Кафель
23 июня 2026 г., 20:03
Примечания:
я снова в строю. приятного прочтения!
3 глава
Кафель
Путь в столовую сопровождали тишина и спешащие послушницы. Пару раз Пенелопа даже столкнулась с кем-то плечами, но язвительные уколы прерывала Надин, извиняясь за соседку. Ночная бессонница потихоньку давала о себе знать. Пенелопа уставилась в тарелку с кашей. Мерзость. Субстанция чем-то напоминала клейстер, а картину прекрасно дополнял чёрствый кусок серого хлеба, которым можно было бы настучать святоше по голове, чтобы та перестала читать глупые молитвы. Серьёзно, даже перед завтраком Надин что-то бормотала себе под нос – и это выводило из себя. Перед глазами уже всплыла сцена, как та в виде надоедливого комара вечно пищит у неё под ухом, пока сама Пенелопа носится за ней с мухобойкой. «О, Господь наш, услышь меня и наполни мой стакан виски-колой вместо горького чая». Пенелопа ухмыльнулась. Силы воли хватило только на то, чтобы удержать шутку в голове, а не выпалить её при всех. Признаться честно, даже это было достижением. Взгляд невольно прошёлся по присутствующим. Все были одинаковые с головы до ног, если не приглядываться. Одни и те же блузки, крепко завязанные платки и юбки, подчёркивающие талию. У неё даже появились сомнения: точно ли она попала в женский монастырь, а не в лабораторию, где людей в пробирках выращивают? Пока Пенелопа ковыряла мерзкое подобие пищи, её внимание привлекли стены столовой. Всё никак не покидало ощущение, что в этом месте абсолютно всем плевать на генеральную уборку. Сначала мрачная каморка с отвратительным освещением и противными запахами, а теперь – воздух, пропитанный многолетней пылью, которая щекотала нос, и облезлые стены. О, этот грязно-белый бетон сдавливал так, что Пенелопа чувствовала себя в самом центре митингующей толпы, несмотря на очевидный простор зала. Обстановка вокруг не была перегружена деталями, но глубокий вдох сделать не давала. Всё это забирало краски жизни. Голова отказывалась даже думать о том, что происходит с людьми, которые живут в этой тюрьме годами. Но к счастью, это не про неё. Она свалит отсюда в конце лета и, широко улыбаясь, ткнёт средним пальцем в лицо всем этим затворникам. Погружённая в размышления Пенелопа всё это время вдалбливала ложку в тарелку. Издаваемый при этом звук, который нарушал тишину зала, её саму совершенно не смущал. — Ради Бога, прекрати, — прошептала Надин, — или тебя оставят без завтрака. — Плевать. Этой жижей всё равно не наемся. Пенелопа рывком отодвинула от себя тарелку. От одного лишь хлюпающего звука каши подкатывало желание снова сидеть в обнимку с толчком, как в старые добрые на типичных школьно-алкогольных вечеринках. К несчастью для неё, Надин проигнорировала этот жест. Опять. Она даже бровью не повела, сучка, просто отвернулась, поджимая свои сухие губы. Ещё бы ей было не плевать на намечающуюся голодовку новой соседки. Пенелопа коротко усмехнулась. Завтрак прервал колокол, заставивший инстинктивно сморщиться от оглушительного звона. Либо все вокруг были глухими, либо могли слышать только послания Бога, иначе не объяснишь их каменные лица . Зрелище было такое: единое резкое движение – и все стояли как по стойке смирно. Пенелопа опешила и оказалась единственной, кто сидел на месте, а через пару секунд она почувствовала хлёсткий удар ладони, который заставил выгнуться в спине. По телу пробежали мурашки, а лицо выглядело так, будто сейчас взорвётся от гнева. Настрой был… неутешительным. Ей так и хотелось вырвать все волосы твари, посмевшей её ударить, но весь пыл унял один суровый взгляд пожилой послушницы. Он же и поднял Пенелопу с места, но глаза она не опустила. Женщина, уверенно выходящая у неё из-за спины в центр зала, была знакомой – мать Анна. В глазах каждой послушницы она была особенной. В их взглядах бурлила смесь из уважения, любви и холодного страха. — Благодарим Тебя, всемогущий Боже, за все благодеяния Твои; Ты живешь и царствуешь во веки веков. Эхом прозвучал отклик общины: — Аминь! — Соблаговоли, Господи, даровать всем благодетелям нашим ради имени Твоего жизнь вечную. — Аминь! — Души верных по милосердию Божию да покоятся в мире. — Аминь! Это было не простой молитвой. Мать Анна будто пробовала каждое своё слово на вкус: смаковала, выплёвывала и снова пережёвывала. Интонация мягкая, певучая, немного театральная. Казалось, она каждый день часами репетировала перед зеркалом из раза в раз, день и ночь. А возгласы послушниц лишь добавляли ей уверенности. Когда голос затих, община плавно направилась к выходу, напоминая стройный рой муравьёв. — И куда мы? — шёпотом спросила Пенелопа. Вопрос был задан в пустоту – не Надин и не кому-либо ещё, но неожиданно сзади послышался незнакомый, насмешливый голос. — Мать Анна не выдала тебе расписание, сестра Пенелопа? «Всё-таки не глухие», — пронеслось в мыслях. Девушка обернулась на звук и встретилась глазами с незнакомкой. Сзади шла пухлая девчонка с ярко-пылающими щеками, которые уж очень туго сдавливал платок. Интересные методы похудения, однако. В отличие