Игрушечник

Дождь хлещет по стеклам небоскреба в Бангкоке, превращая огни ночного города в размытые, неоновые пятна. Внутри роскошного пентхауса Тана Винчая стоит тяжелый, металлический запах — смесь крови, дорогого парфюма и страха. Тело бизнесмена лежит на персидском ковре, широко раскинув руки. Его костюм стоивший больше, чем годовая зарплата рядового полицейского, теперь обагрен темными пятнами. Фрин Сароча Чанкимха переступает порог, её туфли глухо стучат по мраморному полу. Её взгляд — острый, как скальпель — скользит по комнате. Воздух здесь густой, влажный, наэлектризованный. — Госпожа прокурор, — подходит к ней старший офицер, вытирая пот со лба платком. Он выглядит бледным, — Это... это жестоко. Даже для нас. Фрин молча проходит мимо него и останавливается над телом. Тан Винчай мертв, его лицо застыло в гримасе ужаса, но это не то, что привлекает её внимание. Её взгляд опускается ниже, туда, где между ног жертвы зияет пустота. Половой орган отрезан с хирургической точностью. Края кожи ровные, почти не кровоточат — убийца знал, что делал, и действовал быстро. — Снова, — произносит Фрин, её голос низкий, спокойный, но в нём звучат стальные нотки. — Он вернулся. Офицер сглатывает, его кадык дергается. — Вы думаете... это тот самый? — Посмотрите на стол, — Фрин указывает рукой. На мраморной стойке бара, среди недопитого виски и разбросанных документов, сидит игрушечный медведь. Он выглядит нелепо, коричневая шерсть, бантик на шее, в лапах записка с акуратным почерком «За грех нужно дорого платить» стеклянные глаза медведя смотрят прямо на Фрин. Это подпись. Прокурор чувствует, как по её спине пробегают мурашки, но её лицо остается каменным. — Это его визитная карточка, — продолжает она, делая шаг к медведю, — Игрушечник которого мы ищем уже два года. Думали, он уехал из Бангкока или умер. Ошибались. Она поворачивается к полицейским, которые стоят у входа, переминаясь с ноги на ногу. — Оцепите периметр. Никаких журналистов. Никаких утечек. Если пресса узнает про медведя до того, как мы успеем что-то сделать, я лично повешу ваши значки на стену. Офицеры кивают и разбегаются, радуясь возможности покинуть эту комнату, пропитанную смертью. Фрин остается одна. Она смотрит на отрезанный член жертвы, брошенный рядом с телом как трофей, и чувствует прилив холодной ярости. Игрушечник играет с ними. Он хитер, он неуловим, и каждый раз, когда кто-то думает, что поймал его за хвост, тот исчезает, оставляя после себя только трупы и игрушки. Два дня спустя. Офис Фрин завален папками, воздух кондиционирован до холода, но прокурор всё равно чувствует жар. В дверь стучат. Не вежливо, а настойчиво. — Войдите, — бросает она, не отрывая глаз от фотографий с места преступления. Входит Ребекка Армстронг. Фрин видела её по телевизору — известная журналистка, с острым языком и невероятной красотой Ребекка выглядит впечатляюще. Её блузка слегка расстегнута, а юбка плотно обтягивает бедра, подчеркивая каждую линию её ног. Она пахнет дорогими духами и чем-то сладким, похожим на ваниль. — Госпожа прокурор, — Ребекка улыбается, её губы яркие, влажные. — Я знаю, вы заняты. Но дело Тана Винчая... это то, о чем говорит весь Бангкок. Фрин откидывается в кресле, скрещивая руки на груди. Ей не нравится эта навязчивая сексуальность, которая исходит от журналистки. — У меня нет времени для интервью, мисс Армстронг. Уходите. — Я здесь не ради интервью, — Ребекка подходит ближе, её каблуки стучат по полу. Она опирается руками на край стола Фрин, наклоняясь вперед. Из этого угла Фрин видит глубокий вырез её блузки. — Я здесь, чтобы помочь. У меня есть связи, о которых вы даже не подозреваете. Люди на улице говорят то, что боится сказать ваша полиция. Фрин поднимает бровь. — И что вы предлагаете? — Партнерство, — Ребекка выпрямляется, её язык пробегает по нижней губе, оставляя её блестящей. — Я даю вам информацию, вы даете мне... эксклюзив. Мы поймаем этого ублюдка вместе. Фрин смотрит на неё. В глазах Ребекки горит огонь, и что-то еще. Что-то голодное. Прокурор чувствует, как