Традиционный десерт

Эндрю размышляет о традициях. Фу, нет — не совсем так. Это не то слово, которое он часто использует, даже в собственной голове, но оно подходит, и отрицать это было бы глупо, пусть всё и звучит как вырезка из журнала «Американская домохозяйка» — статья о традиционных семейных ужинах на Рождество или подобная бурда. Традиция — это что-то, что повторяется с намерением, что-то, что создаётся сознательно и поддерживается несколькими людьми, так что да — у них с Нилом есть уже несколько, и это не просто привычки, а маленький оплот предсказуемости в жизни, которая на самом деле довольно редко бывает предсказуемой. Завтраки под спортивный канал, когда они живут в одной квартире: кофе, налитый до половины кружки, потому что Эндрю всё равно доверху зальёт его молоком, и апельсиновый сок, который Нил пьёт прямо из пачки, как дикарь, которым он и является. Споры о том, кто будет вытирать посуду, лишённые настоящей злости, потому что оба знают, что в итоге Нил будет мыть, а Эндрю — стоять рядом, опираясь бедром о столешницу, и делать вид, что он здесь просто так, и скорее мешать, чем действительно протирать тарелки. Небольшие летние путешествия тоже подходят. Это началось ещё в колледже, когда Нил — с тем же упрямством, с каким он делал всё, что имело для него значение, — решил потратить несколько недель на поиск их с матерью старых тайников. Эндрю до сих пор не уверен, было ли это попыткой закрыть гештальт, разобраться с призраками прошлого или просто поводом уехать куда-то вдвоём, потому что Нил, как всегда, захотел взять Эндрю с собой, а Эндрю, как всегда, поддался ему. Это был короткий, неловкий, скомканный во всех смыслах рывок на побережье — попытки Нила не впадать в панику каждый раз, когда пляж был слишком близко или когда кто-то слишком долго смотрел на них в закусочной; грубые руки Эндрю, всегда находящие способ удержать его в настоящем моменте, по какой-то причине успокаивая Нила, а не пугая. Эндрю может воспроизвести те дни лишь урывками, если не напрягать память специально: мокрая галька под ногами — гладкая, холодная, скользкая, волны набегают на берег с монотонным шипением, и Нил стоит по щиколотку в воде, не двигаясь, глядя на горизонт; солнечные ожоги на плечах Нила, которые он отказывался мазать кремом; металлические ячейки в странных местах — на полузаброшенных вокзалах и мотелях, — и закопанные под корнями ящики с оружием, которое так и осталось похороненным там. Тесные постели в дешёвых мотелях, где они лежали друг напротив друга — ещё не способные спать на одной кровати, не готовые к тому, чтобы касаться друг друга без немедленной искры желания или волны испуганного отвращения, которое всё ещё накатывало на Эндрю при слишком близком контакте с чужой кожей, — и Эндрю тогда часто просто смотрел. Смотрел, как замедляется дыхание Нила — сначала рваное, сбитое дневной дорогой и напряжением, потом всё более глубокое и ровное, — как расслабляются мышцы лица, уходят морщинки между бровей, разглаживается вечная складка у рта, как трепещут его веки в быстром сне, и пушистые ресницы отбрасывают на щёки тонкие, почти невидимые тени. Тогда Эндрю часто думал о том, насколько это короткий миг, о том, что он всё ещё не доверял тому факту, что Нил остаётся. Эндрю действительно долго боялся проснуться среди ночи, протянуть руку и обнаружить пустую, остывшую простыню, смятую подушку и никаких следов того, что кто-то вообще был рядом. Наблюдение — самое интимное, что Эндрю мог позволить себе на тот момент. Их сопровождал запах сырости, въевшийся в ковры и занавески, в одежду, которую они не успевали как следует просушить; стены такие тонкие, что слышно, как за стеной кто-то смотрит бейсбол, — глухой голос комментатора, редкие всплески криков, жужжание старого вентилятора, который никто толком не выключал, вероятно, несколько лет. Им было едва ли по двадцать тогда, но с тех пор каждое лето, когда тренерский штаб распускает их на волю до августа — они собирают сумки и уезжают вдвоём. Сейчас им по двадцать шесть — Эндрю скоро двадцать семь, — и всё немного иначе, будто сдвинулось, обрело другие очертания, другую, менее острую форму. Теперь путешествия — это не попытка сбежать, не поиск чего-то и не способ проверить друг друга на прочность. Первые годы были именно этим, конечно, но теперь это просто их жизнь. Та её версия, которую они оба построили за пределами корта, за пределами тренировок и пресс-конференций, и о которой Эндрю никогда не думал слишком долго, считая всё это слишком эфемерным, слишком хрупким, чтобы считать за возможный исход. И вот, чем же он занимается? Развлекается, как сказала бы Би. Берёт себе отпуск. В этом году они выбрали юг — медленное, ленивое движение через несколько штатов, без строгого маршрута, без бронирований за месяц вперёд, оба слишком непривередливые, чтобы беспокоиться о таких вещах. Мотели, закусочные с облупившейся краской на вывесках, просёлочные дороги, которые петляют между кукурузными полями и старыми фермами, бесконечные просторы за окном, радиостанции, которые ловятся всё хуже по мере удаления от городов и превращают музыку в белый шум с редкими проблесками мелодии. Июньское солнце здесь яростное, белое, как раскалённый металл, и к полудню воздух дрожит над асфальтом, создавая миражи — лужи воды, которых нет, озёра, исчезающие при приближении. Эндрю обычно ненавидит жару — ненавидит пот, стекающий по вискам сразу после душа, ненавидит липкую кожу и ощущение, что даже ветер из открытого окна машины не приносит облегчения, — но он любит то, что происходит после заката. Когда мир остывает, когда можно дышать полной грудью и вдыхать запах чистой кожи Нила на фоне сырой, прохладной мотельной постели, когда можно путать пальцы в его всё ещё влажных после душа волосах, лежать в одной кровати, выставив колено так, чтобы оно мелькало у Нила перед лицом, мешая смотреть любимый стикбол, — до тех пор, пока Нил не сдаётся и не нависает над Эндрю, заслоняя собой экран, вцеловывая его в матрас. Этим вечером, к сожалению, привычные планы слегка сбиваются. Стиральная машина в их мотеле сломана — мёртвая, как придорожный камень, — и администратор, ленивый тип в заляпанной кофе рубашке, только разводит руками, когда они узнают об этом в последний день, собрав все вещи в кучу и пропустив объявление, вывешенное на стойке регистрации. Ремонт будет только в среду, а до среды ещё три дня, и у них мало того что заканчиваются чистые вещи — ну, у Эндрю заканчиваются, потому что Нил фанат ручной