от Надин, у этой особы ни один волосок не выбивался наружу. Видимо, выскочка или ещё кто похуже. Хотя… нет. Эти сощуренные глаза и ужасное подобие улыбки говорили обо всём без слов. Вот стерва. Пенелопа даже подумать не могла, что в таких местах они существуют. Но раз уж на то пошло, она не позволит помыкать собой какой-то дуре с нехваткой внимания. — Нет, но зато выдала платок по размеру, — Пенелопа бурила её пристальным взглядом. — Поделиться? Спереди послышался тяжёлый вздох Надин, а прежде уверенная в себе послушница сзади начала с силой теребить край голового убора. Двух зайцев одним выстрелом. Ответ на вопрос не потребовался. Улица встретила послушниц слепящими лучами. Был ли это выход в рай или объятия Божьи, Пенелопа не могла сказать точно, но надежда ускользнула так же быстро, как и появилась. У неё не было сил возмущаться или удивляться. Это место уже ничего не спасёт. Оно грязное, лицемерное и совершенно не святое, каким пыталось казаться. А ведь она помнила, как впервые вошла в это внушительное здание. Тогда каждый уголок пространства пах свечами, и в эту смесь отлично вписывались древесные ноты. Да, не самый изысканный запах, но приятный, успокаивающий. Присутствие Иисуса и правда ощущалось во всём: в воздухе, в деревянных крестах, наполняющих комнату, в старых иконах и фресках. Главный зал напоминал чей-то холст, несущий многолетнюю историю. На мгновенье идея остаться здесь на пару месяцев перестала пугать. Всё выглядело так... величественно, дорого и свято одновременно. Но она оказалась не готова к тому, что увидит, переступив порог между прежней жизнью и новой – школой и монастырём. Все ожидания, ощущения, что она испытывала от одного лишь взгляда на фасад, с треском разбились о суровые, холодные стены изнутри. Кресты уже не украшали, иконы мешали, а фрески ничего не дополняли. Всё вокруг было пустым. Никакого величия, никакой божественности – только отчаяние. Задний двор не сильно отличался от мрачных видов самого монастыря. Смотреть на пожухлые кусты и комки мха под ногами не доставляло никакого удовольствия, что уж говорить о старой, покосившейся церквушке напротив выхода. Зевая, Пенелопа настраивала себя на самое унылое зрелище и следовала за толпой. На входе каждую из послушниц обязывали кланяться и креститься. Со всех сторон слышались тихие молитвы: — Аминь… Церковь выглядела очень скромно по сравнению с роскошными храмами, которые Пенелопа рассматривала на картинках в интернете. Просто интерес, не более. Скамейки выстроились в два ровных ряда, разделённые расписным ковром, а в середине зала находился Он – распятый Иисус Христос. При одном лишь взгляде на святую фигуру тело тряслось, а дыхание прихватывало. Пенелопа физически ощущала его взгляд на себе. Он читал её медленно, вдумчиво, аккуратно перелистывая страницы, словно книгу. Она не верила в Бога, но желание отряхнуться настойчиво преследовало её. Атмосфера в зале создавала ощущение Его недавнего присутствия, будто мать Анна перед подъёмом лично обсуждала с Ним дела божественные: обстановку на небесах, распоряжения на сегодняшний день и, конечно же, будет ли проявлена милость к общине. Пенелопа не знала, что должно было произойти дальше. Голову посещала лишь одна мысль – сбежать. Это место буквально душило её, заставляя всё время поправлять воротник блузки. Пытаясь отвлечься от ощущения посторонних взглядов, она заметила, как «муравьиный рой» выстроился в полумесяц, и она вместе с ними. Послушницы ожидали начала службы. Мать Анна плавно направилась в центр зала с толстой книгой в руках. Края были сильно потёрты, да и выглядела она побитой жизнью. Пенелопа бы не удивилась, если бы после каждого служения из неё выпадало по странице. — Слава Иисусу Христу! — воскликнула проводящая. — Во веки веков! Аминь! Церковь наполнилась цельным хором – все исполняли какую-то песню или молитву, разобрать было сложно. Пенелопа не понимала ни единого слова. Всё вокруг было чужое: их голоса, их молитвы, их лица. Воздух перестал насыщать лёгкие, а глаза слипались. Пенелопа пыталась сделать глубокий вздох, прогнать ощущения удушья, но вместо облегчения накатывала лишь тошнота из-за сраного запаха ладана и чей-то потной блузки. «Блять...». То ли хотелось улечься спать прямо посреди служения, то ли упасть замертво – она уже не разбирала. Чувства и мысли смешивались в единое целое, голова кружилась, а сама Пенелопа шаталась, даже не пытаясь удержаться на месте. Наверное, только сам Бог удерживал её на ногах в тот момент. — Ты опять за своё? — пролетело где-то в воздухе. Разум уже не мог различать голоса, что уж говорить о лицах. Голова стоявшей рядом послушницы плыла и двоилась. Какая-то смесь из черт матери и приставучей Надин Росс. — Отвали… — промямлила Пенелопа. Девушка рядом цыкнула и аккуратно завела руку за талию соседки, пытаясь удержать. — Всё нормально? Ты бледная. Тело не выдержало и рухнуло на холодный кафель. Единственное, что успело откликнуться в теряющемся сознании Пенелопы, – это то, как единый хор общины сменился тишиной.
