Целительница для Уизли

В детстве Фред Уизли боялся только одной вещи: того, что его когда-нибудь разлучат с Джорджем. Не пауков — пауки были смешными, и Рон, который орал при виде даже самого маленького, всегда служил источником отличных шуток. И не темноты — в темноте можно было спрятаться от мамы, когда они с братом воровали из кладовки запрещённые сладости. И даже не наказаний — за каждую шалость они отвечали вдвоём, и даже самая суровая взбучка была пополам. Страх разлуки жил где-то глубоко, под рёбрами, тёплым тревожным комком. Он просыпался в ночь перед первым сентября, когда Фред думал — вдруг их распределят в разные факультеты? Вдруг Хогвартс решит, что они слишком похожи, и разлучит их? Он никогда не говорил об этом Джорджу. Не нужно было. Они оба знали — если один умрёт, второй останется не просто одиноким. Он останется половинкой, у которой оторвали зеркальное отражение. Фред не думал об этом в тот момент, когда стена взорвалась. Не думал, когда сознание выключилось, как будто кто-то щёлкнул выключателем. А когда он очнулся — первая мысль была именно о нем. «Где Джордж?» ...Потолок был белым. Не серым, как в коридоре Хогвартса, не чёрным от дыма, а белым. Больнично-белым. И пахло здесь не гарью и кровью, а магией и дезинфекцией — едкой смесью, от которой першило в горле. Фред лежал на спине. Одеяло было слишком тонким, подушка — слишком плоской. Его тело… он не чувствовал своего тела. Вернее, чувствовал только его верхнюю половину — грудь, руки, голову, а всё, что ниже пояса, будто исчезло. Провалилось в какую-то чёрную дыру, из которой не возвращаются. — Джордж, — попытался сказать он. Получилось невнятно. Губы не слушались, язык был сухим и тяжёлым. — Фред. Голос родной, но не Джорджа — моложе, испуганнее. Рон. Фред повернул голову — насколько смог — шея болела, но слушалась. Рон сидел на стуле рядом с кроватью. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, рыжие волосы торчали в разные стороны. Он выглядел так, будто не спал несколько суток. — Ты как? — спросил Рон. Голос дрожал. — Кто кого? — Фред услышал свой голос — хриплый, слабый, чужой. — Я лежу, а ты меня спрашиваешь, как я. Это я должен спрашивать, как ты. Ты выглядишь хуже, чем я, а я, между прочим… Он замолчал. Потому что хотел сказать «лежу в больнице», но вдруг понял, что не знает, где именно лежит и что с ним случилось после взрыва. — Где я? — спросил он. — И где Джордж? — Святой Мунго, — ответил Рон. — Ты в Святом Мунго. Джордж… он здесь. Он в коридоре. Его не пускают. Сказали, что только один посетитель за раз, пока ты не окрепнешь. Фред хотел спросить, почему его не пускают. Почему его брату, его второй половинке, нужно стоять в коридоре, как какому-то чужому. Но не успел. Дверь открылась, и в палату вошла Молли. Она была бледной, как никогда. Под глазами — мешки, волосы собраны в небрежный пучок, фартук в пятнах — она, наверное, прибежала прямо с кухни, видимо привезла много еды... Увидев, что Фред смотрит на неё, она замерла на месте. Её губы задрожали. — Мам, — сказал Фред. — Только не плачь. Пожалуйста. Она не послушала. Женщина пересекла комнату за три шага, упала на колени рядом с кроватью и обхватила его лицо руками. Её пальцы пахли мукой и чем-то сладким — пирогами, домом, всем тем, что осталось где-то там, за стенами больницы. Она плакала молча — слёзы текли по щекам, падали на одеяло, оставляя мокрые следы. — Сынок, — прошептала она. — Сынок мой… Фред не знал, что сказать. Он никогда не умел утешать мать. Джордж был в этом лучше — всегда находил нужные слова, обнимал, шутил. А Фред просто лежал и смотрел, как она плачет, чувствуя себя беспомощным. Не из-за ног. Из-за того, что не мог сделать ничего. За дверью послышались голоса. Артур что-то говорил кому-то — тихо, настойчиво. Перси вторил ему. Потом дверь снова открылась, и в палату вошли они все. Артур, держащийся за косяк так, будто боялся упасть. Перси — бледный, с красными