стирки и предпочитает плескаться в раковине, — так ещё и задерживаться в мотеле они не собирались. Общественная прачечная в незнакомом городе — это не то, что Эндрю выбрал бы в качестве досуга добровольно, но есть и один плюс: она круглосуточная, что даёт им возможность прийти поздно ночью, когда июньский солнцепёк сменяется относительной прохладой, а поток людей иссякает до нуля. Эндрю освобождён от толпы, от случайных прикосновений чужих локтей, от запаха чужих порошков и чужого пота. Благо. Когда они добираются, прачечная оказывается именно такой, какой он её представлял: небольшое прямоугольное помещение с панорамным стеклом и стеклянной дверью, заляпанной отпечатками пальцев на уровне ручки. Свет здесь искусственный, неоново-голубой, розовый и тусклый — он окрашивает всё в яркие оттенки, от чего кожа Эндрю под этим светом кажется почти прозрачной, а веснушки Нила — серыми, будто припорошёнными пылью. На голой стене у входа, над автоматом с порошком и кондиционером, косо висит радужный флаг — приклеенный скотчем, с одним оторвавшимся уголком, выцветший по верхнему краю, где в него годами било солнце из стеклянной двери — гордость и всё такое. Вдоль дальней стены выстроены стиральные и сушильные машины в два яруса, ухоженные, хотя и старые, с облупившимися кое-где кнопками и треснувшими ручками, но работающие явно лучше, чем руки Эндрю. По центру, деля пространство пополам, стоит ещё один ряд — машинки спина к спине, так что между рядами остаётся узкий проход, достаточно широкий, чтобы можно было стоять, но недостаточно — чтобы чувствовать себя свободно. Воздух здесь плотный, влажный от испарений стирального порошка и горячей воды, пропитанный запахом кондиционера для белья — химически-цветочным, приторным, цепляющимся за нёбо и оседающим на языке сладковатой плёнкой. Вентиляторы под потолком вращаются медленно, со скрипом, но толку от них почти нет: они только перемешивают горячий воздух, не остужая его, гоняя по помещению одни и те же запахи. Где-то в углу подтекает кран, и ритмичный звук капель добавляется к общему шуму машин, смешиваясь с гулом центрифуги и плеском воды в барабане, создавая странный, завораживающий ритм. С другой стороны, от кое-чего — кое-кого — Эндрю не освобождён никогда. Нил сидит на стиральной машине в центральном ряду, спиной ко входу, прямо напротив той, где крутится их с Эндрю одежда. Садиться на машины, наверное, запрещено — на стене висит выцветшая табличка с правилами, и третий пункт явно не одобряет использование техники в качестве мебели, — но Нилу плевать, особенно когда они совершенно одни. Он, как и полагается, следит то за машинкой, то за Эндрю, стоящим сбоку от него и подпирающим плечом сушилку. Нил возвышается над ним — не слишком сильно, но достаточно, чтобы Эндрю чувствовал себя под наблюдением, даже не глядя на Нила. Одежда Нила этим вечером — впрочем, как и во многие другие — преступление против здравого смысла и общественного приличия. Шорты неприлично короткие, из мягкой, многократно стираной ткани, которая обтягивает его тело и заканчивается значительно выше середины бедра, открывая взгляду длинные, жилистые ноги с выгоревшими на солнце золотистыми волосками и парой свежих царапин на колене. Шорты выцвели до неопределённого цвета — не то серые, не то голубые, — и протёрлись на сгибах, там, где ткань тоньше всего, до почти прозрачного состояния, определенно для испытания нервов Эндрю. Футболка ещё хуже: отвратительно огромная, растянутая на вороте настолько, что почти сползает с одного плеча, обнажая острый изгиб ключицы, явно на несколько размеров больше, чем нужно, с номером Мэтта на груди — буквы потрескались и пошли пузырями от времени, но Нил отказывается её выбрасывать. Он украл её у Бойда года три назад — или ему подарили, Эндрю не уверен, — и с тех пор она кочует из одного дома Нила в другой, переживая все переезды, все стирки, все летние поездки. Нил безостановочно раскачивает ногами. Скрещенные в лодыжках, они двигаются в каком-то своём ритме — не в такт машинам, не в такт каплям из подтекающего крана, а в такт его собственному нетерпению, его постоянному, почти незаметному со стороны беспокойству, которое почти никогда не покидает его полностью. На нём отвратительно серо-коричневые от пыли носки — они были белыми когда-то давно, но долгие прогулки по просёлочным дорогам и пыльным тропам сделали своё дело, и теперь этот цвет уже не отстирать ничем. Сандалии неаккуратно сброшены на пол и лежат там, перевёрнутые, одна на другой. Он смотрит на табло стиральной машины напротив, будто наблюдение за тем, как одежда вращается в мыльной воде, может быть по-настоящему увлекательным занятием. Эндрю знает этот взгляд. Расфокусированный, слегка отсутствующий — Нил не столько смотрит на бельё, сколько думает о чём-то своём, используя крутящийся барабан как точку опоры для рассеянного внимания, как якорь, не дающий мыслям разбрестись слишком далеко. Зато ничто не мешает его ногам. Каждые четыре взмаха — иногда пять, когда Нил сбивается с ритма или делает это нарочно, — носок его ноги слегка задевает бок Эндрю. Прикосновение почти невесомое, едва ощутимое сквозь тонкую ткань майки, но раз от раза оно становится чуть более настойчивым, задирая край майки Эндрю — сначала на сантиметр, потом на два, потом обнажается полоска бледной кожи над поясом джинсовых шорт. В прикосновении нет случайности, как бы старательно Нил ни изображал обратное. Эндрю упорно притворяется, что не замечает. Он смотрит в телефон — прокручивает ленту новостей, не вчитываясь, не запоминая ни слова, просто чтобы занять глаза и сделать вид, что происходящее где-то на уровне его бедра ему совершенно безразлично. Носок Нила снова задевает его бок — на этот раз чуть выше, почти касаясь рёбер, скользя по самой границе между тканью и голой кожей. Эндрю фыркает и упирает в Нила взгляд, приподняв бровь. Нил не реагирует, продолжает смотреть на стиральную машину напротив, но теперь его нога меняет траекторию: вместо коротких, прерывистых касаний она начинает двигаться медленнее, скользя по боку Эндрю снизу вверх, от выступающей тазовой косточки до нижнего ребра. Пальцы ног проезжаются выше, скользят по рёбрам, задирая майку следом, открывая широкую полосу бледной кожи, резко контрастирующей с неровно загорелыми руками, что кажется почти вызывающей под неоновым светом прачечной. Эндрю перехватывает его ногу ладонью поперёк стопы. Под пальцами — твёрдые косточки, тонкие сухожилия, живое тепло, пульсирующее в такт сердцу