Белтейн

***

Вечер в городище Круахан наступал стремительно, укутывая скалы плотным сукном иссиня-черных туманов. В огромном общем доме, длинном, точно перевернутый корабль, горело пламя центрального очага. Это был последний пир уходящей зимы, угли в этом костре должны были гореть до самой полуночи Бельтайна, чтобы потом уступить место священному, новому огню. Воздух внутри дома был густым, тяжелым и пьянящим. Он пах жареной на вертелах дичью, крепким ячменным элем, растопленным салом и сотней распаренных тел. Воины Клана Скалы сидели на длинных дубовых скамьях вдоль стен, шумно переговариваясь, стуча деревянными кубками и бросая обглоданные кости огромным борзым псам, дремавшим в соломе у их ног. На высоком помосте в торце зала стояли три стола. За центральным, на отдельном резном кресле, восседал Чонгук — один, и место по правую руку от него зияло пустотой, предназначенной для суженого. Слева от него, за соседним столом, расположились Намджун и Юнги. А напротив, через весь помост, стоял ещё один стол, явно для Джина и Тэхёна. Когда тяжелые двери общего дома со скрипом отворились, впустив ледяной ночной воздух, гул голосов смолк сам собой. Сотня глаз устремилась к порогу. Воины замерли с кубками на весу, даже псы перестали грызть кости, навострив уши. На пороге стоял Чимин. Омега задержался на мгновение, давая глазам привыкнуть к полумраку, а затем шагнул внутрь. Его взгляд скользнул по лицам воинов — суровым, обветренным, испещрённым шрамами, но задержался лишь на одном. На Чонгуке. Альфа сидел на возвышении, и даже в этом расслабленном положении в нём чувствовалась сдерживаемая сила, готовая в любой момент выплеснуться наружу. Их глаза встретились через весь зал, и Чимин ощутил, как по позвоночнику пробежал холодок. Следом за ним, не отставая ни на шаг, в дом ступили Джин и Тэхён. На всех троих были одинаковые зелёные льняные рубахи — свежие, чистые: после пробуждения они успели переодеться в вещи, что уже ждали их у дверей. Но у самого входа Джин и Тэхён остановились. Они не пошли дальше, не свернули к своим местам на помосте. Вместо этого они замерли по обе стороны от входа, скрестив руки на груди, не прячась и не отводя взглядов. И этим безмолвным жестом сказали всё: они не сядут за свои столы, пока Чимин не займёт своё место рядом с Чонгуком. Его белые волосы, тщательно расчесанные, серебряным водопадом струились по спине, отражая мечущиеся блики факелов. В полумраке зала, пропахшего землей и потом, он казался чистым, призрачным видением — существом из легенд, которое случайно забрело на пир к смертным. Чонгук замер, сжав пальцами глиняную чашу с элем так, что побелели костяшки. Его темный, хищный взгляд глубоко въелся в фигуру омеги, прослеживая каждый его неторопливый шаг. Горький, полынный шлейф трав Чимина скользнул по залу, на мгновение перебив тяжелые запахи еды и перегара. Чимин поднялся на помост. Спокойно, без тени робости, он опустился на скамью по правую руку от вождя. Чонгук не мог отвести взгляда от Чимина, но краем глаза заметил, как следом за ним на помост поднялись двое омег, он видел их впервые. До этого они прятали лица в капюшонах, а теперь их волосы были распущены: рыжие и тёмно-русые пряди лежали на зелёных рубахах. Омеги опустились на скамью и замерли, опустив глаза. — Ты заставил мой клан ждать, белый призрак, — негромко, но веско произнес Чонгук, наклоняясь к самому его уху. Аромат альфы, тут же окутал Чимина, заставив того едва заметно сжать пальцы на коленях. — Ждать того, что ценно — удел сильных, вождь, — парировал Чимин, повернув к нему лицо. — Слабые хватают куски со стола первыми, боясь, что им не достанется. Чонгук коротко, хрипло рассмеялся, и этот звук заставил воинов внизу расслабиться, если вождь доволен, пир может продолжаться. Чонгук собственноручно наполнил кубок Чимина