О ком молчит Писание

— Ваше Преосвященство, — окликает Пьера Кошона молодой охранник, нерешительно замирая за шаг до порога, — какие они — англичане? Вы встречались с ними раньше? Пьер. Кажется, его тоже зовут Пьером. Было бы очень легко запомнить, почти не прилагая усилий. Недостаточную чуткость с лихвой искупает банальное внимание к простым мелочам. Людям такое нравится. …Но Пьер Кошон так устал, от близости тёплого камина у него приятно плывёт в глазах, и они ждут англичан уже так долго, свеча сгорела почти на четверть, и пресловутая внешняя политика — просто череда дел, мешающих ему выспаться, не более того… Но высоченного, почти не уступающего ростом Дюнуа охранника всё же зовут Пьером, он почти уверен. — Всё, что вам следует знать, — говорит Кошон, с трудом размыкая веки — когда он успел закрыть глаза и даже не заметить этого? — Всё, что вам следует помнить… Пьер. Они такие же христиане как мы. Юноша торопливо кланяется: — Да, Ваше Преосвященство! — и наконец выходит за дверь. В одиночестве тепло и тишина давят на плечи ещё сильнее. Кошон до боли стискивает в ладонях деревянные подлокотники, потому что более всего ему хочется подтянуть под себя ноги, свернуться калачиком и уснуть, уснуть, уснуть… Правда в том, что Пьер Кошон никогда не видел англичан. При дворе все дела с ними до сего дня вела Её Величество, а Пьер Кошон входит в её ближайший круг, но никак не в регентский совет. Он наслышан о том, что англичане — неутомимые, страшные воины. Об их огромных луках. О том, как они впервые появились в Кале — словно из ниоткуда. Пьер Кошон знает много страшилок, но едва ли они заслуживают доверия. Впрочем… Он снимает митру — лёгкое послабление для его трещащей от усталости головы. А когда открывает глаза в следующий раз и поднимает голову, тут же встречается взглядом с незнакомцем, внимательно изучающим его лицо в непозволительной близости. Кошон вздрагивает. Сколько он спал? Сколько этот… человек простоял тут, глядя на него? — Устали с дороги, Ваше Преосвященство? — любезно и весело спрашивает мужчина, отступая на шаг. Он одет по привычной Пьеру Кошону моде — как быстро перенял её этот народ! — но что-то неуловимо чуждое, неправильное в каждом его движении не даёт ошибиться. — Я молился, — сухо говорит Кошон. Он знает за собой благословенную, не раз спасавшую его способность сохранять идеально прямую спину даже в глубоком сне. — Вас долго не было. Я полагаю?.. — Маршал Тэлбот, — раскланивается англичанин, подтверждая его догадку. — Прошу прощения, что заставил ждать. — И, не дожидаясь разрешения, сам берёт руку Кошона и целует перстень. Пьер Кошон ждал холода, пронизывающего даже сквозь перчатку, но руки маршала по-человечески теплы. Удивительно. Но прикосновение затягивается — Тэлбот не торопится отпускать его руку. — Вы знали, Ваше Преосвященство, что кошки приятно пахнут после сна? — задумчиво спрашивает маршал и хитро смотрит на него снизу вверх. — Оказывается, с некоторыми людьми такое же бывает после долгой молитвы. Воистину, французы знают, кого выбирать своим пастырем… — И цокает языком словно бы с завистью. Пьер Кошон чувствует, как начинают гореть уши. С досадой он отбирает у маршала Тэлбота руку и надевает митру. Тэлбот прослеживает его движение и торопливо облизывает губы. — Не сочтите за грубость, Ваше Преосвященство. — Он скребёт коротко обломанными ногтями подбородок. — Не позволите ли вы потрогать ваши волосы? Кошон замирает на середине движения, так что символ Нового завета остаётся лежать на его плече. — Что за вопрос, мессир? — цедит он. — Разумеется, нет.