Нила где-то на другом конце этого длинного тела. Он дёргает стопу в свою сторону — не сильно, но достаточно, чтобы обозначить предупреждение. Нил почти не реагирует: его нога не сопротивляется, но и не отстраняется, остаётся лежать в ладони Эндрю, тёплая и расслабленная, а лицо остаётся всё тем же — отстранённо-заинтересованным, будто он действительно изучает цикл полоскания. Но уголок его губ едва заметно подрагивает, частично скрытый ладонью, на которую он опирает подбородок, и Эндрю прекрасно знает, как выглядит на лице Нила наглое довольство, даже не видя его целиком. — Чего ты добиваешься? — спрашивает Эндрю. Голос звучит ровно, почти скучающе, но пальцы всё ещё держат стопу Нила, посылая в мозг странный, противоречивый сигнал — одновременно и предупреждение, и приглашение. Эндрю не убирает руку. Нил изысканно приподнимает одну бровь — та снова разрослась по краям, пушистая и светлая от солнца, но, слава богу, не сросшаяся в центре. Этот жест — целиком украденный у самого Эндрю много лет назад, — выглядит на лице Нила особенно нагло, и он пользуется этим, пока Эндрю тихо ненавидит то, насколько хорошо это выражение на нём смотрится. Эндрю сжимает его ногу ещё раз, и Нил наконец перестаёт притворяться, что смотрит на стиральную машину. Он мычит в ответ — короткий выдох, в котором слышится одновременно и согласие, и вызов, которому Эндрю пока не хочет давать определение, — и склоняется вперёд, упирая локти в собственные колени. Теперь его лицо находится на одной линии с лицом Эндрю, так близко, что можно разглядеть каждую веснушку на переносице, каждую выгоревшую ресничку, каждую микроскопическую трещинку на обветренных губах, крошечную царапину на подбородке — небось опять задел веткой во время пробежки. Глаза Нила в небесно-неоновом свете кажутся особенно яркими — почти химическими, как подсвеченная изнутри вода в бассейне, как светящийся планктон, который они видели на ночном пляже. — Мы одни, — отвечает Нил. Ну, это не ответ на вопрос Эндрю. Это ответ на какой-то его собственный вопрос, ответ на что-то, что Нил уже решил для себя, и теперь просто сообщает Эндрю результат. Голос Нила звучит тихо, но в пустом помещении прачечной, где единственная конкуренция — гул машин, ритмичный плеск воды в барабанах и скрип вентиляторов под потолком, каждое слово слышно идеально чётко. И то, как он это произносит — что-то другое, что-то с привкусом предвкушения, с лёгким понижением тона на последнем слоге, — заставляет воздух между ними сгуститься, стать плотнее, тяжелее, будто кто-то медленно выкручивает ручку влажности. — Я не это спросил, — противится Эндрю. Он отпускает ногу Нила, подходит ближе, становясь сбоку от него, скрещивает руки на груди и смотрит Нилу прямо в лицо. Может быть, Эндрю намеренно напрягает бицепсы, когда меняет позу, а может быть, и нет — но Нил всё равно мелькает глазами вниз, на руки Эндрю, и обводит их взглядом — от запястья до локтя, до голого плеча, по выступающим венам, по всем тем линиям и изгибам, которые видел уже тысячи раз, — будто это что-то невероятно интересное, будто его тянет какая-то сила, которой он и не пытается сопротивляться. Странно, что для Нила так оно и есть. Эндрю всё ещё не совсем понимает, чем является ориентация Нила. Не в смысле — ему трудно принять, нет, с этим как раз всё просто. Ему трудно осознать саму концепцию, саму идею того, что влечение может работать иначе, чем у него. Для Эндрю всегда существовала довольно чёткая, чёрно-белая картина: ему нравилось трахать мужчин, ему не нравились женщины, и на этом всё. Никаких условий, никаких дополнительных требований, никакой эмоциональной связи, которая должна предшествовать желанию. Никакой идеи о том, что мужчина должен защищать его, или любить его, или обеспечивать его, или делать что-то ещё, чтобы Эндрю хотел его. Нет — ему просто нравились члены. В том числе — член Нила. Нил же... Всё усложнялось тем, что Нилу большую часть времени было абсолютно плевать на рамки и ярлыки. Если для Эндрю чёткое обозначение являлось способом установить ясность, определить границы, разложить мир по полочкам — пусть даже эти полочки существовали только у него в голове, — то для Нила это было скорее ограничением, очередным сводом правил, которые кто-то придумал за него. Поэтому он никогда не интересовался, гей он, би или пан, никогда не искал себе определения, никогда не чувствовал в этом потребности. Но как бы это ни надоедало Эндрю, именно ему было любопытно — как и всё в Ниле, как и всегда, когда дело касалось этого конкретного человека, — его мозг, устроенный совершенно иначе, чем у Эндрю; его реакции; его способы чувствовать и думать; его внутренняя логика, которая имела свою причудливую структуру; его сбитый и перекошенный моральный компас, идеально сопоставимый с Эндрю. Не найдя ответов в библиотеке — он честно пытался, но психологическая литература кампуса оказалась удручающе гетеронормативной, — Эндрю отправился прямиком в интернет изучать форумы, статьи, блоги, исповеди незнакомцев, которые описывали свой опыт. Все виды фриковатых извращенцев, среди которых, по-видимому, был и Нил. Нил, в свою очередь, интересовался тем, что интересно Эндрю, а потому он оказался достаточно послушным, чтобы помочь разобраться в том, насколько определение «демисексуальность» ему подходит. Эндрю довольно явно помнит тот разговор — на втором курсе, в общежитии, с ноутбуком Кевина, беспечно оставленным им на растерзание. Нил сидел на подоконнике, скрестив ноги, и слушал, как Эндрю зачитывает ему абзацы с какого-то форума, кивал, когда узнавал себя в этих словах. Итак, ещё на втором курсе они выяснили, что Нил — демисексуален. И всё же — спустя сколько, четыре года? — Эндрю не совсем понимает эту идею. Ему самому не нужно доверять, чтобы хотеть. Ему нужно не испытывать отвращения — и уже это почти невозможно большую часть его жизни, но не суть. Нилу же нужно всё то, что Эндрю никогда не думал, что способен дать, способен заставить почувствовать. Он, конечно, пытался — в каком-то смысле обеспечивал безопасность своей семье, Кевину, — но никогда и никому не считывал это как что-то положительное, в отличие от Нила. И при этом Нил очевидно абсолютно моногамен — потому что как бы он ни доверял Лисам за годы совместной игры, как бы ни был близок с Мэттом или Дэн, как бы ни обожал Эллисон, хотеть он может только Эндрю, будто это простая данность, такая же неподвижная и несомненная, как тот факт, что у Нила голубые глаза, а у Эндрю — проблемы с самоконтролем, когда