Белтейн

***

И вот наступил канун Бельтайна. С первыми лучами заходящего солнца, которое едва пробивалось сквозь плотные рваные тучи, над Круаханом протрубил ритуальный бараний рог. Звук — протяжный, тоскливый, вибрирующий под самыми ребрами, возвестил о том, что время зимы официально истекло. Грань между мирами людей и духов начала стремительно истончаться. По заведенному веками закону в ту же минуту во всем городище погас последний огонь. Омеги заливали водой тлеющие угли в домашних очагах, мужчины тушили факелы на частоколах. Огромный общинный дом погрузился во тьму и холод. Жизнь замерла. Круахан ослеп и затих, отдаваясь на милость наступающей пугающей ночи. На много лиг вокруг воцарилась первобытная звенящая темнота, в которой только выло море да шептались старые дубы в священной роще. В Восточной башне Чимин стоял посреди темноты, слушая, как бьется его собственное сердце. Весь день он провёл здесь, в заточении, как того требовала традиция Бельтайна. С самого рассвета и до заката суженые не должны были видеть друг друга. Считалось, что разлука в день перед ритуалом разжигает огонь желания и делает встречу на Священном Холме более судьбоносной. Чонгук был где-то там, внизу, среди своих воинов, а Чимин оставался один в каменной башне, вдыхая запах торфяного дыма и слушая, как вдали готовятся к празднику. Без братьев, без работы, без возможности отвлечься — только он, темнота и бешено бьющееся сердце. Дверь тихо скрипнула, и в комнату вошли Джин и Тэхён. — Мы решили, что тебе нужна поддержка, — мягко сказал Джин, закрывая за собой дверь. В руках у него были ритуальные одежды, которые им передали омеги Клана Скалы. — Позволишь нам помочь? Чимин выдохнул, чувствуя, как напряжение в плечах слегка отпускает. — Вы всегда появляетесь в нужный момент. Тэхён подошёл ближе, рассматривая тонкую белую рубаху, которую держал в руках Джин. — Ого, это почти ничего не скрывает, — усмехнулся он. — Наш вождь сегодня будет сражён наповал. — Тэхён! — шикнул Джин, но в голосе его не было настоящей строгости. Они помогли Чимину раздеться. Джин бережно поливал его тело колодезной водой, в которую были опущены серебряные обереги, а Тэхён подносил чистые льняные полотенца. Вода была ледяной, и Чимин вздрагивал при каждом прикосновении, но Джин двигался мягко и уверенно, а Тэхён то и дело отпускал шутки, чтобы разрядить обстановку. Когда омовение закончилось, они облачили Чимина в брачные одежды Бельтайна — тончайшую рубаху из белоснежного льна, которая не скрывала, а лишь угадывала контуры его изящного тела. Затем Джин взял в руки гребень из кости, он начал медленно, бережно расчёсывать длинные серебряные волосы Чимина. Каждое движение гребня успокаивало, возвращая омеге ощущение, что он не один. Тэхён стоял рядом, подавая плети цветущего боярышника одну за другой, и Джин аккуратно вплетал их в белоснежные пряди. Священные белые цветы пахли горько и сладко одновременно. На шею Чимину Джин надел тяжёлый бронзовый торквес, и его холодный металл коснулся кожи, заставляя омегу вздрогнуть. Братья отступили на шаг, разглядывая свою работу. — Ты прекрасен, — тихо сказал он. — Как настоящий дух из-под холмов. — Как белый призрак, —пробормотал Тэхён, передразнивая голос Чонгука. Чимин усмехнулся, но в глазах его всё ещё была тревога. Джин, заметив это, наклонился к его уху и заговорил тихо, почти шёпотом: — Послушай меня, Чимин. Я знаю, ты боишься, но здесь не так страшно, как ты думаешь. Вот Намджун выглядит грозным, но он улыбается так мило, что я краснею всякий раз, когда он на меня смотрит. Тэхён громко фыркнул. — Ты только посмотри на него! — воскликнул он, тыча пальцем в Джина. — Улыбнулся и Джин уже растаял! Джин покраснел до корней волос и стукнул брата по плечу. — Замолчи, Тэхён! — но в голосе его слышалась улыбка. Братья засмеялись, и их лёгкий, искренний смех развеял часть мрака в башне. Чимин ощутил, как на сердце становится теплее. — А ты, Тэхён, смеёшься, — вдруг сказал Чимин, приподнимая бровь, — а сам вечером вернулся весь красный и зацелованный. Что, тихий лекарь оказался не таким уж тихим, когда остался с тобой наедине? Тэхён закашлялся, и теперь уже его лицо залилось краской. — Он просто… помогал мне с травами! — запротестовал он, но его голос предательски дрогнул. — И Юнги вовсе не такой тихий, каким кажется! Он просто… сдержанный! — Сдержанный? — Джин приподнял бровь. — Это тот самый Юнги, который запер вас в кладовой с травами на целый час? А когда я заглянул, чтобы проверить, вы так были заняты друг другом, что даже не заметили меня! — Мы просто… искали редкий корень! — Тэхён уже горел румянцем от макушки до кончиков пальцев. — И вообще, он просто хотел показать мне свои засушенные образцы! Джин расхохотался, прижимая ладонь ко рту. — Засушенные образцы, говоришь? И это поэтому ты вышел оттуда с растрёпанными волосами и зацелованной шеей? — Я просто… — Тэхён запнулся и, поняв, что оправдываться бесполезно, шлёпнул Джина по плечу. — Ты ещё