тяжелым, тёмным медом. — Пей, — приказал он. — В наших землях не любят сухих речей. Этот мед сварен прошлым летом, когда солнце еще грело эти скалы. Тебе понадобятся силы, чтобы согреться ночью. Чимин принял кубок, коснувшись пальцами ладони Чонгука. Пальцы Чимина легли на глиняную поверхность, и он почувствовал, что Чонгук не отпускает кубок. На одно, на два мгновения. Его пальцы были горячими, почти обжигающими, и через эту крошечную точку соприкосновения в Чимина вливалось чужое, мощное тепло. Он поднял взгляд, Чонгук смотрел на него в упор, и в его тёмных глазах плясали отблески очага. А затем альфа разжал пальцы, позволяя Чимину забрать кубок. Короткое, мимолетное прикосновение, но обоих точно прошиб подземный разряд. Чонгук сузил глаза, заметив, как дрогнули густые белые ресницы омеги. Чимин сделал глоток. Сладкий, хмельной напиток обжег горло, разливаясь жидким золотом по венам. — Твой клан смотрит на меня так, словно хочет принести в жертву прямо сейчас, не дожидаясь праздника, — тихо заметил Чимин, опустив кубок. Он чувствовал на себе десятки тяжелых, оценивающих взглядов альф Клана Скалы. Они разглядывали его тонкие запястья, его бледную шею, свободную от метки, словно примеривались, сможет ли этот изнеженный чужак выносить ребенка для их вождя и выдержать суровость их законов. — Они оценивают тебя, — ответил Чонгук, тоже переводя взгляд на пирующих воинов. — В Круахане уважают только то, что имеет вес. Мой отец погиб в стычке с твоим кланом, Чимин. Половина этих мужчин потеряли братьев или сыновей на границе вересковых пустошей. Для них ты — олицетворение врага, которого им приказали не убивать, а посадить за один стол. Чимин замолчал, принимая эту горькую правду. Он знал цену этому миру. Его собственный старший брат вернулся с той войны без руки, а земли Клана Холмов до сих пор стонали от голода после того, как воины Чонгука сожгли их озимые посевы. Это не была сказка о любви с первого взгляда, это была суровая и кровавая реальность выживания двух племен, связанных узлом необходимости. Пир набирал обороты. Сказитель клана — старый, слепой на один глаз бродяга взял в руки крохотную кельтскую арфу-кротту. Под перебор струн он запел старинную сагу о сотворении мира, о богине Дану и о том, как первые люди вытеснили сидов глубоко под землю, в туманные холмы. Его голос, дребезжащий и глубокий, разносился под закопченными сводами дома, заставляя сердца биться в такт древнему ритму. Чимин слушал, прикрыв глаза. Хмель мягко коснулся его разума, ослабляя вечный контроль. Он не заметил, как его голова чуть склонилась в сторону Чонгука. Чонгук заметил это движение раньше, чем Чимин осознал его сам. Белая голова омеги медленно, почти незаметно клонилась к нему, и вождь замер, боясь дышать. Его рука, лежавшая на столе, сама собой скользнула на палец ближе, почти касаясь локтя Чимина. Почти. Но Чонгук не позволил себе прикоснуться, не сейчас, когда весь зал смотрит. Вместо этого он просто сидел неподвижно, чувствуя, как тёплый бок омеги почти прижимается к его руке, и это «почти» сводило его с ума больше, чем любое откровенное прикосновение. Альфа же не спускал с него глаз. В полумраке, под звуки арфы и треск костра, Чимин казался ему невероятно хрупким. Тонкая шея, беззащитно открытая из-за зачесанных назад белых волос, манила к себе. Инстинкт вожака глухо ворочался в груди Чонгука: ему хотелось протянуть руку, сжать эту шею, почувствовать, как бьется под кожей живая, горячая кровь, и заставить этого гордого омегу признать его власть. Но вместе с этим диким желанием в Чонгуке рождалось что-то иное, странное и неизведанное доселе чувство бережности. Ему хотелось защитить эту хрупкость от сальных взглядов своих воинов. — Ты устал, — не то спросил, не то утвердил Чонгук, когда сага закончилась, и зал снова взорвался пьяными криками. — Твой