дело касается одного конкретного рыжего засранца. Эндрю может не понимать того, как это работает в голове Нила, но он видел подтверждение — ни один и ни два раза, — так что... Нил тычет кончиком носка в грудь Эндрю — прямо над солнечным сплетением, — и Эндрю вздрагивает, когда прикосновение выдёргивает его из рефлексии. — О чём ты думаешь? — спрашивает Нил. — О чём думаешь ты? — передразнивает Эндрю. Нил, конечно, не обращает внимание на напускное недовольство Эндрю. Вместо того чтобы отступить, Нил откидывается назад, упираясь ладонями в крышку стиральной машины позади себя, и вытягивается в длинную, красивую дугу — линия от бёдер до горла, плавная и натянутая, как тетива. Загорелая кожа в вырезе растянутой футболки кажется почти бронзовой под неоновым светом, контрастируя с выгоревшей тканью; кадык дёргается при глотке — одно короткое, едва уловимое движение, которое Эндрю замечает краем глаза и которое почему-то отпечатывается у него где-то в солнечном сплетении. Нил оглядывается назад, через плечо, на большое тёмное окно позади них, и Эндрю рефлекторно смотрит тоже. Вход в прачечную удобно скрыт дворами и находится в переулке — с улицы его почти не видно, только маленькая неоновая вывеска над дверью, тускло горящая розовым и фиолетовым, и её свет отражается в лужах на асфальте, оставшихся после короткого вечернего дождя. Все магазины и закусочные вокруг уже закрылись, их вывески потухли, витрины затянуты металлическими жалюзи, и улица выглядит непроглядной — ни фонарей, ни света из чужих окон, ни проезжающих машин, только плотная темнота южной ночи. Она жмётся к стеклу входной двери, превращает окно в зеркало: в нём отражаются их с Нилом фигуры, размытые, немного искажённые рябью старого стекла. Двое мужчин в пустой прачечной глубокой ночью, затерянные в незнакомом городе, о существовании которого они не вспомнят через пару дней, отрезанные от всего мира прямоугольником света посреди чёрного ничто. — Ну, — осторожно начинает Нил, и в его голосе слышится та особенная интонация, с которой он всегда начинает разговоры, способные свернуть куда угодно. Его голос звучит тихо, интимно, Эндрю приходится слегка наклониться вперёд, чтобы расслышать. Нил переводит взгляд от отражения обратно на Эндрю, и в глазах его — та самая смесь дерзости и открытости, которая всегда выбивает у Эндрю почву из-под ног. — Я уже сказал тебе, что думаю только о том, что мы сейчас совсем одни. Эндрю приподнимает брови в притворном удивлении и оглядывается по сторонам — намеренно медленно, демонстративно, обводя взглядом пустые ряды стиральных машин. Весь этот спектакль занимает секунды три-четыре, не больше, но Нил закатывает глаза на эту показуху и спрыгивает с машинки. Его ступни только наполовину попадают в сандалии, так что он тратит мгновение, чтобы поправить обувь носком ноги, а после делает шаг к Эндрю — ровно один шаг, но его достаточно, чтобы сократить то ничтожное расстояние, что ещё оставалось между ними. Эндрю инстинктивно отступает назад, но позади него — стиральная машина, копчик касается холодного металлического края, и отступать больше некуда. Нил пользуется этим движением — он сдвигает Эндрю так, что теперь он стоит лицом к Нилу и стиральным машинам, спиной к тёмному стеклу. — Мне нравится, что мы одни, — вкрадчиво говорит Нил. Голос у него низкий, грудной, и он звучит так близко, что Эндрю чувствует не только слова, но и само дыхание: тёплое, влажное, пахнущее той самой ужасной ягодной жвачкой, которую один бог знает как можно жевать, не чувствуя тошноты от приторной сладости. Эндрю ненавидит эту жвачку — химическую, с запахом, который въедается в одежду и остаётся на губах Нила ещё долго после того, как тот её выплюнет. Сейчас, в горячем воздухе прачечной, в двух сантиметрах от его собственного рта, этот запах почему-то заставляет горло Эндрю пересохнуть. — Я всё время думаю о том, что здесь нет надоедливых соседей, — продолжает Нил, и одна его ладонь ложится на стиральную машину справа от Эндрю, а вторая — слева, запирая его в клетку из рук. Клетка, впрочем, символическая: Эндрю знает, как легко ему было бы выбраться, но он не двигается. — Думаю о том, что стирка ещё очень, о-очень долгая, — Нил наклоняется ближе, и его нос почти касается виска Эндрю, скользит вдоль линии роста волос, и каждое слово теперь впечатывается горячим дыханием прямо в кожу, — и мы могли бы... Он не заканчивает фразу, но это и не нужно — Эндрю уже сдаётся, капитулирует, поднимает белый флаг, и наконец поворачивается, целуя его, впиваясь своими губами в болтливый рот Нила, сминая слова, которые тот ещё не успел произнести. Пальцы сами находят путь — по плечу Нила, минуя ткань, по шее, где под кожей бьётся учащённый пульс, и выше, в отросшие волосы на затылке, прочёсывая их, чуть сжимая, наматывая пряди на костяшки. Под подушечками пальцев — остатки влаги после душа, который они по очереди приняли в мотеле: напор оставлял желать лучшего, вода то обжигала, то становилась ледяной без всякого предупреждения, но всё равно смывала с кожи усталость и дорожную пыль, оставляя после себя только чистое, влажное тепло. Разжигание их поцелуя происходит где-то на краю сознания Эндрю — урывками, между одним движением губ и следующим, в те короткие промежутки, когда они оба отстраняются ровно настолько, чтобы втянуть воздух, и снова сталкиваются ртами, влажными и горячими. Эндрю думает — снова, в который раз, с той же бессильной ясностью, которая накатывает на него в самые неподходящие моменты, — о том, что Нил, вероятно, не понимает до конца, не осознаёт, насколько сильно Эндрю одержим им, зависим от него. Насколько это только Нил — только он, после всех, кто мог бы быть, — и как много для Эндрю значит то, что их выбор был именно таким. Он наверняка не осознает, как много жара собирается и пульсирует в животе Эндрю, как этот жар никуда не девается, не рассеивается, не слабеет, будто все эти годы только подбрасывают топливо в костёр, который Эндрю когда-то отказывался замечать, а теперь не сможет потушить, даже если захочет. О боже, как же сильно Эндрю его ненавидит. Нил невольно подаётся бёдрами вперёд, когда Эндрю кусает его нижнюю губу — не сильно, но достаточно, чтобы оставить след, чтобы вырвать у Нила тот самый короткий, сдавленный выдох, который Эндрю научился узнавать среди сотен других звуков, и сдавленные «Да», «Ещё» и «Эндрю», адресованные вглубь Эндрю. Его твёрдый член, практически не сдерживаемый тонкой тканью шорт, неловко упирается Эндрю в мошонку — даже через слои одежды ощущение слишком острое и внезапное, так что Эндрю выдыхает сквозь зубы, слишком шумно для тесного помещения, где каждый звук отражается от кафельных стен. — Прости, — начинает оправдываться Нил, отстраняясь ровно настолько, чтобы встретиться взглядом, и в его глазах — та самая смесь смущения и голода, которая всегда выбивает Эндрю из колеи. Эндрю не даёт ему закончить. Рука на затылке Нила сжимается сильнее, притягивая его обратно, прижимая его лоб к своему, одновременно с тем, как он делает движение бёдрами вверх — резкое, намеренное, сталкивая их друг с другом даже сквозь небольшой дискомфорт от грубой ткани, даже сквозь неправильный угол, который к огромному сожалению Эндрю не даёт достаточного трения. Нил коротко стонет, отдаваясь реверберацией у Эндрю где-то в основании позвоночника, посылая волну мурашек вверх, до самого затылка, до кончиков пальцев ног. — Заткнись, — говорит ему Эндрю, не имея в виду ничего конкретного, ничего, что можно было бы перевести на нормальный язык. Нил, что ожидаемо, никогда не затыкается, и сейчас из его горла вырывается что-то среднее между смешком и стоном, какой-то сбитый, влажный звук, который невозможно классифицировать. Он делает несколько быстрых, почти отчаянных движений бёдрами — вперёд, назад, вперёд, находя ритм, который не является ритмом, а просто хаотичной потребностью в трении, в давлении, в большем контакте, — и одновременно с этим выцеловывает угол челюсти Эндрю, затем линию под скулой, где кожа тоньше и чувствительнее, затем шею, задерживаясь на том месте, где пульс бьётся особенно громко и часто. Губы Нила горячие и влажные, язык оставляет дорожки, которые тут же холодеют на воздухе, и этот контраст — жар рта и прохлада испаряющейся слюны — заставляет Эндрю вздрагивать каждый раз. Колени Эндрю нелепо подкашиваются — он ненавидит это, ненавидит, как его тело предаёт его, реагируя на Нила с той же безоговорочностью, с какой подсолнух поворачивается к солнцу, с какой прилив следует за луной, с какой все эти дурацкие метафоры, которые он никогда бы не стал использовать, описывают то, что с ним происходит, — и всё же он, блять, обожает то, как кровь бежит по его венам прямо здесь, с Нилом. Вокруг становится жарко — не та внешняя жара, которая идёт от стиральных машин и июньской ночи за окном, не та, что можно снять с себя вместе с одеждой, а внутренняя, поднимающаяся откуда-то из глубины желудка и расходящаяся по всему телу волнами, от паха к груди, от груди к горлу. Дыхание сбивается от очередного удачного скольжения — их бёдра двигаются в каком-то сбитом, хаотичном ритме, и одежды определённо слишком много, слишком жарко, слишком тесно, и ткань трётся о кожу там, где кожа уже слишком чувствительная, слишком разгорячённая, и Эндрю уже тянется к поясу шорт Нила, когда — Шум машины приближается снаружи. Эндрю замирает. Его пальцы, уже подцепившие резинку и начавшие тянуть её вниз, останавливаются на полпути, застывают в воздухе, и вторая рука рефлекторно оттягивает Нила за волосы — резче, чем он намеревался, резче, чем следовало бы. Сомкнутые на коже шеи зубы Нила скользят, цепляются, оставляя красную полосу, которая завтра превратится в синяк, — но Эндрю даже не замечает укуса, потому что всё его внимание сосредоточено на звуке снаружи. Он откидывает голову назад, свешиваясь над корпусом стиральной машины, и пытается разглядеть в окно — решат ли их навестить? Случайная машина проезжает мимо, едва осветив переулок фарами — короткая вспышка жёлтого света проходит по стеклу входной двери, на мгновение высвечивая каждый отпечаток пальцев, каждую каплю воды на кафеле, — и исчезает. Звук двигателя растворяется где-то за поворотом, поглощённый темнотой, и через несколько секунд тишина прачечной возвращается. Эндрю выдыхает — длинно, с присвистом, позволяя напряжению в плечах немного схлынуть, хотя сердце всё ещё колотится слишком сильно. Как бы ни была свободна Америка и как бы ни был популярен месяц прайда, Эндрю не настолько оптимистичен, чтобы верить, что в мире нет придурков, которым не насрать на то, кто и с кем трахается. Он усвоил этот урок задолго до того, как встретил Нила, и ни один радужный флаг не способен переубедить его сейчас. Он поворачивает голову вперёд, рассматривая Нила. Покрасневшие скулы и шея — румянец пробивается сквозь золотистый загар, делая кожу почти медной в резком неоновом свете ламп, и Эндрю может разглядеть отдельные веснушки, которые обычно сливаются в общий фон. Воротник футболки смят и сдвинут в сторону, оголяя полосу солнечного ожога на плече — красную, шелушащуюся, — потому что Нил отрицает существование SPF с упрямством, достойным лучшего применения. Волосы растрёпаны — стараниями самого Эндрю, — и несколько рыжих прядей прилипли ко лбу, потемневшие от пота, завивающиеся в мелкие колечки. — Я не думаю, — шепчет Нил, и его голос всё ещё звучит хрипло и низко, — что кому-то нужно стирать вещи в два ночи. Эндрю цокает, потому что — ну, они-то здесь. Ничто не отменяет того факта, что любой может заявиться сюда в любой момент — такой же турист с внезапно сломавшейся стиральной машиной, или местный житель, работающий в ночную смену, или просто случайный прохожий. Шанс, конечно, ничтожно мал, но Эндрю не особо любит полагаться на случай. — Ладно, ладно, — бормочет Нил, и в его голосе проскальзывает что-то примирительное, хотя глаза остаются всё теми же голодными, с расширенными зрачками. — Хочешь тогда последить за окном, мм? Эндрю не сразу понимает, о чём, чёрт возьми, речь. Его мозг всё ещё перерабатывает выброс адреналина от проехавшей машины, всё ещё пытается совместить два противоречащих друг другу импульса — желание и осторожность, — и смысл слов Нила доходит до него с задержкой в несколько секунд, как звук от далёкого взрыва. А когда доходит — ладонь Нила уже подталкивает его, в бок и в бок, настойчиво, со смесью нежности и нетерпения, которую Нил проявляет только в такие моменты, — вынуждая развернуться спиной к Нилу, лицом к входной двери, пахом к краю стиральной машины. — Хорошо? — уточняет Нил, и его голос звучит прямо над ухом, тёплый и вибрирующий, слишком близко, чтобы думать о чём-то ещё, кроме этого голоса. Он склоняется над Эндрю — тот чувствует жар чужого тела всей спиной, от лопаток до поясницы, каждой мышцей, каждым позвонком, каждым сантиметром кожи, которая внезапно становится в десять раз чувствительнее, чем была минуту назад, — и Эндрю отчётливо слышит сердцебиение Нила. Оно отдаётся в позвоночник: быстрое, неровное, оглушительно громкое, как барабанная дробь, как пульс в висках после стычки на корте, как что-то первобытное и неконтролируемое, что невозможно заглушить ни шумом стиральных машин, ни собственным сбитым дыханием. — Чего ты хочешь, Нил? — спрашивает Эндрю, поворачивая голову вбок, так что его щека касается гладкого подбородка Нила без привычной щетины, потому что Нил имел совесть побриться с утра, так что кожа всё ещё сохраняет ту особенную мягкость. Нил кладёт ладонь на его бок — медленно, давая Эндрю время отстраниться, время сказать «нет», время передумать, хотя оба знают, что он не собирается отказывать, — и его пальцы находят едва заметную выемку над тазовой костью, ложатся на нее идеально, будто выемка была создана специально для ладони Нила. Нил сжимает пальцы, а затем скользит ниже, по самой косточке, вниз, по тёплой коже живота, и кончик его пальца ныряет под резинку шорт. — Я бы хотел вылизать тебя, — говорит Нил, и в его голосе ни капли колебания, только голая, откровенная честность желания, наконец получившего возможность быть озвученным. — Я бы хотел, чтобы ты кончил мне в рот. Эндрю прерывисто выдыхает — воздух вырывается из его лёгких резким толчком, будто кто-то ударил его под дых, выбив весь кислород разом. Картинка, которую рисуют слова Нила, встаёт перед глазами мгновенно и ярко, как вспышка молнии: Нил на коленях, на холодном кафельном полу, его распухшие от поцелуев губы, его язык — широкий и влажный, — его горло, которое принимает Эндрю целиком, без остатка, без колебаний. Эндрю не успевает выбросить эту картинку из головы — да и не хочет, если честно, — а Нил уже упирается бёдрами в его задницу, и твёрдый член, всё ещё запертый в тонкой ткани шорт, вжимается между ягодиц Эндрю. Даже через слои одежды это прикосновение посылает электрический разряд вверх, прямо в основание черепа, туда, где рождаются все мысли и где они сейчас дружно отключаются. Одновременно с этим ладонь Нила надавливает на тазовую кость Эндрю, прижимая его ближе, заставляя прогнуться сильнее, так что грудная клетка почти ложится на холодный металл стиральной машины. — Ну так, — сипло проговаривает Эндрю, и его голос звучит ниже, чем он бы хотел, с той хрипотцой, которая появляется только в такие моменты, когда контроль ускользает, когда слова становятся вторичными, — что тебя останавливает? Нилу не нужно большего разрешения. Он звонко чмокает Эндрю в основание роста волос на затылке и быстро отодвигается, немного двигая назад и Эндрю тоже. Эндрю слышит, как Нил опускается на пол позади него: тихий шорох ткани, когда колени касаются кафеля, лёгкий скрип резиновой подошвы сандалий, его дыхание — горячее, участившееся, неровное, — обдувающее голые колени Эндрю, поднимающееся выше, к бёдрам. Эндрю невольно задумывается о том, насколько тщательно он вымылся в душе мотеля, — и решает, что несколько дней дороги заставили его откисать в ванной достаточно долго, да и перспектива остаться с Нилом в кровати была достаточно убедительной, так что... Нил стягивает его шорты и бельё вниз одним движением — ткань скользит по бёдрам, собирается складками у щиколоток. Эндрю остаётся стоять — с выставленной напоказ задницей и членом, который тут же оказывается на свободе: тяжёлый, налитой кровью, с уже влажной, блестящей в неоновом свете головкой, подрагивающей в такт пульсу. Теперь прохладный по ощущениям воздух прачечной касается разгорячённой кожи там, где только что была ткань, — и от этого контраста по телу пробегает дрожь, от ягодиц до плеч, от плеч до кончиков пальцев, всё ещё вцепившихся в металлический край. Как бы ни было сильно желание, сначала Эндрю всё равно чувствует поцелуй в ягодицу: мягко, почти невесомо, будто Нил всё ещё спрашивает разрешения. Затем — в складочку под ней, там, где ягодица переходит в бедро, а сразу за этим Нил кусает то же место — зубы смыкаются на коже, оставляя след, который завтра исчезнет, растворится на бледной коже. Его пальцы скользят между ног Эндрю, по внутренней стороне коленей, немного раздвигая их, заставляя Эндрю расставить ноги шире, открыться больше, отдать себя полностью. Прохладные пальцы проходят выше, по бедрам и по мошонке — кожа там мгновенно поджимается от контраста температур, — пока Нил осторожно перекатывает яйца в ладони. Затем Нил длинным, медленным движением проводит ладонью по всей длине члена Эндрю — от основания до головки, сжимая пальцы ровно настолько, чтобы выдавить каплю предэякулята, которая собирается на кончике и блестит в неоновом свете. Нил размазывает её пальцами при движении вниз, обратно к основанию, делая кожу скользкой и влажной, а его губы снова находят бедро Эндрю, и на этот раз он кусает сильнее — так что Эндрю шипит сквозь зубы, вздрагивая от смеси боли и удовольствия, от того, как нервные окончания путаются в сигналах, не зная, что посылать в мозг. — Нил, ты... — начинает Эндрю, но именно в этот момент язык Нила широко проходит от яиц вверх, к копчику, одним долгим, влажным движением, которое заставляет Эндрю забыть все слова, которые он собирался сказать, все мысли, которые крутились в голове секунду назад, всё, что не является этой точкой соприкосновения между ними. Его тело реагирует раньше, чем мозг успевает обработать ощущение: спина выгибается сама собой, прогибаясь в пояснице так глубоко, как позволяет позвоночник, пальцы вцепляются в край стиральной машины с такой силой, что костяшки белеют, ногти скребут по металлу, и из горла вырывается надрывный, сдавленный вздох — слишком громкий на его вкус. Одновременно с этим стиральная машина за их спинами переключает режим — короткий электронный писк, затем механический щелчок, затем новый, более интенсивный ритм вращения барабана, наполняющий помещение низким гулом и плеском воды, — и Эндрю отчаянно надеется, что этот шум заглушил его голос. Нил довольно мычит в его кожу — Эндрю чувствует вибрацию этого звука прямо там, где язык соприкасается с телом, — и облизывает снова, сжимая основание члена Эндрю пальцами, создавая двойное ощущение, от которого у Эндрю темнеет в глазах, а воздух в лёгких заканчивается быстрее, чем он успевает вдохнуть. Дальше всё спускается на уровень ниже, перекрывается дымкой, сотканной из ощущений и звуков, из влажных щелчков языка о кожу, из сбитого дыхания и пульса, который стучит в ушах, заглушая всё остальное. Нил облизывает его глубоко, сначала смачивая вход, лишь цепляя его кончиком языка — дразня, пробуя, не проникая внутрь, заставляя мышцы трепетать в ожидании, — а