пожалеешь… Братья снова рассмеялись, и на этот раз Чимин присоединился к ним — легко и свободно, впервые за этот вечер. — Значит, не я один здесь теряю голову, — тихо сказал он, касаясь пальцами бронзового торквеса на своей шее. Джин мягко обнял его за плечи, осторожно, чтобы не сбить цветы боярышника в волосах. — Всё будет хорошо, Чимин, — сказал он. — Ты сильный. Мы рядом, как и всегда, и завтра ты расцветёшь. Чимин опустил голову, чувствуя, как к горлу подступает тёплый комок. — Жаль, папа не видит, — тихо сказал он. — Он так мечтал дожить до этого дня. Джин мягко погладил его по плечу. — Он видит, Чимин. Ты же знаешь — в ночь Бельтайна завеса между мирами становится тоньше. Говорят, души ушедших возвращаются к кострам, чтобы посмотреть на живых. Папа там, среди искр, он смотрит на тебя и гордится. Тэхён подошёл с другой стороны и легонько толкнул Чимина плечом. — И если папа увидит, как ты сейчас стоишь, белый как лунный свет, в цветах боярышника и бронзе, он точно скажет: «Мой мальчик, ты прекраснее всех духов под холмами». Чимин слабо улыбнулся, но в глазах его блеснули слёзы. — Ты прав, — прошептал он. — в Белтайн он сможет нас увидеть. — А если мы зажжём для него свечу у восточного костра, он точно нас заметит, — добавил Джин. Чимин кивнул, сглатывая комок в горле. Тэхён толкнул его плечом, возвращая лёгкость в разговор. — Да и вождь, если честно, давно уже твой. Он даже дышать без тебя не может. Я видел, как он стоит у кузницы, смотрит на тебя и не может отвести взгляд, так что не бойся его, ты заслужил счастье. Чимин тихо рассмеялся сквозь слёзы, но искренне. — Спасибо, — прошептал он. — За то, что вы здесь, что вы всегда рядом. — Мы семья, — просто сказал Джин. — Мы всегда будем рядом. — Пора, дитя холмов, — тихо произнес один из омег поселения, которого Чимин не заметил за разговорами с братьями. — Вождь ждёт у подножия. Чимин медленно выдохнул. Джин и Тэхён отступили на шаг, давая ему пространство, но оставаясь рядом. Тэхён сжал его плечо на прощание, а Джин поправил цветок боярышника, чуть сбившийся у виска. Омега бесшумно вышел, а Чимин повернулся оставляя к маленькому бронзовому зеркалу, которое ему принесли еще вчера, как подарок от вождя. Чимин шагнул к нему и замер. Отражение в тусклом свете единственной свечи казалось почти чужим: белые волосы, украшенные цветами, бледное лицо, тяжёлое украшение на шее. Он почти не узнавал себя. Его пальцы дрогнули, когда он коснулся бронзового торквеса: холодного, тяжёлого и чужого. За окном башни выло море, и ветер доносил запах дыма, соли и сырой земли. Где-то внизу готовились к ритуалу, и голоса воинов сливались в единый гул, похожий на дыхание самого Бельтайна. Чимин закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Он открыл глаза и посмотрел на своё отражение в последний раз. В тусклой бронзе его лицо казалось бледным, как луна, а в глазах горел холодный огонь, который не могли погасить ни годы, ни яма, ни жрецы. — Я иду, — тихо сказал он. Чимин шагнул к двери. Его шаги в тишине башни звучали как удары сердца. Один шаг. Второй. Третий. На пороге он обернулся на братьев. Джин стоял неподвижно, кусая губы, а Тэхён, обычно такой весёлый, сжимал кулаки так, что побелели костяшки. — Я справлюсь, — сказал Чимин, и в голосе его не было сомнений. Джин кивнул, не в силах говорить. Тэхён выдавил улыбку: — Мы пойдём за тобой следом, как только ты выйдешь. Мы будем рядом, Чимин. Ты нас не увидишь, но мы будем там. Чимин благодарно кивнул, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Спасибо, — прошептал он. Чимин шагнул за порог башни, и холодный ночной воздух ударил в лицо, развевая белые волосы и цветы боярышника. Внизу, у подножия, его ждала судьба. Джин и Тэхён замерли у двери, провожая его взглядом. Как только Чимин начал спускаться по каменной лестнице, они бесшумно скользнули следом, держась на расстоянии, чтобы не мешать, но достаточно близко, чтобы в любой момент прийти на помощь. Чимин спустился по мокрым камням, и туман тут же обнял его, скрывая мир. Он сделал несколько шагов вперёд, ничего не видя, кроме серой пелены. Джин и Тэхён бесшумно следовали за ним, держась в тени, готовые в любой момент подойти. У подножия башни их уже ждал старый омега с факелом в руке, его лицо было скрыто глубоким капюшоном, а голос звучал глухо, как из-под земли. — Иди за мной, дитя холмов, Вождь ждёт тебя на Священном Холме, я проведу вас сквозь туман. Чимин кивнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он обернулся на братьев. Джин улыбнулся, а Тэхён молча кивнул, давая понять: «мы рядом, мы следом.» Омега двинулся вперёд, высоко поднимая факел, и его тусклый свет едва пробивал плотную стену тумана. Чимин шёл за ним, ступая по мокрой траве, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. Он не видел ничего, кроме дрожащего языка пламени и спины проводника. Мир сузился до этих двух вещей: огонь и путь. Вдалеке, сквозь пелену, начали проступать смутные очертания