мед слишком крепкий, вождь, — тихо отозвался Чимин, открывая глаза. В них больше не было ледяного высокомерия, лишь глубокая, бездонная усталость человека, который долго нес на себе груз чужих ожиданий. Чонгук медленно поднялся со своего места, привлекая к себе внимание. Пиршественный зал притих. — На сегодня хватит, — громко произнес Чонгук, и его голос перекрыл гул. — Завтра нас ждет работа. Бельтайн не терпит ленивых рук. Кузен, — он кивнул Намджуну, — оставайся за старшего и проведи потом сопровождающих Чимина к его комнате. Чонгук повернулся к Чимину и протянул ему свою широкую, покрытую мозолями от меча ладонь. Чимин смотрел на протянутую руку дольше, чем следовало. Он видел шрамы на костяшках, въевшуюся в кожу грязь, широкую, уверенную ладонь, которая держала меч и убивала врагов. И он знал, что если сейчас вложит свою руку в эту ладонь — это будет не просто жест вежливости. Это будет признание. Он помедлил мгновение, чувствуя на себе взгляд Чонгука, тяжёлый и выжидающий. Альфа не убирал руки. Он ждал. Чимин на миг отвёл взгляд туда, где сидели Джин и Тэхён. Старший омега встретился с ним глазами и едва заметно кивнул, этого было достаточно. Чимин сделал короткий, неслышный вдох и вложил свои пальцы в ладонь Чонгука. — Идем, белый призрак. Я провожу тебя до твоей башни. Ночь темна, а мои псы не любят чужаков, если рядом нет их хозяина. Чонгук сжал его пальцы крепко, надежно, делясь своим первобытным теплом, и повел омегу сквозь притихший, расступающийся перед ними зал наружу, в холодную, шепчущую туманами кельтскую ночь. Они вышли из душного, пропахшего элем и жареным мясом зала в звенящую прохладу ночи. Воздух нагорья, чистый и ледяной, мгновенно ударил в лицо, выветривая хмельную истому от крепкого меда. Туман успел сгуститься; он наползал со стороны моря плотными, тяжелыми волнами, слизывая очертания бревенчатых хижин и превращая факелы на частоколе в размытые, багровые пятна. Чонгук не отпускал руку Чимина. Его пальцы, жесткие и горячие, крепко держали тонкую ладонь омеги, ведя его по скользкой от грязи и подтаявшего наста тропе к подножию Восточной башни. Чимин шел чуть позади, едва успевая за размашистым, уверенным шагом вождя. Тонкая льняная рубаха плохо защищала от сырого ветра, и омега невольно затрепетал, пытаясь унять крупную дрожь. Заметив это, Чонгук резко остановился у самого входа в каменную башню. Он обернулся, окинув Чимина быстрым взглядом, и, ничего не говоря, одним слитным движением расстегнул тяжелую бронзовую фибулу на своем плече. В следующее мгновение Чимина окутало плотное, колоссальное тепло — Чонгук набросил на его плечи свой собственный шерстяной плащ-килт. Ткань, пропитанная запахом самого альфы, буквально обрушилась на чувства Чимина. Этот чужой, доминантный аромат ворвался в его легкие, заставляя сердце испуганно и сладко пропустить удар. Под защитными притирками полыни его собственная омежья суть глухо, призывно отозвалась на этот жест заботы. Колени Чимина дрогнули. Он ухватился за край тяжёлого плаща, сжимая грубую шерсть пальцами, чтобы не упасть. Этот запах проникал под кожу, заставляя кровь быстрее бежать по жилам, а где-то внизу живота разливалось тягучее, горячее томление. Он никогда не думал, что простой аромат мужчины способен лишить его воли. Но Чонгук пах грозой, и Чимин чувствовал себя деревом, в которое вот-вот ударит молния. — Заболеешь до Бельтайна — друиды обвинят меня в том, что я уморил их сакральное знамение, — хмуро буркнул Чонгук, оправдывая свой порыв. Его руки задержались на плечах Чимина, чуть сжав их сквозь плотную шерсть. — Спасибо, вождь, — тихо ответил Чимин, сильнее кутаясь в пахнущую теплом ткань. В полумраке, едва рассеиваемом далеким факелом, его белые волосы, растрепанные ветром, казались серебряным ореолом вокруг бледного лица. — Твой клан… они