после слегка проталкивает язык, и мышцы Эндрю поддаются: расслабленные, горячие, помнящие это ощущение по десяткам других ночей, но никогда не привыкающие к нему до конца. Ладони Нила держат его ягодицы, разводя их в стороны, открывая его полностью, без остатка, без возможности спрятаться или отстраниться, а большой палец одной руки надавливает на чувствительную кожу рядом с языком, растягивая её, делая проникновение глубже, шире, невыносимо полным. Язык Нила двигается внутри всё глубже, выписывая круги и спирали, буквы какого-то несуществующего алфавита, который Эндрю не может расшифровать, и он дрожит так сильно, что ему приходится опереться локтями на стиральную машину, уткнуться лбом в собственные скрещенные руки и просто дышать — рвано, прерывисто, захлёбываясь воздухом. — Эй, — раздаётся за его спиной, и Эндрю выдаёт лишь сдавленное «м-мм» в ответ, не способный сформулировать ничего более членораздельного, — ты следишь за дверью, а? Эндрю приподнимает лицо сквозь удушающее удовольствие — веки тяжёлые, взгляд плывёт, ресницы слиплись от влаги, — и видит себя в окне. Отражение размытое, тёмное, едва различимое — единственный источник света позади, так что его собственное лицо тонет в тенях, и черты смазываются, как на плохой фотографии, как на картине, написанной акварелью по мокрой бумаге. Но у него богатая фантазия, и он прекрасно понимает, насколько выебанным и откровенно пошлым выглядит сейчас: приспущенные до щиколоток шорты, прогнутая спина, широко расставленные ноги, голова, упавшая на руки, пальцы, судорожно вцепившиеся в край стиральной машины, побелевшие костяшки, и Нил позади — на коленях, с лицом, прижатым к его заднице, мокрые, чавкающие, влажные звуки языка, скользящего по коже и проталкивающегося внутрь, — звуки, от которых у Эндрю горят уши, но член всё равно наливается ещё больше. Одна рука Нила снова спускается к основанию и продолжает дрочить Эндрю — идеально совпадая с движениями толкающегося внутрь языка, быстрее и быстрее, ладонь скользит по влажной коже с тем самым мокрым, непристойным звуком, — а вторая рука скользит под яйца, и пальцы надавливают на шов, на точку за мошонкой, где простата отзывается на внешнее давление, где нервы собраны в тугой узел, от чего каждое прикосновение отдаётся волной удовольствия, расходящейся по всему телу. Нил нажимает расслабленными пальцами, одновременно проталкивая язык глубже и сжимая член Эндрю в кольце пальцев, и это тройное ощущение едва ли не заставляет Эндрю всхлипнуть — он так чертовски близко к грани — так невыносимо, мучительно близко, что перед глазами плывут цветные пятна, а бёдра начинают двигаться сами: вперёд, в руку Нила, и назад, на его язык, и Эндрю уже не уверен, хочет ли он сбежать от этой интенсивности или насадиться глубже, раствориться в ней полностью, позволить ей проглотить его целиком. Стоит Эндрю только подумать о приближающейся разрядке — только ощутить первые признаки того, как удовольствие начинает скручиваться в тугую спираль внизу живота, — как Нил, будучи откровенным мудаком, отрывается от него с громким, влажным хлопком. Звук такой неприличный, такой откровенный, что в любом другом контексте Эндрю был бы смущён, но сейчас он может только хватать ртом воздух, когда Нил отстраняется и разворачивает его к себе, придерживая за бёдра, за тазовые косточки. Колени Эндрю предательски подкашиваются, мышцы ног дрожат от напряжения, от долгого стояния в неудобной позе, от того, что кровь отлила от конечностей и собралась в паху, и ему приходится опереться на стиральную машину позади, вцепиться в её край, чтобы не сползти на пол прямо к ногам Нила — не то чтобы Нил был против. Нил всё ещё на коленях перед ним — покрасневший, взъерошенный, с абсолютно пьяными от желания глазами, и это зрелище лучше, чем любая фантазия, лучше, чем всё, что Эндрю мог бы себе представить. Его зрачки расширены настолько, что голубая радужка превратилась в тонкий ободок, едва заметный под неоновыми лампами; губы Нила распухли, блестят от слюны, подбородок мокрый и сияет в резком свете. На шортах Нила — тёмное влажное пятно, расползающееся по тонкой ткани, и Эндрю требуется секунда, чтобы понять, что Нил настолько возбуждён, что протекает сквозь одежду, даже не прикасаясь к себе, не думая о собственном удовольствии, — и от этого осознания его собственный член, капающий и красный, дёргается в воздухе, всего в нескольких сантиметрах от губ Нила. Рука Нила пробирается к основанию члена Эндрю, придерживая его у самого корня — пальцы смыкаются вокруг напряжённой плоти, направляя, — пока сам Нил облизывает свои губы, собирая с них остатки слюны, широко открывает рот и заглатывает член Эндрю наполовину одним движением — глубоко, до стенки горла, — от чего Эндрю почти сгибается пополам, вцепляясь одной рукой в стиральную машину, чувствуя, как холодный металл впивается в ладонь, а второй — в волосы Нила, наматывая пряди на пальцы, сжимая их у самых корней, наконец не сдерживая полноценный стон, который вырывается из самой глубины груди, при ощущении жара и влаги рта Нила, обхватывающего его со всех сторон, обволакивающего. Нил стонет в ответ — вибрация его стона проходит по всей длине члена Эндрю, от головки до основания, от основания до мошонки, рассыпаясь по нервным окончаниям, как электрический разряд, как искры от костра, разлетающиеся в ночное небо, — и это ощущение настолько ошеломляющее, что Эндрю на секунду замирает, забывая, как дышать, забывая, как звучит собственное имя, забывая всё, что не является Нилом. Но Нил не останавливается — жестокий к перегрузу ощущений Эндрю, безжалостный к его дрожащим коленям и сбитому дыханию, — его руки цепляются за бёдра Эндрю, пальцы впиваются под ягодицы, в мягкую плоть, оставляя там полумесяцы от ногтей, и он притягивает его ближе, заставляя податься вперёд, и насаживается глубже, заглатывая член до самого основания, так что нос упирается в лобок Эндрю, в короткие светлые волоски, а слюна течёт из уголка его рта тонкой, блестящей струйкой, собираясь на подбородке. Он глотает вокруг — Эндрю чувствует, как стенки горла сжимаются, ритмично обхватывая головку, массируя её, сдавливая ровно настолько, чтобы балансировать на грани между удовольствием и болью, — и это почти слишком, почти невыносимо, почти за гранью того, что можно выдержать, не развалившись на куски прямо здесь. — Нил, Нил, Нил... — лепечет Эндрю, и это единственное слово, которое осталось в его словаре, единственное, что его мозг ещё способен производить, чтобы