Священного Холма. Сотни факелов горели на его вершине, разгоняя тьму, и оттуда доносились низкие и тягучие голоса, поющие древние заклинания. Омега остановился у подножия холма и указал рукой вперёд. — Дальше ты пойдёшь сам, дитя холмов. Твои братья останутся здесь. Чимин обернулся: Джин и Тэхён уже стояли у края тумана, не рядом, но достаточно близко, чтобы видеть его. Сделал глубокий вдох и шагнул вверх по склону. Туман рассеивался, и на вершине, у огромного костра, он увидел его. Чонгук стоял неподвижно, точно изваяние, высеченное из скалы. Его лицо было раскрашено синими узорами, а тело облачено в ритуальные одежды: тяжёлый плащ из тёмной шерсти, перехваченный бронзовой фибулой. В свете пламени его тёмные глаза горели, как угли, и они были устремлены только на Чимина. Альфа ждал, стоял у самого огня, не двигаясь, пока Чимин поднимался по склону. И в этих древних узорах, в этом неподвижном ожидании Чимин вдруг увидел не вождя вражеского клана, а альфу, который ждал его. Чонгук без единого слова протянул Чимину руку, его ладонь, широкая и шершавая, была раскрытой, приглашая Чимина вложить свои пальцы в неё. Чимин помедлил лишь мгновение. А затем, преодолевая дрожь в коленях, шагнул вперёд и коснулся его ладони. Тепло. Обжигающее, живое тепло, которое разлилось по его пальцам и побежало выше, к запястью, к локтю, к самому сердцу. Чонгук сжал его руку крепко, но не больно, словно обещая, что никогда не отпустит. Чимин поднял глаза. Альфа смотрел на него сверху вниз, и в его тёмных зрачках отражалась беззвёздная ночь. Вместе с молчаливой толпой клана, которая двигалась единым темным потоком, они начали восхождение на Священный Холм. Никто больше не разговаривал, кельты верили, что любое слово, в момент зажжения нового огня, может привлечь злых духов из-под холмов. Слышны были только тяжелое дыхание сотен людей, шорох шагов по мокрой траве и далекий ритмичный стук кожаных барабанов-бойранов, который доносился с вершины. Там, в вышине, друиды в ритуальных масках уже стояли над огромными поленницами. Когда процессия достигла вершины холма, Чимин едва сдержал вздох. На самой высокой точке нагорья высились две исполинские кучи дров, священные костры очищения. Между ними оставался лишь узкий проход шириной в два человеческих плеча. Вперед вышел друид, его седая борода спускалась до пояса. В руках он держал два сухих бруска из священного дуба и ясеня. Под низкий гортанный напев жрецов он начал тереть дерево о дерево. Движения становились все быстрее, барабаны застучали яростнее, загоняя кровь в жилах в сумасшедший ритм. И вот — искра. Сухой трут поймал слабое живое тепло, друид бережно подул на него, и тонкая струйка чистого сладкого дыма поднялась к черному кельтскому небу. Огонь родился. Новый огонь, который должен был подарить земле новую жизнь. Жрецы поднесли факелы к исполинским поленницам, и в следующее мгновение ночь взорвалась. Два колоссальных столба пламени с ревом взметнулись ввысь, разрывая туман и освещая холм кроваво-золотым сиянием. Жар от костров был настолько сильным, что трава у подножия мгновенно пожухла. Чимин почувствовал, как по спине пробежал холодок, от древнего первобытного восторга. Огонь родился, и вместе с ним родилось что-то внутри Чимина. Чонгук повернулся к Чимину. В его тёмных глазах плясали отблески пламени, и в них не было ни тени сомнения. Только ожидание. Ардан, верховный друид, выступил вперёд, держа в руках серебряную чашу, выкованную из лунного металла. В глубокой тишине, нарушаемой лишь треском разгорающегося огня, он протянул им ритуальный нож из обсидиана. — Кровь — это жизнь, — пророкотал он, и голос его, казалось, шёл из самой глубины земли. — Вы пришли сюда как двое чужих, но чтобы стать единым целым, вы должны отдать частицу себя богам, смешайте свою кровь в чаше, чтобы огонь признал ваш союз. Чонгук взял нож первым, его рука не дрогнула, когда он полоснул по ладони, и багровые капли, тяжёлые и горячие, упали в чашу. Чимин принял нож следом, он смотрел не на лезвие, а в глаза альфе. Он не отрывая взгляда уверенно провёл по своей ладони и его кровь более светлая, слилась с кровью альфы в чаше. Две разные крови, два враждующих клана. Два человека, которые ещё несколько дней назад были чужими, а сегодня стояли перед лицами богов. Друид поднял чашу, и они оба поднесли её к губам, делая поочерёдно по глотку этого терпкого, железного на вкус напитка. Оставшуюся кровь они вместе вылили в сердце костра. Огонь взревел, взметнувшись до небес ослепительным столбом золотого пламени, будто боги приняли дар. Чимин замер, глядя на пляшущее пламя, и вдруг понял: отступать некуда, он повернулся к Чонгуку, и в его глазах больше не было страха. В яростных отсветах Бельтайна глаза альфы горели диким первобытным огнем. Тот не сводил глаз от него, пламя костров полыхало за его спиной, делая его силуэт огромным, почти божественным. В этот момент Чимин осознал: альфа больше не воспринимает его как врага, заложника или