глазами, совершенно не похожий на того напыщенного министерского чинушу, которым был всего несколько недель назад. Гарри — в поношенной мантии, с повязкой на руке, но живой. Гермиона — с заплаканным лицом, прижимающаяся к плечу Рона. — Мы победили, — сказал Гарри тихо, будто это было важно. Будто Фред должен был это знать. — Я слышал, — ответил Фред. — Кричали. Это была шутка. Плохая. Несмешная. Но Гарри улыбнулся — устало, через силу, но улыбнулся. И Гермиона всхлипнула, пряча лицо в ладонях. Все они стояли вокруг его кровати — как на смотровой площадке, как у гроба, как будто он уже умер. Фреду это не нравилось. — Если вы пришли смотреть на умирающего, — сказал он, — то я пока не планирую. Так что можете расходиться по домам и заниматься своими делами. — Фредерик, — начала Молли, но он перебил её. — Где Джордж? Перси шагнул к двери. — Я позову. Он в коридоре, я сейчас. Фред не ответил. Лежал и смотрел в потолок, пока Перси выходил. Почему Джордж сразу не вошел? Услышал, как в коридоре зашаркали шаги. Как кто-то сказал «пустите» и как Джордж выругался — тихо, но отчётливо. А потом дверь распахнулась, и он вошёл. Джордж выглядел так, будто его переехал поезд. Волосы спутаны, мантия изодрана, на лице — не ссадины, нет, он был цел, — но выражение… Фред никогда не видел у брата такого лица. Будто у него внутри что-то сломалось. То, что не видно на рентгене. Джордж не сказал ни слова, подошёл к кровати, сел на край — прямо поверх одеяла, туда, где под ним были ноги, которых Фред не чувствовал и сжал его руку. — Ты дурак, — сказал Джордж. Голос дрожал. — Это ты дурак, — ответил Фред. — Ты это хотел сказать? Потому что я просто лежал. Это ты стоял в коридоре, как идиот, когда меня взорвали. — Ты встал на пути проклятия, — Джордж сжал его руку сильнее, почти до боли. — Ты заслонил меня. Фред не помнил этого. Совсем. Последнее, что было в памяти — стена, трещины, белый свет. Но Джордж не врал. Джордж никогда не врал ему. — Ну, — сказал Фред, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Кто-то должен был. Если бы ты заслонил меня, ты бы себе второе ухо оторвал. А так у тебя хотя бы голова цела. Джордж засмеялся. Это был не обычный его смех — громкий, раскатистый, который слышали все в округе. А тихий, надломленный, почти больной. Но он смеялся. И Фред смеялся вместе с ним — хрипло, слабо, чувствуя, как каждый смешок отдаётся в груди тупой болью. Остальные молчали. Молли плакала, прижимая платок к лицу. Артур смотрел на них с выражением, которое Фред не мог прочитать. Перси отвернулся к стене. — Мы купим инвалидное кресло, — сказал Джордж, когда смех стих. — Разукрасим его в наши цвета. Назовём «Уизли-мобиль». — Ты первый поедешь, — ответил Фред. — Я буду толкать. — Нечем будет толкать. — Жопой оттолкнусь. — Ты не чувствуешь жопу. — А ты откуда знаешь? Ее я всегда чувствую. Джордж снова засмеялся. И Фред тоже. А потом Джордж вдруг замолчал, посмотрел на него своими глазами — точной копией его собственных, только красными, уставшими — и сказал: — Я испугался. Я думал, ты умер. Фред хотел сказать что-нибудь остроумное. Что-нибудь вроде «я живуч как таракан» или «меня даже мамина запеканка не берёт». Но вместо этого сказал: — Я тоже испугался. Почему я не чувствую ног? В палате стало тихо. Так тихо, что Фред услышал, как за окном чирикает птица. Одна. Одинокая. — Ты не будешь ходить? — спросил Рон. Его голос был тонким, почти детским. — Не знаю, — честно ответил Фред. — Целители ещё не сказали? — Они ничего не говорят, — подал голос Гарри. — Они говорят «посмотрим» и «надежда есть». — Надежда есть всегда, — добавила Молли. Она вытерла слёзы и посмотрела на Фреда с той упрямой, несгибаемой верой, которая двигала Уизли сквозь войны, потери и все беды этого мира. — Мы найдём того, кто тебя вылечит. Мы найдём лучших целителей. — Мам, — устало сказал Фред. — Ты не можешь найти того, кого нет. — Могу, — отрезала она. — Я Молли Уизли. Никто