предупредить, чтобы дать Нилу шанс отстраниться. Его мозг отключился где-то на середине первого движения языка, и всё, что осталось, — это имя, повторяемое снова и снова, как молитва, как заклинание, как единственная точка опоры в мире, который сузился до рта и горла вокруг его члена. Эндрю очень старается не жмуриться, желая видеть лицо Нила — влажные глаза со слипшимися, потемневшими от влаги ресницами, голубую радужку, почти полностью поглощённую чёрными зрачками, растянутые вокруг него губы, покрасневшие и распухшие, — но когда ладонь Нила пробирается между ног Эндрю, перебирает яйца, а затем снова надавливает на шов за ними, ту самую точку, где всё ещё чувствуется фантомное эхо его языка, где нервные окончания гудят от переизбытка стимуляции, Эндрю приходится удерживать себя уже от того, чтобы просто не выебать рот Нила, не толкнуться вперёд так сильно и глубоко, как требует его тело. Пальцы Нила скользят выше, к расслабленному, мокрому от слюны кольцу мышц, и Нил проникает внутрь — всего на фалангу, но в сочетании с тем, как он глотает, как трётся носом о лобок Эндрю, как мычит вокруг, как вибрирует его горло, сжимающееся вокруг головки, — этого, чёрт возьми, достаточно. Эндрю кончает с именем Нила на губах — его пальцы сжимаются в волосах так крепко, что, должно быть, делают больно, удерживая его голову на месте, и он чувствует, как сперма толчками изливается прямо в горло Нила, пульсирующими волнами, одна за другой, а Нил сглатывает, снова и снова, не останавливаясь ни на секунду, принимая всё до последней капли. Кости Эндрю пустеют — из них вымывается всё, что делало их твёрдыми, и они наполняются невесомым газом, гелием легче кислорода, и на несколько бесконечных секунд он зависает где-то между собственным телом и люминесцентными лампами под потолком, между ритмичным гулом и оглушительной тишиной в собственной голове. Когда он приходит в себя, первое, что он делает, — отрывает Нила от своего слишком чувствительного члена, уже размягчающегося во рту Нила, и теперь каждое прикосновение языка ощущается как разряд тока — почти боль, слишком острая для только что пережитого оргазма. Он собирает слюну и остатки спермы с губ Нила и рушится перед ним на колени, неловко стаскивая с ног шорты и белье, не заботясь о том, как жёстко кафель встречает его кости, и целует его, слизывая собственный вкус с его губ. Он засовывает влажную от слюны и спермы руку под отвратительные шорты Нила, под резинку, которая впивается в запястье, и кусает Нила за нижнюю губу одновременно сжимая его твёрдый, мокрый от предэякулята член, такой горячий, что, кажется, обжигает ладонь. Он вытаскивает из-под шорт только головку — влажную, багровую, красиво блестящую в неоновом свете, — оставляя всю остальную длину запертой в тесной ткани. — Ты невыносим, — хрипит Эндрю, выдыхая это своё абсолютно не оригинальное мнение прямо в приоткрытый рот Нила, впитывая его ответный стон, — ты просто, блять, ужас моей жизни, Нил, — продолжает Эндрю под аккомпанемент раскручивающейся всё громче стиральной машины, вошедшей в режим отжима, и хрипящего под ним Нила, пытающегося просипеть что-то вроде «Эндрю», но неспособного сделать это, пока задыхается от ритмичных движений руки Эндрю, пока его бёдра дёргаются вверх, навстречу каждому сжатию пальцев. Только Нил способен так влиять на него — оголять его во всех смыслах, раздевать и обнажать до самой кости, до самого сплетения нервов, которое делает людей людьми, до отвратительных и тёмных мест под корой его головного мозга, куда Эндрю никогда никого не пускал и никогда не собирался пускать. И только Нил способен принять это — принять всё, что Эндрю хочет ему дать, и всё, что он способен ему дать, без колебаний, без отвращения, с той же жадностью, с какой он сейчас ловит каждый толчок руки Эндрю. Стиральная машина издаёт отвратительный электронный писк — сигнал окончания цикла, резкий и пронзительный, — в тот же самый момент, когда Нил откидывается на локти, выгибая спину, и издаёт высокий, сдавленный стон, похожий на всхлип, а Эндрю прокручивает запястье под его головкой, вверх и вниз, вверх и вниз, быстро и жёстко, пока Нил не кончает густыми белыми струями на собственную футболку. Эндрю дожимает то, что можно выжать из Нила, пока тот не начинает трястись мелкой дрожью и издавать невнятный капризный звук, что-то среднее между стоном и протестом. Только тогда Эндрю отпускает его — заботливо, осторожно, — заправляя всё ещё пульсирующий член обратно в трусы, в эти дурацкие короткие шорты, и вытирает ладонь о футболку Нила, размазывая остатки спермы по уже испорченной ткани, добавляя хоть какое-то оформление фамилии «Бойд». Он выпрямляется, чувствуя, как ноют колени, как тянет мышцы в пояснице, а всё тело наполнено особенной, ленивой усталостью, которая приходит только после хорошего секса, и подбирает шорты, сброшенные с его ног. Он надевает только их, откладывая трусы в пустую корзину из-под грязного белья, и идёт к диспенсеру с дезинфицирующим гелем размеренным шагом, на всякий случай ненавидя то, что наслаждается тем, как скользит кожа между его ягодиц — влажная, всё ещё чувствительная. Он споласкивает руки под холодной водой из крана и использует ароматизированный гель — химически-цветочный, приторный, такой же как запах кондиционера для белья, — растирая его между пальцами, пока спирт не испаряется. Когда он поворачивается, Нил всё ещё мелко дрожит, привалившись спиной к стиральной машине, его грудь вздымается — футболка с белеющими пятнами натягивается на рёбрах, — а глаза закрыты, ресницы слиплись от влаги. Одна его рука безвольно лежит на кафеле ладонью вверх, пальцы чуть подрагивают — остаточная судорога удовольствия, — и Эндрю на несколько секунд просто смотрит, пока Нил не открывает глаза, уставившись в ответ. Нил сглатывает вязкую слюну — кадык дёргается, проходя по горлу, — а Эндрю смотрит на него в ответ. — Займись сушкой, Нил, — говорит Эндрю, глядя, как глаза Нила вспыхивают на него синими молниями, даже полупьяные от оргазма, а губы растягиваются в медленной, наглой ухмылке, которая вызывает только порочное желание сцеловать её с его лица. — Не буду же я делать за тебя всю работу. Нил фыркает — устало, но довольно, — и наконец поднимается, опираясь на стиральную машину. Эндрю наблюдает, как он, чуть пошатываясь, тянется к корзине с бельём Эндрю, стягивая футболку, чтобы ей же вытереть руки, оборачиваясь и послушно разгружая стиральную машинку. — Не превращай это в традицию, Эндрю, — тихо хрипит Нил.