все еще хотят моей крови, я чувствовал это там, внизу. — Мой клан хочет уверенности в завтрашнем дне, — Чонгук отпустил его плечи, но не отступил, оставаясь в опасной, интимной близости. — Они видят в тебе чужака. Но когда ты заговорил… они увидели в тебе то, что уважают кельты больше всего. Гордость. Гордость крови. Они поднялись по крутой, винтовой каменной лестнице внутрь башни. Слуги уже ушли, оставив очаг мирно тлеть. Брикеты торфа давали ровный, глубокий жар и окрашивали комнату в багряные тона. Здесь, за толстыми стенами, вой ветра у моря казался далеким, почти убаюкивающим. Чимин подошел к деревянному сундуку, собираясь снять тяжелый плащ альфы, чтобы вернуть его хозяину, но Чонгук остановил его движением руки. — Оставь себе на эти три ночи. В этой башне гуляют сквозняки. Чонгук подошел ближе. Его взгляд, обычно прямой и режущий, сейчас потемнел, став тягучим, точно растопленная смола. В замкнутом пространстве башни, где тепло очага усиливало все запахи, горькая полынь Чимина и грозовой дуб Чонгука начали медленно, подспудно сталкиваться, кружась в невидимом танце. Альфа медленно поднял руку. Его широкая ладонь, зависла над волосах Чимина. Чонгук не решался коснуться, словно боялся, что это хрупкое, лунное видение растает от грубого прикосновения воина. Наконец его пальцы мягко зарылись в белоснежные пряди. Чимин замер. Прикосновение было таким лёгким, таким осторожным, что у него перехватило дыхание. Его пальцы, висевшие вдоль тела, сжались в кулаки — единственное, что мешало ему потянуться к Чонгуку в ответ. Он чувствовал, как шершавые, мозолистые подушечки пальцев альфы скользят по его волосам, и каждая клетка его тела, казалось, раскрывалась навстречу этому прикосновению. Глубоко внутри, под слоями ритуальных трав и жреческих запретов, его омежья суть пела, ликовала, узнавая своего альфу. — Белые, как ковыль под луной, — негромко, почти как заклинание, произнес Чонгук, перебирая шелковистые, прохладные волосы омеги. — В моих краях таких не рождается. Ты действительно кажешься духом из-под холмов, Чимин. Иногда мне кажется, что я протяну руку, а мои пальцы пройдут сквозь тебя. — Я из плоти и крови, Чонгук, — Чимин сделал едва заметный шаг вперед, сам сокращая расстояние между ними. Его голос упал до шепота, став мягким, лишенным утренней колючести. — И эта кровь свяжет наши кланы. Хочешь ты того или нет. — Я хочу знать, кто ты на самом деле, — Чонгук опустил ладонь на его щеку. Его большой палец коснулся пухлой, согретой медом нижней губы Чимина, слегка очертив её контур. Чимин судорожно вздохнул, его ресницы задрожали. — Без твоих друидов. Без обрядов. Без этой проклятой полыни, которая мешает мне дышать. — На Бельтайн, — выдохнул Чимин, чувствуя, как внутри него сладко крутит низ живота от близости этого мужчины. — Когда загорятся костры, огонь сожжет все маски, вождь. Тебе придется принять меня целиком. Чонгук заставил себя отнять руку. Это потребовало от него колоссальной, почти нечеловеческой воли, инстинкты требовали повалить этого белого призрака на медвежьи шкуры прямо сейчас, запечатать его рот поцелуем и оставить свою метку на бледной шее до того, как жрецы начнут свои заунывные песни. Но Чонгук был вождем. Он чтил законы богов, а Бельтайн требовал чистоты до ритуальной ночи. — Доброй ночи, Чимин из Клана Холмов, — глухо произнес Чонгук, отступая на шаг назад, к двери. — Спи крепко, завтра начнется подготовка, и не пей больше… — Доброй ночи, вождь Чонгук, — тихо отозвался Чимин, прижимая ладонь к той щеке, которой только что касался альфа. Дверь закрылась, и засов снаружи щелкнул. Чимин остался один в багровом полумраке. Он опустился на шкуры и, уткнувшись лицом в тяжелый плащ Чонгука, впервые за долгие месяцы закрыл глаза без страха перед будущим. И даже не вспомнил, что оставил своих братьев в зале.