не посмел спорить. Они пробыли в палате ещё около часа. Молли убрала тумбочку — разложила принесённые булочки, расставила баночки с вареньем. Артур поговорил с целительницей в коридоре. Рон и Гермиона тихо перешептывались в углу. Гарри и Перси обсуждали что-то про Министерство, но без обычной напряжённости — устало, почти дружелюбно. Джордж не уходил. Он сидел на краю кровати, держал Фреда за руку и не отпускал. Когда все наконец разошлись — Молли ушла готовить ужин, Артур пообещал вернуться вечером, Рону и Гермионе нужно было в Хогвартс за вещами — в палате остались только они двое. Фред и Джордж. — Знаешь, — сказал Фред, глядя в потолок. — Я всегда думал, что если кто-то из нас умрёт, то это буду я. Ты слишком живучий. — Я тоже так думал, — ответил Джордж. — Но ты не умер. — Я не чувствую ног, Джордж. — Это не смерть. — Это хуже. Джордж молчал. Долго. Так долго, что Фред подумал — он ушёл. Но рука брата по-прежнему сжимала его пальцы. — Нет, — сказал наконец Джордж. — Не хуже. Потому что ты живой. Ты здесь. Ты говоришь со мной, ты шутишь, ты ругаешься. Всё остальное — это просто… детали. — Детали? — Фред усмехнулся. — Я, возможно, никогда больше не встану. Я буду лежать в этой кровати до конца жизни. Я не смогу работать в магазине. Не смогу играть в квиддич. Не смогу… — Ты сможешь, — перебил Джордж. — Мы что-нибудь придумаем. Мы всегда что-нибудь придумываем. Фред закрыл глаза. Ему хотелось верить. Очень хотелось. Но вера — это не то, что можно включить по щелчку пальцев. — Оставь меня одного, — сказал он. — Устал я что-то. Джордж не двинулся. — Джордж. — Я не уйду. — Я сказал, оставь меня. — А я сказал — я не уйду, — голос Джорджа был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Ты не один. И не будешь один. Ни сегодня, ни завтра, ни никогда. Понял? Фред открыл глаза и посмотрел на брата. На его веснушки, рыжие волосы, бледное лицо. На его руку, которая сжимала его ладонь так, будто от этого зависела жизнь. — Понял, — сказал Фред. — Идиот. — Сам идиот, — ответил Джордж. И улыбнулся. Впервые за этот долгий, бесконечный день. Настоящей улыбкой — кривой, усталой, но настоящей. Через час пришла медсестра и сказала, что посетителям пора уходить. Джордж попытался спорить — где там, он почти кричал, что не оставит брата одного в такой день. Но Фред попросил его уйти. — Мне нужно побыть одному, — сказал он. — Просто ночь. Я никуда не денусь. Джордж посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул, поднялся, нагнулся и поцеловал Фреда в лоб — как тогда, в детстве, когда они засыпали в одной кровати и желали друг другу спокойной ночи. — Я вернусь утром, — сказал он. — И принесу завтрак. Мама напечет пирожков. — Я не голоден. — Пирожки не обсуждаются, — ответил Джордж. — Это закон. Он вышел. Дверь закрылась и шаги затихли в коридоре. Фред остался один. Он лежал на больничной койке, смотрел на белый потолок и чувствовал, как пустота внизу — там, где должны были быть ноги — поднимается всё выше. Заполняет живот. Грудь. Горло. Он не плакал, не мог. Слёзы были где-то там, внутри, но не выходили. Застревали где-то между страхом и отчаянием. Он думал о магазине. О Джордже. О том, как они вместе упаковывали заказы, как смеялись над неудачными экспериментами, как спорили до хрипоты о том, какой цвет лучше подходит для новой линейки товаров. Он никогда больше не будет там. Он знал это. Чувствовал каждой клеткой своего тела — той частью, которая ещё слушалась. Джордж будет ходить в магазин один. Будет смеяться один. Будет шутить с покупателями один. Будет жить свою жизнь — без Фреда. Не потому, что Фред умер. А потому, что Фред остался здесь. Привязанный к койке, к капельницам, к этому белому потолку. И эта мысль была страшнее, чем смерть. За окном темнело. Лондонское небо затягивало серыми тучами. Где-то далеко, наверное, над Хогвартсом, уже зажигались звёзды. Фред закрыл глаза и впервые за много лет не знал, о чём молиться.