***

Маршал всё-таки трогает — при следующей встрече. Льёт дождь, святейший епископ, сгорбившись, сидит на недовольно отфыркивающейся от воды лошади. Он готов к тому, что Тэлбот снова вынудит ждать себя, но тот встречает Кошона на подъезде к месту встречи и, не дав и шанса возразить, подхватывает его на руки и несёт в трактир. Кошон, онемевший от возмущения, чувствует, как его пальцы, слегка сдвинув капюшон, зарываются во влажные волосы. Тэлбот довольно скалится. У него острые зубы. В трактире жарко, так что от мокрой одежды валит пар. И почти пусто — азартные выкрики англичан слышны со двора. Кошон раздражённо шипит, когда Тэлбот опускает его на лавку, и одёргивает одежду. Верный Пьер вбегает за ним, держа руку на рукояти меча, но послушно замирает, покоряясь жесту. — Позаботьтесь о лошадях, — приказывает ему Кошон, делая вид, что не заметил пылающего взгляда, снимает промокший насквозь плащ и поворачивается к маршалу: — Что вы себе позволяете, мессир? Тэлбот наигранно разводит руками: — Простите, Ваше Преосвященство. Подумал, вам не захочется мокнуть лишний раз. Воистину, этому человеку незнаком стыд. Кошон пытается придумать едкий ответ, но крики и лязг стали за окном отвлекают его. — Решил дать ребятам повеселиться, пока идёт дождь, — ухмыляется Тэлбот. — Хотите взглянуть? Пьер Кошон несколько секунд покусывает губы, прежде чем кивнуть. Он порочно любопытен. И, говорят, мало кому случалось встретиться с английской армией во время дождя и выжить, чтобы рассказать об этом. Тэлбот подаёт ему руку и галантно подводит к окну. Может быть, кого-нибудь заворожила бы грация, с которой хрупкая англичанка — ещё недавно девица среди воинов удивила бы любого на континенте, но теперь и француженки всё чаще облачаются в доспехи, следуя примеру другой ветви Адамова рода, — вращает в руке тяжёлый меч. Но Пьер Кошон подозревает, что большая часть людей, как и он сам, куда больше внимания уделила бы тонким розоватым щелям вдоль рёбер, хорошо видимым — ибо рубахи неопрятной кучей висят на изгороди. — Хотите обмен, Ваше Преосвященство? — шёпотом спрашивает маршал, склонившись к его уху, и Пьер Кошон вздрагивает от неожиданности. — Я дам вам посмотреть вблизи, а вы разрешите мне потрогать ваши волосы. Пьер Кошон кусает губы. Соблазн велик. И в самом деле, что за необъяснимая страсть к его волосам?.. Может быть, ему просто нужен повод, чтобы спросить об этом. — Обмен, — соглашается он. Когда он целомудренно отводит взгляд, позволяя маршалу раздеться, тот смеётся: — Как же вы собрались смотреть, Ваше Преосвященство? Идите ближе. Меня ведёт стремление к знанию, а не похоть, напоминает себе Пьер Кошон. Изречение Августина Блаженного о том, что любопытство есть похоть очей — не только очей, но ума, смутно полагает Кошон, однако куда ему тягаться с Августином, — он благоразумно старается не вспоминать. Жаберные щели, протянутые вдоль рёбер, трепещут и раскрываются с каждым вздохом. Пьер, склонившись, долго разглядывает нежные лепестки, собранные вместе на тонких дугах, влажные, густо красные как сырое мясо. Жабры, он знает, самое слабое место безжалостных воинов морского народа. Слишком легко ломаются от удара держащие их дуги, слишком близко к лёгким… — Они… не пересыхают? — спрашивает он. Маршал с интересом разглядывает его в ответ и усмехается. — Могут. Но не быстро. Достаточно обливаться водой пару раз в день, можно и реже. Потрогайте, Ваше Преосвященство. Не бойтесь. — Вам не больно? — уточняет Кошон, сняв перчатку. Кончиком пальца он бережно касается лепестков и, кажется, чувствует пульсирующий ток крови внутри. — У вас нежные пальцы, — заверяет его Тэлбот, и Кошон раздражённо отдёргивает ладонь. Он не собирается давать лишний повод для насмешек. Тэлбот делано виновато разводит руками. — Моя очередь, — напоминает он. Пьер Кошон коротко хмурится, кивает и садится к нему спиной. Это оказывается приятно. Он чувствует, как пальцы Тэлбота скользят, осторожно перебирая и распутывая пряди, массируют кожу головы, цепляют шершавыми подушечками ухо и шею, задерживаются на мгновение на загривке, снова возвращаются к кончикам волос, наматывают их с едва ощутимым натяжением, отпускают… — Расскажите, — приказывает разомлевший Кошон, прикрыв глаза, — что за тяга к расчёсыванию волос. — В следующий раз, Ваше Преосвященство, — мурлычет Тэлбот, явно довольный, и придвигается по скамье почти вплотную к нему. — В следующий раз.