священный символ. Теперь он видит в нём своего омегу. Своего. Единственного. Чонгук крепче сжал его руку, заставляя того сделать шаг к огненному коридору. — Настал час, Чимин, — его голос перекрыл рев пламени и грохот барабанов. — Мы должны пройти сквозь огонь Бельтайна. Очиститься от прошлого и связать наши судьбы перед лицом земли, ты готов? Чимин посмотрел на бушующее пламя, которое обдавало его лицо невыносимым жаром, а затем перевел взгляд на Чонгука. Страх улетучился, уступив место чему-то огромному, древнему и непреклонному. Сделал вдох, последний вдох перед тем, как его жизнь разделится на «до» и «после». Жар обжигал лицо, барабаны били, а рука Чонгука в его ладони была горячей и надёжной, как сама земля под ногами. Он сжал пальцы альфы в ответ, давая понять: он готов, он идёт. — Веди меня, мой вождь, — твердо ответил Чимин, расправляя плечи. Чонгук остановился перед самой стеной огня. Жар был таким, что у Чимина на коже выступили капли пота. Альфа повернулся к нему, и в диком свете костров его глаза казались двумя углями. — Если мы пройдём через проход вместе, и огонь не погаснет, значит, боги благословили наш союз. Они шагнули в огненный проход, жар Бельтайна обрушился на них со всех сторон. И в ту же секунду произошло то, чего так долго боялись и чего так жаждали их инстинкты. Под воздействием сакрального пламени и невыносимого тепла ритуальные притирки, скрывавшие аромат Чимина, мгновенно испарились. Полынь и вербена сгорели без остатка. Истинный запах омеги раскрылся, точно бутон дикой розы под полуденным солнцем. Это был оглушительный, пьянящий аромат цветущего боярышника. Он был настолько чистым, сладким и манящим, что у Чонгука, шедшего рядом, буквально помутилось в глазах. Его альфа-природа взвилась на дыбы. Этот аромат принадлежал ему. Чимин тоже пошатнулся, потому что в ответ на его раскрытие Чонгук выплеснул всю мощь своего аромата — тяжелый обожженный дуб, заставляя его колени подогнуться. Связь истинных, вспыхнула ярче ритуальных костров. Чимин впервые чувствовал Чонгука таким. Аромат дуба больше не казался просто древесным, он стал запахом древнего леса, пережившего сотни бурь. Могучего, несокрушимого, уходящего корнями так глубоко, что ничто не могло его сломить. И где-то под этой исполинской силой таилась нежность. Почти незаметная, скрытая под веками крови и войн, но оттого лишь более настоящая. А Чонгук в этот миг увидел Чимина иначе. Он увидел омегу, который не сломался, что нёс на себе груз чужих ожиданий, шрамы от верёвок на запястьях и улыбался, когда внутри всё горело. Они выбежали из огненного коридора на другую сторону холма, тяжело дыша, опаленные пламенем и собственными чувствами. Клан Круахан взревел в едином порыве, приветствуя обновленный союз, но Чонгук и Чимин больше не слышали людей. Чонгук резко развернул Чимина к себе, сминая пальцами ткань его белой рубахи на плечах. Он смотрел на омегу так, словно собирался сожрать его заживо. Белые волосы Чимина растрепались, лепестки боярышника осыпались на его бледные ключицы, а губы были приоткрыты в судорожном вздохе. — Ты… — хрипло, почти безумно выдохнул Чонгук, вжимаясь своим лбом в лоб Чимина и жадно втягивая ноздрями мед его запаха. — Что ты со мной делаешь? — Я держу клятву, Чонгук, — выдохнул Чимин, цепляясь руками за плечи альфы. Его глаза затуманились от подступающей ритуальной течки, которую спровоцировал жар Бельтайна и близость истинного. — Уведи меня отсюда… пока я не сошел с ума. Чонгук подхватил его на руки, легко, словно пушинку, и, не обращая внимания на ликующий клан и друидов, бросился прочь с вершины холма вниз, туда, где за чертой костров их ждала вековая благословенная темнота священной дубовой рощи. Они ворвались под своды деревьев точно безумцы, бегущие от пожара, хотя самый страшный и неодолимый пожар сейчас бушевал внутри них самих. Здесь, в глубокой тени вековых деревьев, рев толпы и рокот барабанов с вершины холма мгновенно притихли, сменившись утробным шелестом молодой листвы и тяжелым вздохом проснувшейся земли. Воздух в роще был прохладным, но Чонгук этого не чувствовал его кожа горела, а в жилах плавилось жидкое золото. Аромат Чимина этот сумасшедший, хмельной аромат цветущего боярышника, заполнил легкие альфы целиком, вытесняя любые мысли о долге, кланах и законах. Остался только чистый первобытный инстинкт. «Мой омега. Найти. Забрать. Запечатать.» Деревянная дверь хижины жрецов глухо закрылась за их спинами, отрезая шум праздника. Хижина, спрятанная среди корней исполинского трёхсотлетнего дуба, хранила вековую тишину. Внутри не было ничего, кроме охапок свежего ароматного сена, застеленных тяжёлыми тёплыми медвежьими шкурами. Чонгук медленно опустил Чимина на них и, вопреки ожиданиям, не прикоснулся к нему. Он смотрел на Чимина сверху вниз, и в его тёмных глазах, всё ещё горящих отблесками костров, металась буря. Желание, нежность, боязнь спугнуть. Чонгук глубоко вдохнул, и его грудь тяжело вздымалась. — Прежде чем мы