***

Два дня, оставшиеся до сакрального рубежа, пролетели для Круахана в лихорадочном, непрерывном движении. Городище гудело, точно растревоженный улей. Альфы Клана Скалы, сбросив тяжелые зимние плащи, работали до кровавых мозолей: они тащили на вершину Священного Холма огромные бревна, очищали загоны для скота и возводили ритуальные ворота из живых ветвей ивы. Омеги плели бесчисленные венки из первых весенних первоцветов и сухой прошлогодней травы, напевая старинные, тягучие заклички, призывающие плодородие на иссушенные луга. Чимин не сидел взаперти в своей каменной башне. Вопреки ожиданиям Чонгука, который думал, что изнеженный омега северян побоится лишний раз испачкать подол среди суеты, Чимин проводил дни на ногах. Окутанный тяжелым, пахнущим грозой плащом вождя, он помогал деревенским целительницам и омегам перебирать запасы сушеных трав для Бельтайна, готовил очистительные отвары из коры крушины и березовых почек. Джин и Тэхён тоже не сидели без дела. Казалось, они были везде одновременно: то помогали омегам развешивать свежевыстиранные льняные рубахи на верёвках между хижинами, то носили воду из колодца для уставших после тяжёлой работы воинов, то подносили инструменты плотникам, возводившим ритуальные ворота из ивовых прутьев. Джин, старший и более спокойный, двигался с мягкой, неторопливой грацией, всегда находя нужное слово, чтобы подбодрить усталого или улыбнуться нахмуренному. Тэхён, напротив, был порывистым и живым — его тихий, но звонкий смех то и дело разносился по двору, и он умудрялся даже самую скучную работу превращать в игру. Сначала их сторонились. Омеги отворачивались, когда Джин подходил с вопросом, воины хмуро смотрели на Тэхёна, а старейшины лишь качали головами, глядя на чужаков, посмевших прикасаться к их вещам. Слишком чужие, слишком яркие, слишком доверчивые для народа, который привык видеть в жителях Клана Холмов врагов. Дети, самые чуткие к фальши, исподлобья разглядывая рыжие и тёмно-русые волосы незнакомцев. Но к концу первого дня лёд начал таять. Всё началось с малого: Тэхён заметил, как маленький омега уронил глиняную плошку и расплакался. Он опустился перед ним на корточки, поднял черепки и, вместо того чтобы утешать, начал складывать их в забавную фигурку, что-то вроде смешной мордочки животного. Ребенок затих, глядя на его руки, а потом неуверенно улыбнулся. К вечеру вокруг Джина и Тэхёна уже крутилась целая ватага малышни, они таскали им воду, показывали свои игрушки и наперебой хвастались тем, кто кого перегонит в беге до частокола. Омеги, глядя на это, смягчились. Один из них протянул Джину кусок свежего хлеба с сыром, когда заметил, что тот работает с самого утра и ничего не ел. Другой окликнул Тэхёна, чтобы тот передал ему корзину с травами, и в голосе его больше не было настороженности — лишь усталая, привычная просьба о помощи. Старейшины качали головами, но теперь в их взглядах мелькало что-то похожее на одобрение. Чужаки оказались не гордыми и праздными, они не чурались труда, они улыбались и не требовали к себе особого отношения. В Круахане это ценилось больше, чем золото. Чимин, заметив это краем глаза, почувствовал, как внутри разливается тёплое, спокойное удовлетворение. Он знал, что Джин и Тэхён справятся. Они всегда умели растопить самый холодный лёд. И если дети уже бегают вокруг них, значит, клан принял их. Не как врагов. Как своих.