***

Однако в следующий раз он не рассказывает этого, нет. Он только с порога разворачивает Пьера Кошона спиной к себе и нетерпеливо запускает пальцы ему в волосы. Кошону следовало бы возразить, у него есть при себе несколько писем, и ответы не могут ждать, и он в самом деле собирается, но… Но маршал невнятно мурлычет под нос — и это вовсе не пение сирен из языческих мифов, куда больше похоже на сытое кошачье урчание над крынкой молока. И всё же в его голосе Кошон, заворожённый, слышит перекличку чаек с волнами. Песню моря, некогда укрывшего легендарный Альбион в своих глубинах, а после по нечаянной прихоти явившего остров миру. Песню древних подводных владений, заставших ещё Ноя — и ту, другую Адамову ветвь, о которой ни слова нет на страницах Писания, ту, от которой произошёл морской народ. Песню далёких белых скал, вечно ждущих возвращения спящего вечным сном короля… Пьер Кошон, ошарашенный, потерянный, распахивает глаза. Морская пена его снов пахнет душистым яблоневым цветом, и он до сих пор слышит незнакомые, странные имена, одно звучание которых заставляет его душу трепетать в томительной тревоге. Крест, лежащий на груди, кажется почти обжигающе ледяным. …И Джон Тэлбот, оказывается, держит его в крепких объятиях, не давая упасть, и задумчиво разглядывает, склонившись почти к самому лицу. Кошон содрогается от душного, терпкого стыда, но слабость, сковавшая тело, не даёт ему вырваться и вскочить. — Простите, Ваше Преосвященство, — с неизменной усмешкой кается Джон Тэлбот. — Мне не следовало забывать, какое влияние это имеет на людей. Дьяволовы козни. Злые чары народа, о котором молчит Святое Писание. Но запах белоснежных яблонь, но жесткое и ласковое море, но млечная синева ночного неба и скрывшая свой лик тучами полная луна… Момент для обличения упущен. Маршал ловко сдвигает руки, принуждая Кошона откинуть голову ему на плечо, и зарывается носом в волосы. Его дыхание кисловато отдаёт дешёвым пивом — ничего общего с зыбкой, нездешней благодатью его песни. Пьер Кошон силится понять это противоречие, но бросает бесплодные попытки. Поддавшись мимолётному искушению, он обвивает шею маршала обеими руками. — Спойте ещё, — велит он. Собственный голос кажется ему сухим и грубым. Маршал Джон Тэлбот удивлённо хмыкает и привлекает его ближе к себе. — Как будет угодно Вашему Преосвященству, — мурлычет он. Из-под опущенных ресниц Пьер Кошон видит, как брызги гигантских морских валов взлетают к небу и, соединяясь с ним, прожигают сияющие раны в неумолимой темноте его тверди. А небо окрашивается багрянцем и медью, цветом благородного бургундского вина, и уступает новорождённому времени. Когда его покрывает зеленоватая патина вечности, из-за горизонта выплывает янтарный осколок луны. А море всё бьётся и бьётся с самим собой, и в косых лунных лучах обретает оттенок прозрачных искристых глаз маршала Тэлбота.