между её ног, под плотной тканью брюк, возникает легкое, но настойчивое тепло. Она кивает. — Хорошо. Но если вы мне помешаете, я разрушу вашу карьеру так, что вы не сможете даже продавать газеты на углу. Ребекка смеется, звук низкий и грудной. — Договорились. Следующие две недели проходят в размытом калейдоскопе событий. Они видятся почти каждый день. Ребекка появляется в офисе Фрин с утра, принося два стакана горячего, кофе. Её пальцы иногда случайно касаются пальцев Фрин при передаче стакана, и каждый раз прокурор чувствует искру, словно электричество, пробегающее под кожей. Ребекка ухаживает. Это не просто цветы — это огромные букеты которые заполняют кабинет Фрин сладким, ароматом. Это обеды, доставленные из лучших ресторанов, которые они едят вместе, сидя на краю стола, их колени соприкасаются под ним. Фрин замечает детали. То, как Ребекка наклоняется над картой города, её волосы падают на лицо, открывая изящную шею. То, как журналистка смотрит на неё, когда думает, что Фрин не замечает, — её глаза темнеют, зрачки расширяются, она буквально пожирает Фрин взглядом, скользя по её губам, по ключицам, задерживаясь на груди прокурора, стянутой строгой рубашкой. Их расследование продвигается. Ребекка находит свидетелей, которые боятся говорить с полицией, но доверяют известному лицу. Они проводят ночи, разбирая показания, сидя так близко, что Фрин чувствует тепло тела Ребекки. Пахнет от неё всё так же — ванилью и чем-то мускусным, возбуждающим. Фрин ловит себя на том, что думает не о убийце, а о том, каково бы было запустить пальцы в волосы Ребекки, каково бы было ощутить вес её груди в своих ладонях. Ребекка теряет голову. Это очевидно. Её ухаживания становятся смелее. Она приносит Фрин шоколад, кормя её с рук, играючи касаясь губ прокурора кончиками своих пальцев. Она находит поводы, чтобы коснуться плеча Фрин, поправить воротник. Вечер. Дождь снова барабанит по окнам квартиры Фрин, но внутри тепло и тихо. Ребекка здесь, она сидит на диване, её ноги поджаты под себя, юбка задралась, обнажая полные, гладкие бедра, обтянутые тонкими черными чулками. На столе — вино и папки с делом. Фрин только что вышла из душа, на ней домашняя одежда — свободная футболка и короткие шорты. Её волосы мокрые, капли воды скатываются по шее, исчезая под тканью. Она чувствует себя уязвимой, но в то же время возбужденной. Напряжение между ними висит в воздухе, плотное и осязаемое, как дым. — Знаешь, — говорит Ребекка, ставя бокал на стол. Она поворачивается к Фрин, её взгляд прикован к мокрым волосам прокурора. — Мы отлично работаем вместе. — Да, — отвечает Фрин, садясь на диван рядом с ней. Расстояние между ними минимально. Она чувствует жар, исходящий от тела Ребекки. — Ты... ты очень помогла. Ребекка не отводит взгляд. Она медленно поднимает руку, её пальцы касаются щеки Фрин. Кожа журналистки горячая, нежная. Фрин замирает, её дыхание перехватывает. — Я не хочу только работать, Фрин, — шепчет Ребекка. Её голос дрожит. Внезапно она наклоняется. Губы касаются губ Фрин. Сначала это мягко, почти вопросительно, но затем давление усиливается. Ребекка целует её жадно, страстно, её язык проникает внутрь, исследуя, пробуя на вкус. Фрин чувствует вкус вина и ванили. Её руки сами собой поднимаются, они впиваются в волосы Ребекки, притягивая её ближе. Грудь Ребекки прижимается к груди Фрин, и прокурор чувствует, как её соски затвердевают, впиваясь в ткань футболки. Между ног Фрин разливается жар, её киска намокает, пульсируя в такт сердцебиению. Она слышит тихий стон Ребекки, чувствует, как та прижимает бедро к её лобку, создавая нужное трение. Это больше, чем просто поцелуй. Это взрыв. Это дни сдерживаемого голода, выплеснувшиеся наружу. Ребекка отрывается, её дыхание сбито, губы припухшие, красные. Она смотрит в глаза Фрин, и в этом взгляде читается чистое, животное желание. — Я хотела сделать это с того момента, как увидела тебя в твоем офисе, — выдыхает Ребекка, её рука скользит по шее Фрин вниз, к ключице, пальцы цепляются за край футболки, готовые сорвать её.