуть твою скромную палату – с твоего позволения, раз уж ты очнулась.       — Ну и вали, — закатила глаза больная. — Больно надо здесь с тобой лежать. Скука смертная, знаешь ли.       — Впервые с тобой соглашусь, сестра Пенелопа.       — Не называй…       Дверь захлопнулась на полуслове. У неё не было сил обращать внимание на пустые разговоры, которые, к слову, заводились только в присутствии раздражающей соседки. Порой ей казалось, что Пенелопа действует на нервы куда хуже, чем Эбигейл и её приспешницы. Те хотя бы оборачивали свои колкости в красивую обёртку, а не выплевывали их, словно кусок гнилого хлеба, как это делала новенькая.       На самом деле, девушка вышла из палаты не из злости или греховных побуждений насолить Пенелопе. Всё было намного проще: мать Анна приказала Надин сразу явиться к ней, как только её подопечная наконец придёт в себя.       Это означало, что сейчас Надин предстояло выслушивать километровые нотации от настоятельницы и терпеть на себе её тяжёлый, заставляющий губы подрагивать взгляд. Хотя, она могла поклясться: Пенелопу ждала участь намного страшнее, чем обычные напутствия и принудительные извинения перед Господом.       Кабинет встретил послушницу привычным запахом, а мать настоятельница видимо решила проветриться. Видеть её у открытого окна, создающего еле ощутимый сквозняк, было непривычно. Что ещё хуже – она даже не утрудилась повернуться в сторону входящего гостя и молчала. Ни молитвы, ни сурового взгляда. Ничего.       — Вам стоит объяснять, почему поведение во время службы было богохульством? — опасно заговорила женщина напротив. Тело было ровным, как стебель свежей розы, а слова такие же колючие, как её шипы, грозящие поранить одним лишь своим видом.       — Нет, мать Анна.       — Славно, — фраза была отрезана грубо, резко.       Надин знала, что сейчас будет, как только заметила, что настоятельница медленно приближалась к своей тумбочке. Стенки царапались друг от друга, пока та открывала заветный клад.              

***

      Пенелопа чувствовала себя, мягко говоря, паршиво. Она с трудом могла припомнить, чтобы когда-либо раньше падала в обморок. Единственный похожий её опыт – вырубиться на полу после пьянки, напоминая собственным телом чью-то забитую тушу. Губы слегка содрогнулись в слабой ухмылке, когда в памяти всплыла та самая фотка, над которой вся их компания потом смеялась до посинения.       Были же времена. А что сейчас?       Стремный монастырь с кучкой религиозных фанатиков, так теперь она ещё и застряла в этой «больничке». Но на самом деле лазаретом или палатой это помещение можно было назвать с большой натяжкой. Комната почти ничем не отличалась от их с Надин кельи – разве что выглядела чуть светлее и насквозь пропахла медикаментами.       Голова раскалывалась до такой степени, что Пенелопе до безумия хотелось надеть на себя кастрюлю и хорошенько побить по ней половником, лишь бы на секунду унять ноющую боль. А слабость сковывала всё тело, делая мысли о малейшем движении невыносимыми.       Одна только мысль о собственной слабости и беспомощности творила с ней ужасные вещи. Спонтанный план прямо сейчас встать с койки, сигануть в открытое окно и сбежать из этого проклятого места, сверкая пятками, грел душу сильнее любого камина в холодную зиму. Жаль только, что её спохватятся от силы минут через тридцать. Гады.       Следить за временем у Пенелопы не было никакой возможности, разве что соорудить песочные часы из подручных материалов. Отслаивающаяся от стен штукатурка, которую можно использовать вместо песка есть, да и стеклянные колбочки интересных размеров и видов тоже имелись под рукой. В общем-то, ей ничего не мешало.       Она перевела взгляд на дверь, которую совсем недавно захлопнула Надин. Пенелопе трудно было признаться самой себе, что отсутствие святоши в комнате лишь усугубляло ситуацию, добавляя серости и без того гнусному месту.       Да, она провела здесь всего день и не была уверена, что эта прилежная девчонка могла быть единственной кандидаткой на общение. Но одно знала точно: пока что только Надин действительно разжигала в ней ей азарт и поднимала настроение, даже если это с трудом укладывалось в голове.       Такая до жути правильная, набожная, безэмоциональная и скучная, но одновременно сообразительная и, главное, способна съязвить или, что ещё хуже, проигнорировать. Последняя деталь и вовсе заставляла Пенелопу полыхать от гнева. Невозмутимое лицо соседки в те моменты казалось невыносимым.       