***

Конечно они делят постель. Это происходит так просто и естественно, Пьер Кошон клятвенно именует каждый раз последним, но, стоит ему переступить порог и встретиться с маршалом взглядом, все его сомнения истаивают — словно морская пена. И глупо было бы предполагать, что дела государственные не имеют никакой связи с делами любовными. Джон, посмеиваясь, зовёт их встречи свиданиями, и только благодаря самоконтролю Пьера они ещё ни разу не позабыли о делах окончательно. Ночью они с Тэлботом, безрассудно оставив английскую и французскую свиту — верного, порой даже чересчур, Пьера сменила молчаливая Марти́н, — спускаются по заросшей сухими колючими травами тропе к самому берегу. Вода лениво мерцает под светом сонных звёзд. — Хотите посмотреть, Ваше Преосвященство? — спрашивает Тэлбот. Похоть очей, привычно напоминает себе Пьер, прежде чем кивнуть. Джон заходит в воду, не поморщившись, и Пьеру кажется, что облик его остался неизменным, но длинный хвост, плеснувший по воде, развеивает иллюзию. Кошон медленно подходит ближе. Ему никогда не случалось видеть народ Альбиона в истинном обличии. Хвост большой — куда длиннее человеческих ног, и Пьер ощущает себя маленьким и хрупким в сравнении с ним. И ещё он не покрыт чешуёй, какую обычно изображают в рукописях, блестящий от воды, вьющийся кольцами, он кажется совсем гладким. — Можете потрогать, — коварно предлагает Джон, но, стоит подступить ближе, едва уловимым движением отталкивает себя дальше от берега. — Идите сюда. Смелее, Ваше Преосвященство. Уж я-то не дам вам утонуть. Только раздевшись до белья, Пьер понимает, что бояться следует не глубины, но холода. Зябко обхватив себя руками, он заходит в воду, и ледяное течение мгновенно сковывает ноги, заставляя его оцепенеть. Мокрая ткань камизы облепляет тело. Зубы выбивают неровную дробь. Но Тэлбот осторожно привлекает его к себе, опровергая всякие слухи о родстве с хладнокровными морскими гадами. Он горячий — или кажется таковым в сравнении с выстывшей водой. Пьер, прижавшись к нему, слабо шевелит ногами: последний жалкий вздох его самолюбия, будто он сам способен удержаться на плаву. Хвост Джона Тэлбота будто бы живёт собственной жизнью, его жёсткие кольца обвивают лодыжку Пьера и игриво дёргают вниз, обещая утянуть под воду, но тут же расплетаются. Джон откидывается на спину, и Пьер ёжится от ветра, холодящего его спину, и рискует потянуться к влажно блестящему хвосту. — Не пораньтесь, — горячо шепчет Джон ему в ухо. Но, как бы ни был Пьер осторожен, на ладони всё равно остаются мелкие красные полосы. То, что казалось гладкой кожей, на поверку оказывается множеством мелких, вплотную подогнанных чешуй, увенчанных жёсткими шипами. Пьер удивлённо хмыкает и недоверчиво трёт царапины подушечками пальцев. От берега его, дрожащего всем телом, Джон Тэлбот несёт на руках. Долго растирает ледяные стопы, а потом, рассеянно мурлыча под нос, чешет гребнем длинные волосы святейшего епископа, чтобы не дать им покрыться жёсткой солевой коркой. — А вы никогда не думали, что я люблю вас за ваши волосы? — с любопытством спрашивает Джон Тэлбот. — Не случалось, — вежливо отзывается Пьер. — Вот, значит, как. Ему бы разозлиться, но шершавые, в мозолях, пальцы Джона Тэлбота лениво скребут его за ухом, разминают основание шеи и затылок, а после берутся заплетать и тут же расплетать обратно гладко расчёсанные влажные волосы. И Пьеру Кошону ещё ни разу не признавались в любви. Джон Тэлбот смеётся. На нём нет даже рубахи, и до того, как он сдвигается Пьеру за спину, тот видит краем глаза, как трепещут и пульсируют от смеха жаберные щели. — Нет, — весело шепчет Тэлбот, сгребая его в объятия. — Не только. У его поцелуев специфический запах соли и влажных, горячих от солнца камней, до сего дня Пьер и не предполагал, что они чем-то пахнут. За окном занимается, просвечивая из-под покрова тяжёлых кучевых облаков, бледный золотистый рассвет. Пьер Кошон совершенно вопиющим образом устраивается у английского маршала на груди. — Расскажите, — напоминает он. — Вы обещали. Тэлбот изображает сомнение — и охает, когда Кошон коварно пробегается пальцами вдоль влажных раскрытых жабр. Некоторое время они извиваются, сбивая набок простыню, пока Джон не стискивает запястья Пьера в руке, подмяв его под себя. — Какое вероломство, — наигранно ворчит он. — Но здесь нет никакой великой тайны, Ваше Преосвященство. Всего лишь варварские инстинкты. Наши предки любили расчёсывать волосы и петь, сидя на камнях. Это было до того, как Альбион поднялся из глубин. Долго делать на поверхности было нечего, но мы такие же потомки Адама, как и вы, нас тянет к солнцу… — И только? — Пьер старается не показать разочарования. Джон Тэлбот хмыкает и тянет его за ещё не расплетённую косу. — Может быть, мне нужен был повод, — вкрадчиво шепчет он. — Повод, чтобы один неприступный епископ позволил себя коснуться. Неприступный! Скажете тоже! Пьер Кошон думает об этом позже — когда едет на меланхоличном сером жеребце прочь от Кале. Море, солнце, колдовское пение… Что бы он из себя ни строил, у него горит сердце от единой мысли о Джоне Тэлботе и… Проклятье! Он натягивает узду так резко, что даже его конь, известный своим спокойствием, возмущённо фыркает и косит глаз. Разумеется, он забыл забрать обещанные ему маршалом деньги.