***

Каждый раз, когда Чонгук проходил мимо общинных пристроек, его взгляд неизменно находил эту белоснежную макушку. Чимин двигался среди грубых, загорелых соплеменников Чонгука с какой-то врожденной, природной грацией. Он не чурался работы, его руки были в саже и соке целебных кореньев, но он по-прежнему оставался недосягаемо чистым и величественным. А горький, полынный аромат, окутывавший его, за эти дни въелся в самую кожу Чонгука, преследуя вождя даже во сне. Чонгук пытался убедить себя, что его постоянные прогулки мимо целительских пристроек — это просто проверка работ. Но каждый раз, когда его ноги сами несли его туда, он находил предлог, чтобы задержаться: окликнуть воина, проверить запас дров, просто постоять, глядя в сторону моря. Взгляд же его — этот предательский, неподконтрольный взгляд — каждый раз скользил по двору, пока не находил белоснежную голову. Чимин не поднимал глаз. Он делал вид, что не замечает альфу. Но Чонгук чувствовал — омега знает. Знает, что вождь стоит здесь и смотрит. И это понимание сводило Чонгука с ума еще больше. — Ты так и будешь торчать здесь до Бельтайна? — раздался за спиной насмешливый голос. Чонгук резко обернулся. Намджун и Юнги стояли в десяти шагах, скрестив руки на груди. Кузен выглядел задумчивым, с той лёгкой улыбкой, которая всегда появлялась на его лице, когда он видел что-то забавное. Юнги же, хмурый и вечно недовольный, смотрел на Чонгука с откровенным прищуром. — Я проверяю работы, — бросил Чонгук, отводя взгляд. — Стоя у целительской хижины? — фыркнул Юнги. — Там, кажется, нет ни одной доски, которую нужно проверить, ни одного бревна, которое нужно поднять. — он кивнул в сторону двора, где воины как раз таскали огромные брёвна для кострища. — Работы — на той стороне, вождь. Чонгук сжал челюсть. — Я решаю, что проверять, а что нет. — Конечно, решаешь, — мягко произнёс Намджун, делая шаг ближе. Он посмотрел туда же, куда только что смотрел Чонгук, — на белоснежную голову у колодца. — Только странно, что ты ни разу не проверил ни одну постройку, кроме той, где работает твой белый призрак. — Он не мой, — отрезал Чонгук, но голос его прозвучал слишком резко. Юнги хмыкнул. — Он не твой, — повторил он, насмешливо растягивая слова. — А ты просто стоишь здесь уже полдня. Да, конечно, не твой. Чонгук резко повернулся к нему. В его тёмных глазах полыхнул гнев, но Юнги даже не дрогнул. Бледный, с вечно усталым лицом, он был единственным в клане, кто не боялся перечить вождю в лицо. — Ты слишком много позволяешь себе, Юнги, — процедил Чонгук. — А ты слишком много позволяешь себе не делать, — парировал тот, не опуская взгляда. — Ты — вождь. Ты должен быть на Священном Холме, проверять ритуальные ворота, говорить с друидами. Вместо этого ты торчишь здесь, как ошалелый пёс, и смотришь на омегу, который даже не смотрит в твою сторону. — Юнги, хватит, — вмешался Намджун, положив руку на плечо товарища. Но в его голосе не было настоящей жёсткости — скорее усталая снисходительность. — Мы просто хотим сказать, — он повернулся к Чонгуку, — что весь клан уже заметил. Ты не скрываешься так хорошо, как тебе кажется. Чонгук замер. — Что значит «заметил»? Намджун вздохнул. — Вчера вечером, когда ты увёл его в башню, половина воинов переглянулась. Сегодня, когда ты уже четвёртый раз прошёл мимо целительской хижины, омеги начали перешёптываться. — он покачал головой. — Ты думаешь, они не видят, как ты смотришь на него? Ты думаешь, они не чувствуют твой запах, когда ты возвращаешься оттуда? Ты пахнешь полынью, Чонгук. Ты пахнешь им. Чонгук открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Он и правда не замечал. Он не замечал, как его собственный запах смешивается с ароматом Чимина, как он пропитывается этой горькой травой, как воины отводят взгляды, когда он проходит мимо. Он был слишком занят тем, чтобы смотреть на белые волосы. Юнги скрестил руки на груди и добавил уже тише: — Мы не против, Чонгук. Правда, если этот омега сделает тебя счастливым — пусть. Но ты должен понимать: ты вождь. Если