Дверь резко открылась.       На пороге стояли мать Анна и Надин. Точнее, поза святоши, сжимавшей в руках какой-то непонятный мешочек, буквально кричала о том, что она не собирается задерживаться. Да и её растерянный взгляд не сулил ничего хорошего от этой встречи.       — Слава Иисусу Христу, сестра Пенелопа, — заговорила старшая.       — Слава?.. — удивилась новенькая, приподнимая густую бровь.       Она не выучила ни одного приветствия или прощания, которые мать Анна велела знать назубок. Книжка, которую та кинула ей словно бездомной попрошайке, затерялась где-то в глубине чемодана, да и Пенелопа не спешила её искать. И это было к лучшему.       — Сестра, — нежно проговорила настоятельница, заливаясь в солнечной улыбке. — Кажется, я давала тебе книгу, которую тебе было бы полезно прочитать. Не правда ли?       — Да, мать Анна.       — Так что тебе мешало слиться с божественными речами и познать азы любезности в стенах монастыря?       Пенелопа не нашлась что ответить. На ум приходили только дерзкие речи и ругательства, которые она с разливающимся по телу удовольствием высказала бы, словно молитву, стоящей напротив женщине.       — Я задала вопрос.       — А я прекрасно его услышала.       — Прошу ответить, сестра, моё терпение на исходе.       Пенелопа молчала. Всё, что она могла себе позволить в эту секунду – это маленькое упрямство. Единственным, что спасало её в тот момент и служило символом бунта – безликое молчание.       В глаза бросилось едва заметное изменение в лице стоящей в дверном проёме Надин. Кажется, та что-то предугадывала или уже точно знала, что ждёт соседку. Брови святоши съехались к переносице, глаза прищурились, а губы слились в тонкую линию. Она была напряжена, напугана, и Пенелопа это прекрасно считывала.       — Хорошо.       Мать Анна подошла к новой послушнице вплотную. Пенелопа ощутила исходящий от неё тяжёлый шлейф благовоний и каких-то приторных масел. А ещё у настоятельницы воняло изо рта то ли гнилью, то ли скисшим молоком.       В этот момент в коридоре послышались спешно удаляющиеся шаги, переходящие в бег.       Старческая, морщинистая рука рывком взметнулась и влепила Пенелопе жгучую пощёчину, от которой щека мгновенно загорелась красным пламенем.       Глазные яблоки готовы были выпрыгнуть из век, а рот даже приоткрылся от шока. Она могла ожидать чего угодно: драить туалеты до конца своих дней, стирать грязное бельё других послушниц две недели или даже подтирать задницы всем этим фанатичкам – это было привычным сценарием монастырского наказания. Но только не насилие и не эта сраная унизительная пощёчина.       — Почему ослушалась?       Молчание – и тут же последующий удар.       — Спрашиваю ещё раз. Почему ты меня ослушалась?       Ничего не изменилось. Все те же действия. Пенелопа перестала считать, сколько раз мать Анна её ударила, а собственную щёку уже попросту не чувствовала. Единственное, что удерживало её на месте – нежелание уступать тирану и сдаваться.       Но в какой-то момент тело всё-таки подвело её.       — Я отложила прочтение на завтра, простите, — прозвучал чужой, дрожащий голос.       — Простить тебя может только Бог, милая моя.       Её рука потянулась к горящей щеке подопечной. Настоятельница мягко гладила красную кожу, выводила на ней узоры и мнимо жалела «поле боя», в которое минуту назад сама же неистово и беспощадно пускала снаряды. Жалко только, что у Пенелопы не было доспехов.       — Сегодня ночью будешь очищаться в церкви, — со своей привычной нежностью выпалила мать Анна. — Твой обморок плохо повлиял на нашу службу.       Взгляд Пенелопы сверлил женщину напротив. Казалось, ещё чуть-чуть и мать Анна расплавится под ним, словно слизь.       — Я поняла, мать Анна.       — Бог тебя обязательно простит, поверь мне.       «Пошла нахер ты и твой Бог».       Ладони Пенелопы сжались в кулаки.       Мать Анна уже направилась к выходу. Плечи новенькой тут же расслабились, и она наконец позволила себе опереться о спинку кровати. Боже, какое облегчение принесло это простое действие – уход чужого человека. Хотя, можно ли назвать настоятельницу человеком?       Но, как назло, чудовище замерло у самого выхода.       — Надин пойдёт с тобой.       Комнатку заполнил накипающий, томный вдох Пенелопы и удаляющиеся шаги.