переступим эту черту, ты должен услышать меня. Голос его прозвучал низко и хрипло, он с трудом выдавливал из себя слова, борясь с инстинктами, которые требовали взять своё немедленно. Чимин поднял на него взгляд. Его глаза, тёмные и влажные, смотрели из-под полуопущенных ресниц, и в них застыл вопрос. Он не знал, чего ждать. Его пальцы, всё ещё дрожащие, сжали край медвежьей шкуры под собой. — Вчера я говорил с Хосоком, — Чонгук опустился перед ним на колени, оказываясь на одном уровне, и этот жест заставил Чимина вздрогнуть. — Он рассказал мне о вашем отце, о том, что он никогда не любил своих детей, что особенно тяжело пришлось тебе. Чимин едва заметно вздрогнул, и его взгляд метнулся в сторону к двери, словно он искал путь к бегству. Но он не сдвинулся с места, только руки его сильнее вцепились в мех. — Я думал, что ты такой же, как он. Видел в тебе лишь его кровь, лишь продолжение человека, которого ненавидел. Или что ты избалованный жрецами омега, — Чонгук протянул руку и коснулся пальцами подбородка Чимина, заставляя того повернуться к себе. — Но я ошибался. Чимин поднял глаза. В них блеснуло удивление осторожное, недоверчивое. — Ты совсем другой, — продолжал Чонгук, и его большой палец мягко провёл по скуле омеги. — Ты стал человеком не благодаря ему, а вопреки ему. Несмотря на всю боль, через которую тебе пришлось пройти, в тебе нет его жестокости и холодности. В тебе есть доброта, которой он никогда не был достоин. Чимин сглотнул и быстро моргнул, стараясь прогнать слёзы, но Чонгук всё заметил. Он на секунду замолчал, давая Чимину передохнуть. В хижине слышалось только их прерывистое дыхание. — Поэтому сегодня я не стану ничего у тебя отнимать. — Чонгук медленно раскрыл ладонь, протягивая её Чимину. — Я хочу дать тебе то, чего, как я понял, тебе никогда не давали. Чимин смотрел на его раскрытую ладонь: широкую, со шрамами, сильную. Ладонь воина и вождя, которая сейчас лежала перед ним открытой. — Выбор, — тихо сказал Чонгук. Чимин перевёл взгляд с ладони на его лицо. В тёмных глазах альфы он не увидел ни капли сомнения, только терпеливое ожидание. — Боги связали наши судьбы, и перед ними ты — мой супруг, — Чонгук говорил медленно, давая каждому слову осесть в воздухе. — Но только тебе решать, кем ты захочешь быть рядом со мной. Его взгляд скользнул по лицу Чимина, задерживаясь на каждой черте: на изгибе бровей, на дрожащих ресницах, на пухлых губах, которые омега прикусил от волнения. — Если тебе нужно будет время я дам его. Если ты сможешь видеть во мне лишь мужа, а не настоящего альфу, я приму это, не стану просить большего, чем ты сам захочешь мне отдать. Чонгук выдержал паузу. Его пальцы чуть дрогнули в воздухе, но он не убрал руку… ждал. — Я не хочу брак, построенный на страхе, долге или принуждении. — Его голос стал ещё тише. — Я хочу честный союз, такой, в котором мы будем выбирать друг друга каждый день. Чимин смотрел на него, и в груди расползалось что-то тёплое, странное и немного пугающее. Он не понимал, как это назвать, ведь никогда раньше не испытывал ничего подобного. — И если однажды ты позволишь мне стать для тебя кем-то большим… это будет только твой выбор. Чонгук поднял глаза. В них горел огонь не от костров, а чего-то более древнего и чистого. — Клянусь этой землей, огнем Бельтайна, кровью, которую мы сегодня смешали… Если ты дашь мне шанс, я сделаю всё, чтобы ты больше никогда не сомневался в собственной ценности. Я сделаю всё, чтобы ты был счастлив, не потому, что ты мой супруг. А потому, что ты — это ты. Чимин долго молчал. Его взгляд метался по лицу Чонгука, словно он искал ложь, игру, скрытый смысл. Но не находил. Каждое слово Чонгука ложилось на сердце непривычной тяжестью. Не потому, что причиняло боль. Наоборот. Потому что никто и никогда не говорил с ним так. Чимин сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает комок. Он был не один. У него были братья — Джин, Тэхён, Хосок. Был папа — даже если тот смотрел на него теперь только с небес. И теперь, кажется, был Чонгук. Он медленно поднял дрожащую руку и вложил её в раскрытую ладонь альфы. Чимин опустил голову, стараясь совладать с нахлынувшими чувствами. — Не могу сказать, что сразу стану тем супругом, которого ты заслуживаешь. И… не знаю, смогу ли быстро поверить, что достоин той жизни, о которой ты говоришь. Его пальцы, ещё холодные от волнения, несмело переплелись с пальцами альфы. И Чонгук почувствовал, как сильно они дрожат. — Но… — Чимин перевёл дыхание. — Если ты действительно готов ждать… если всё, что ты сейчас сказал — правда… тогда… я хочу попробовать. Чонгук молчал, и не отрывая взгляда смотрел на омегу, вдали были слышны гулянья и гул барабанов. Дыхание его сбилось, Чимин поднял глаза и встретился с ним взглядом. — Не потому, что этого требуют боги, и не потому, что нас связал обряд. — Он сделал глубокий вдох. — А потому, что… впервые в жизни кто-то предложил мне не подчиниться… а выбрать самому. Чимин крепче сжал ладонь