ты потеряешь голову до ритуала, если ты нарушишь клятву до Бельтайна — друиды не простят. И клан не простит. Чонгук медленно выдохнул. Гнев уступил место усталости. — Я знаю, — глухо сказал он. — Я знаю, что должен держать себя в руках. Но вы не понимаете… — он замолчал, глядя куда-то вдаль, поверх голов. — Когда я рядом с ним, я перестаю быть вождём. Я просто… альфа, который хочет коснуться того, что ему запрещено. Намджун помолчал, глядя на Чонгука с нечитаемым выражением, а потом медленно произнёс: — Знаешь, вчера вечером я провожал тех двоих — рыжего и тёмно-русого — до их комнаты и они поведали мне интересную историю. Чонгук нахмурился, не понимая, к чему клонит Намджун. — Какую историю? Намджун перевёл взгляд на белоснежную голову у колодца, и его голос стал тише, серьёзнее: — Они оказались братьями. — он сделал паузу, давая словам осесть. — У них один папа, тот самый омега, которого вождь Клана Холмов взял силой много лет назад. Чимин — его сын. Настоящий сын вождя. Но папа скрывал его долгие годы, боясь, что вождь узнает о беловолосом омеге и заберёт его. Прятал его цвет волос, выдавал за чужого, лишь бы уберечь. Юнги присвистнул сквозь зубы, но промолчал. Чонгук почувствовал, как внутри холодеет. — Что же случилось потом? — Потом вождь узнал, — Намджун пожал плечами. — Не знаю, как, но узнал, и поступил именно так, как боялся папа. В древних сказаниях говорилось: если в роду вождя рождается омега с белыми волосами, он принесёт клану великое процветание, но только если посвятит себя жрецам, если его сила и воля будут заперты в клетке из ритуалов и обетов. И вождь, узнав о сыне, немедленно приказал отвести одиннадцатилетнего Чимина к жрецам. Для обряда посвящения, чтобы исполнить пророчество, но Чимин сопротивлялся. Чонгук стиснул зубы. Он представил маленького, беловолосого мальчика, который отказывается подчиняться. — Жрецы знали, — продолжил Намджун, — что для обряда он должен прийти сам, по доброй воле, они не могли сломать его силой, это нарушило бы магию. Но Чимин не сдавался, и тогда они бросили его в яму. Три дня без еды, воды и света, в темноте и холоде, пока он не согласился. Чонгук перестал дышать. Его кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. — И он согласился? — Он согласился, — тихо ответил Намджун. — Но поставил условие, чтобы его отец и братья пошли с ним. Были рядом, когда жрецы будут проводить свой обряд, он не хотел оставаться один, Чонгук. Он был всего лишь ребёнком, который три дня провёл в яме, и единственное, что он просил — чтобы его семья была рядом. Юнги, всегда колючий и язвительный, вдруг отвернулся и уставился куда-то в сторону частокола, плотно сжав губы. Чонгук стоял, глядя на белую голову у колодца, и в его груди разрасталось что-то тёмное и тяжёлое. Гнев. И жалость. И ярость на тех, кто посмел так поступить с ребёнком. — Поэтому он такой, — выдохнул он наконец. — Поэтому он не боится меня, он смотрит в глаза и не отводит взгляд. Он уже прошёл через ад. Он выжил в яме. Чего ему бояться какого-то вождя? Намджун кивнул. — Теперь ты понимаешь, почему я рассказываю тебе это прямо сейчас? — спросил он. — Ты смотришь на него как на диковинку, как на белого призрака из легенд. Но за этой красотой стоит мальчик, которого пытались сломать, и он не сломался. Он не сломается и перед тобой, Чонгук. Он будет стоять до конца. И если ты хочешь, чтобы он по-настоящему стал твоим, тебе придётся не брать его силой, а заслужить его доверие. Чонгук долго молчал. Потом перевёл взгляд на Чимина, который как раз поднял голову от трав, будто чувствуя, что о нём говорят. Их глаза встретились на мгновение — и Чимин первым отвернулся, но Чонгук успел заметить в его взгляде не холод, а боль. Тщательно скрываемую, но всё равно живую. — Иди, — повторил Намджун мягко. — Перестань мучить себя и его. Чонгук медленно выдохнул и развернулся. Он зашагал прочь, заставляя себя не оглядываться. Но даже спиной он чувствовал, как Чимин — там, у колодца, — наконец поднимает голову и провожает его взглядом.