Чонгука, чувствуя, как тепло его кожи передаётся ему, согревая изнутри. — И сегодня… я выбираю тебя. Чонгук смотрел на него, и в его глазах отражалось всё: удивление, благоговение, сдерживаемая буря эмоций, от которой перехватывало дыхание. Он медленно поднёс ладонь Чимина к своим губам и поцеловал её — бережно, почти благоговейно. Его губы, горячие и сухие, коснулись тонкой кожи, и Чимин почувствовал, как по руке пробегает электрический разряд. — Тогда я буду доказывать тебе каждый день, что ты не ошибся. — тихо сказал Чонгук, поднимая на него взгляд. В его голосе больше не было хриплого рыка вожака. Только тёплая, глубокая нежность, от которой у Чимина перехватило дыхание. Чимин смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как внутри него всё переворачивается. Этот человек только что подарил ему то, чего он никогда не имел: право выбирать. И Чимин сделал свой выбор. Он притянул Чонгука к себе и мягко, чуть неуверенно коснулся его губ, словно пробуя вкус. Чонгук на миг застыл, не веря в происходящее, но всё же ответил — осторожно, бережно, будто боялся что-то разрушить. Их поцелуй становился глубже. Чимин чувствовал, как дрожат руки Чонгука, как он сдерживает себя, как его дыхание становится тяжелее. Но он не требовал, не брал силой, только отвечал, принимая то, что Чимин давал ему сам. Чимин запустил пальцы в волосы альфы, притягивая его ближе, и прошептал в его губы: — Я не хочу ждать, Чонгук, хочу тебя… сейчас. Чонгук отстранился на мгновение, заглядывая в глаза Чимина. Проверяя. Убеждаясь. — Ты уверен? — его голос был низким, хриплым, но в нём не было требования. Только вопрос. Всё тот же вопрос, который он задавал с самого начала. — Я выбираю тебя, — повторил Чимин, и в его голосе больше не было сомнений. — По своей воле, я хочу огромную и счастливую семью, верю друидам и их рунам. Чонгук медленно выдохнул, и в этом выдохе словно что-то отпустило. Он наклонился к Чимину снова, но теперь его поцелуй был другим, не сдержанным и боязливым. Жадным и требовательным. Пальцы Чонгука легли на ворот рубахи Чимина, сминая ее. Он ждал и когда Чимин сам потянулся к нему, Чонгук позволил себе ослабить контроль. — Возьми меня, — прошептал Чимин, и в его голосе дрожала не только страсть, но и доверие. — Я твой. Чонгук прижал его к шкурам, вжимая своим телом, но в каждом движении чувствовался вопрос: всё ли ещё хочешь? Омежья суть, освобождённая от жреческих заклятий, тянулась к альфе, требуя, умоляя, приказывая. Жар Бельтайна, близость — всё смешалось в одну огненную волну, и Чонгук почувствовал, как контроль начинает ускользать. Глаза альфы потемнели, зрачки расширились, а дыхание стало тяжёлым, рваным. Его пальцы, ещё мгновение назад такие нежные, сжались на плечах Чимина с силой, от которой омега судорожно вздохнул. — Чимин, — выдохнул Чонгук, и в этом выдохе слышалось всё: мольба, предупреждение, отчаянная попытка сохранить остатки разума. — Если ты сейчас не остановишь меня… Чимин его остановил, положив пальцы на губы альфы, и медленно провёл рукой по груди Чонгука, по тёмной шерсти плаща, чувствуя, как под пальцами бьётся его бешеное сердце. — Я не хочу останавливать тебя, — прошептал он, и его голос был низким, хриплым от желания. Эти слова сломали последнюю плотину. Чонгук с рыком припал к его губам грубо и жадно, не оставляя места для сомнений. Его язык ворвался в рот Чимина, пробуя его на вкус, смешивая их дыхание в один горячий, влажный поцелуй. Чимин застонал ему в губы, выгибаясь навстречу, пальцами вцепляясь в волосы альфы, притягивая его ближе. Его пальцы, дрожащие от едва сдерживаемого вожделения, впились в ворот тонкой льняной рубахи Чимина и с треском разорвали её до самого пояса. Белоснежная чистая кожа омеги предстала перед ним в полумраке хижины точно сияющий речной жемчуг. Чонгук замер на мгновение, рассматривая эту нежную плоть. На его лице промелькнуло что-то похожее на благоговение, но тотчас сменилось голодом. Он припал к этой коже губами, спускаясь от изящных ключиц к груди, оставляя влажные горячие следы и заставляя Чимина выгибаться навстречу, судорожно вплетая пальцы в жёсткие тёмные волосы альфы. Каждое прикосновение Чонгука отзывалось внизу живота Чимина острой тягучей болью предвкушения. Омежья природа, так долго спавшая под защитой жреческих заклятий, теперь требовала своего вожака с яростью голодного зверя. Чонгук опускался всё ниже, целуя впалый живот, обводя языком контур выступающих тазовых костей, и Чимин дрожал под ним, покрываясь мурашками. Когда горячие губы альфы коснулись его возбуждённого члена, омега вскрикнул и вцепился в шкуры под собой, выгибая спину. — Ты такой… — выдохнул Чонгук, и в голосе его слышалось изумление. Он провёл языком по всей длине, от основания до самой головки, собирая прозрачные капли, что уже выступили на кончике. Чимин застонал, запрокидывая голову, и его бёдра непроизвольно двинулись навстречу. Медленно, смакуя, взял его в рот, погружаясь всё глубже, и Чимин почувствовал, как мир сужается до одного-единственного ощущения — влажного жара, ритмичных движений языка, рук альфы, сжимающих его ягодицы. Это было слишком. Это было недостаточно. Он горел, плавился, терял себя в этом тёмном наслаждении. — Хватит… пожалуйста… Чонгук, хватит… — выдохнул он, едва дыша. Чонгук поднял голову. Его глаза потемнели почти до черноты, дыхание сбилось. Он провёл ладонями по внутренней стороне бёдер Чимина, разводя их шире, и замер, рассматривая то, что открылось его взгляду. Омега уже был влажным. Тонкая прозрачная смазка, пахнущая сладко и терпко одновременно, сочилась из него, стекая по ягодицам на шкуры, дар природы, который делал омег такими желанными в ночи спаривания. Аромат ударил в голову Чонгука и он почувствовал, как его собственная плоть становится почти болезненно твёрдой. — Вот как, — прошептал он осипшим голосом. — Ты уже готов принять меня. Чимин покраснел до корней волос, прикусил губу и отвернулся. Он знал, как устроено его тело, но знать и чувствовать это наяву, когда над тобой нависает огромный мускулистый альфа и смотрит на твою влажную плоть с таким жадным восхищением, это было совсем другое. Чонгук наклонился и поцеловал Чимина в уголок губ, затем в шею, затем снова спустился вниз. Он хотел попробовать этот сладкий сок, который тек из его супруга, и, когда язык коснулся влажного входа, Чимин закричал — тихо, хрипло, ломаясь от переизбытка чувств. — Ты пахнешь для меня не только цветами, но мёдом и дождём, — пробормотал Чонгук, лаская его языком, чувствуя, как мышцы омеги сжимаются и расслабляются в такт его движениям. — Так сладко, что я готов пить тебя до утра. Но Чимин был не в силах ждать. Он вцепился в плечи Чонгука, потянул его вверх, на себя, умоляюще раскрывая бёдра ещё шире. В его глазах блестели непролитые слёзы желания. — Возьми меня, — выдохнул он. — Чонгук, пожалуйста. Возьми меня, пока я не сошёл с ума. Чонгук больше не сдерживался. Одним мощным движением он избавился от собственных доспехов и одежды, оставаясь в первозданной наготе воина. Его тело было покрыто шрамами, мышцы перекатывались под кожей при каждом движении, и Чимин смотрел на него с таким же изумлением и голодом, с каким альфа только что рассматривал его самого. Длинный твёрдый член альфы, тёмный и горячий, пульсировал от нетерпения, и на его кончике уже блестела капля предсемени. У основания, чуть выше яичек, уже начинал набухать узел — пока ещё небольшой, но Чонгук чувствовал, как он тяжелеет, готовясь к связыванию. Чонгук склонился над Чимином, опираясь на широко расставленные руки, и его горячая ладонь скользнула по внутреннему бедру омеги, собирая влагу, которой было так много. Он смочил пальцы в этом природном масле, густо и щедро стекающем из входа, и медленно, очень медленно, погрузил один палец внутрь. Чимин всхлипнул, прикусывая костяшку пальца. Внутри него было жарко и тесно, мышцы судорожно сжались вокруг постороннего предмета, но смазки было так много, что палец вошёл легко, почти без сопротивления. — Расслабься, — прошептал Чонгук, чувствуя, как его собственное дыхание сбивается от этого тесного влажного жара. Он начал двигать пальцем, медленно расширяя проход, и Чимин выгибался ему навстречу, покачивая бёдрами. — Ты такой тесный. Как ты собираешься принять меня всего? — Я справлюсь, — выдохнул Чимин, и голос его дрожал. — Просто… никто никогда… я никогда не чувствовал такого. Чонгук добавил второй палец, и Чимин застонал громче, впиваясь ногтями в плечи альфы. Ощущения были огромными: наполнение, растяжение, жар, идущий из самой глубины. Чонгук поворачивал пальцы, разминая его изнутри, находя те точки, которые заставляли омегу вскрикивать и выгибаться. Он был терпелив, кусая губы от собственного желания, не давая себе войти раньше времени. Когда третий палец скользнул внутрь по-прежнему легко, обильно смазанный омежьим соком, Чимин уже был не в силах сдерживать слёзы. От переполнения, от остроты, от того, как альфа владел им, не причиняя боли. — Хватит… — прошептал он. — Пожалуйста, хватит. Я готов. Возьми меня сейчас. Чонгук вынул пальцы, и Чимин почувствовал пустоту — такую же острую, как раньше боль. Но пустота длилась лишь мгновение. Альфа подхватил его ноги, сгибая их и прижимая колени к груди Чимина, открывая его полностью. Головка твёрдого влажного члена коснулась входа, и Чимин затаил дыхание. Чонгук вошёл в него единым сильным и глубоким толчком, пронзая до самого основания. Чимин закричал — не от боли, потому что боли не было. Было чувство невыносимого, невероятного наполнения, будто он всю жизнь был пустым и только сейчас, в этот миг, стал целым. Альфа заполнил его до краёв, и его член пульсировал внутри, горячий и живой, и каждая жилка на нём ощущалась отдельно. Узел альфы, пока ещё не раздувшийся до конца, упирался в его вход, дразняще расширяя его, давая почувствовать, что будет дальше. Чонгук замер на мгновение, давая омеге привыкнуть, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг его плоти в ритмичных судорогах. Внутри Чимина было как в раю — жарко, тесно, влажно, и запах омежьего возбуждения смешивался с запахом грозы, исходящим от альфы. Чонгук сделал глубокий вдох и припал к губам Чимина, целуя его дико, собственнически. Он начал двигаться. Медленно сначала, почти благоговейно, вынимая и входя снова, ощущая каждое движение как откровение. Чимин под ним дрожал, всхлипывал, обхватывал его ногами за бёдра, пытаясь притянуть ближе, глубже. Его собственный член был твёрд и мокр от возбуждения, касался живота альфы при каждом движении, и это трение сводило омегу с ума. Чонгук убыстрялся, входя в него всё яростнее, сминая его тело под собой, задавая древний ритм, которому повиновались все альфы его рода с начала времён. С каждым толчком узел у его основания становился всё тяжелее, набухал всё сильнее, и Чимин чувствовал это — чувствовал, как альфа готовится запечатать их союз навеки. Эта мысль сводила его с ума, заставляя выгибаться и стонать громче, подставляясь под каждое движение. Каждый толчок сопровождался хриплым рыком альфы и звонким стоном омеги. Их дыхание слилось в единый звук, их запахи сплелись в единое облако, которое, казалось, пульсировало в такт движениям. Чимин чувствовал, как внутри него нарастает что-то огромное, неудержимое. Он терял связь с реальностью, растворялся в каждом толчке, в каждом жарком прикосновении, в том, как Чонгук шептал ему в волосы его имя, как грыз его шею, не в силах сдерживаться. Мир сузился до двух тел, движущихся в едином ритме, до мокрых губ, до пальцев, вплетённых в волосы, до того, как член альфы касался той самой точки внутри него при каждом движении, заставляя белый свет взрываться под веками. И когда пик близости накрыл их обоих колоссальной ослепляющей волной, Чимин вскрикнул, изливаясь себе на живот, и в тот же миг почувствовал, как внутри него разливается горячая влага — Чонгук достиг пика вместе с ним. Но альфа не остановился, он продолжал двигаться, входя всё глубже, и Чимин понял, что происходит. Узел Чонгука достиг своего предела — разбухший, тугой, он с силой вошёл в него, расширяя вход до предела, и застрял там, надёжно скрепляя их друг с другом. Чимин вскрикнул от этого ощущения — болезненного и сладкого одновременно, чувствуя, как узел пульсирует внутри него, изливая в него последние капли семени, запечатывая его изнутри так, что ни одна капля не могла вытечь наружу. Они были связаны. Физически, неразрывно, на долгие минуты, пока узел не спадет. Они лежали, тяжело дыша, соединённые намертво, и Чонгук перехватил тонкие запястья Чимина, прижимая их к шкурам над его головой. Его зубы коснулись пульсирующей жилки на бледной беззащитной шее омеги. — Мой, — глухо рыкнул Чонгук. Чимин лишь сильнее вытянул шею, подставляясь, острые клыки альфы прокусили кожу, впиваясь глубоко, запечатывая ритуал. Чимин вскрикнул от острой сладкой боли, чувствуя, как чужая альфа-энергия мощным потоком вливается в его кровь, выжигая на его душе вечное нерушимое клеймо Клана Скалы. Боль была острой, ослепляющей, но она длилась лишь мгновение. А затем хлынуло тепло. Нет — жар. Целый пожар, который вливался в его кровь вместе с энергией альфы. Чимин чувствовал, как Чонгук заполняет его собой: его ярость, его страх, его одиночество, его голод по теплу. Он чувствовал каждую эмоцию альфы, словно они были его собственными. И в ответ, через ту же рану, его собственное существо хлынуло в Чонгука. Его боль, его сны, его тоска по дому, его отчаяние и его надежда — всё это вплеталось в кровь альфы, связывая их в единый узел. И пока узел Чонгука всё ещё пульсировал внутри него, запечатывая их союз на физическом уровне, их души сплетались в нечто большее. Чонгук оторвался от его шеи, и его язык прошёлся по ранке, запечатывая её, убирая кровь. Он посмотрел в глаза Чимина — расширенные, влажные, полные чужого света. Связь установилась. Он чувствовал его, как собственное сердце. — Ты чувствуешь это? — спросил Чонгук, и голос его звучал хрипло, но мягко. Чимин кивнул, не в силах говорить. Он чувствовал всё: гнев, который Чонгук носил в себе годами, его усталость, его одиночество, его надежду на то, что этот брак принесёт мир. И в ответ Чонгук чувствовал его — страх быть отвергнутым, боль от того, что папа прятал его всю жизнь, тоску по свободе. Они лежали, сплетённые, соединённые узлом, и их души струились друг в друга, смешиваясь, переплетаясь, становясь единым целым. Прошло время, прежде чем узел начал медленно спадать. Чонгук чувствовал это — как напряжение уходит, как его тело отпускает омегу. Он осторожно, медленно вышел из него, и Чимин почувствовал, как горячая влага вытекает наружу, стекая по ягодицам. Альфа опустился рядом, притянул его к себе, укрывая шкурой, и поцеловал в макушку. — Отдыхай, — сказал он. — Ты теперь мой супруг. И я твой. Чимин прижался к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце — в унисон с его собственным. Он уже не был один. Он больше никогда не будет один.