***

На второй день подготовки, когда солнце уже клонилось к закату и тени от частокола вытянулись до самых ворот, Чонгук наконец перестал притворяться. Он нашёл Чимина у кузницы, где омега помогал перебирать старые наконечники для ритуальных копий, их нужно было заново заточить к Бельтайну. Чимин сидел на низком бревне, и на его бледных пальцах чернела кузнечная сажа. Он аккуратно протирал каждое остриё тряпкой, и его белые волосы, выбившиеся из-за ушей, падали на лицо, когда он наклонялся. Чонгук остановился в трёх шагах, скрестив руки на груди. — Ты слишком много работаешь, — сказал он вместо приветствия. Голос прозвучал грубее, чем он хотел. Чимин поднял голову. Его глаза, тёмные и глубокие, встретились с глазами Чонгука, и в них мелькнула тень усмешки. — Ты следишь за мной, вождь? Чонгук дёрнул скулой. — Я слежу за порядком в своём городище. — Тогда почему ты смотришь только на меня? — Чимин выпрямился, стряхивая с пальцев сажу. — На мне нет оружия, я не краду ваш скот. Я всего лишь помогаю вашим омегам с ритуальными копьями, но ты приходишь каждый час. Ты думаешь, я не замечаю? Чонгук шагнул ближе. Одно резкое движение и он навис над Чимином, заслоняя собой закатный свет. Его голос упал до шёпота, хриплого и низкого. — Ты не замечаешь половины того, что я делаю, белый призрак. Ты не видишь, как я стою у ворот, провожая тебя взглядом, когда ты идёшь в башню. Ты не слышишь, как я спрашиваю у омег, не устал ли ты, не хочешь ли ты есть. Ты думаешь, я просто любопытный? — он склонил голову, почти касаясь носом виска Чимина. — Я хочу знать, чем ты пахнешь без этой проклятой полыни. Я хочу знать, какой ты на вкус. Я хочу знать, как ты будешь стонать, когда я поставлю на тебе свою метку, и я не могу дождаться завтрашней ночи. Чимин замер, его дыхание сбилось, но он не отступил. Он поднял лицо, и в его тёмных глазах полыхнул вызов. — Тогда жди, вождь, — тихо ответил он. — Завтра ты узнаешь всё, но сегодня… — Чимин медленно, едва касаясь, провёл пальцем по грубой ткани на груди Чонгука, оставляя чёрный след от сажи, — сегодня ты должен уйти. Потому что если ты останешься, я не знаю, кто из нас первый нарушит клятву друидов. Чонгук сглотнул. Его руки дрожали от желания схватить омегу, прижать к стене кузницы, вдохнуть его запах сквозь полынь и не отпускать до самого Бельтайна. Но он заставил себя сделать шаг назад. Потом второй. — Сладких снов, Чимин, — сказал он, разворачиваясь. — Завтра ночью ты будешь моим, а пока… Он остановился, не оборачиваясь. — Пока береги себя. Потому что твоё тело теперь принадлежит мне. Чимин проводил его взглядом до самого частокола. Его пальцы дрожали. На губах застыла странная, пугающая улыбка. «Он и понятия не имеет, — подумал Чимин, глядя в удаляющуюся спину альфы, — что я уже хочу быть его.»