То, что должно остаться внутри

Внутренности мягкие и тёплые. По-особенному очаровательные, когда пытаются не вывалиться наружу, придерживаемые трясущимися пальцами мертвенно-холодных рук.  Шарль Леклер и не думал, что так облажается. Не в том смысле, что филейный нож филигранно вспорол ему живот, обнажая нутро.  Не в том смысле, что он истекает кровью на полу чужой кухни, сидя на коленях. А в том, что уже третью минуту рассматривает собственное висцеральное наполнение с более чем профессиональным интересом.  Шарль осторожно разводит и сводит края разреза большим и указательным пальцами. В голову лезет мысль: всё не так, как в учебниках по анатомии. Внутренности влажные и хаотичные, удивительно подвижные. Ткани подрагивают в такт прерывистому дыханию. Внутри всё ещё продолжается работа, всё ещё течёт жизнь, несмотря на то, что тело вскрыли, как консервную банку. Под пальцами что-то мягко проскальзывает. Шарль возвращает ладонь обратно на порез, будто извиняясь. До одури нелепо, словно потревожил кого-то спящего. Зрелище, на самом деле, пугает, но в то же время и завораживает: кровь стремительно растекается по кафелю, отражая в себе мягкий свет от подвесной лампы; становится густой лужей. Даже не лужей – озером. И Шарлю кажется, что ещё чуть-чуть, и он утонет.  Боли нет. Хотя, может, он её и ощущает, но будто бы не в своем теле. Она где-то там, осталась за дверью кухни, одинокая в своём проявлении. Шарль вновь на мгновение отстраняет ладонь от раны, отмечая, как поблёскивают влажные ткани в хирургически точном разрезе. Он ощущает себя посетителем анатомического музея, в котором его собственное брюхо – экспонат под стеклом. На табличке написано: «руками не трогать». Но Шарль трогает.  – Красный тебе идёт, – голос Макса Ферстаппена раздается совсем близко, прямо над ухом.  – Завали, – выплёвывает Шарль. Жаль, что без крови – было бы романтичнее. – Нет, я серьёзно.  Макс садится рядом с Шарлем на корточки. Ледяной взгляд по-акульи проходится по бледнеющему лицу напротив, цепляется за трясущуюся нижнюю губу. Рука и без того в крови, но пальцы сами тянутся к сочащейся ране — неспешно, будто боясь спугнуть. Кончики пальцев на мгновение ныряют под разрез на рубашке Шарля, задевают края раны, а затем тянутся к его щеке. Кожа вспыхивает алыми разводами. – Красный действительно тебе к лицу… Шарль давится смешком.  Перед глазами всё понемногу плывет. Силуэт Макса начинает терять свои очертания, как под толщей воды, но его рука на лице ощущается всё ещё отчётливо: большой палец искусно размазывает кровь вдоль скулы, а подушечки задевают отросшие волосы на висках, заправляя их за ухо. Шарль начинает мелко-мелко дрожать: то ли от холода, то ли от кровопотери, то ли от прикосновений Макса. Ладонь ещё теснее прижимается к норовящим выскользнуть на пол внутренностям. Он уже сотню раз успел представить, с каким звуком те плюхнулись бы в лужу у колен. За окном в этот момент проезжает машина. Яркий свет фар врывается на кухню, выхватывая из полумрака отдельные детали. В первую очередь – гладкую поверхность дубового стола, где на фарфоре остывают аккуратно разложенные ломтики мяса, окружённые веточками розмарина и гранатовыми зёрнами, напоминающими капли свернувшейся крови. Тот же свет ловит и бутылку красного вина возле раковины. И лезвие филейного ножа, лежащее у ног Макса. Шарль фиксирует на нём взгляд буквально на секунду. – Злишься? – Голос Макса ровный, но с ноткой беспокойства. – А не должен?  – Не знаю. Ферстаппен оставляет кровавый отпечаток пальца в уголке губ напротив. – Ты вспорол. Мой. Живот. – Знаешь, ты тоже был не слишком уж вежлив. Шарль вымученно закатывает глаза, вспоминая, как всё пришло к тому, к чему пришло. Приходится признаться самому себе, что на вопрос Макса о доверии следовало отвечать осторожнее. Он на подкорке мозга себе высекает: не рубить с плеча словом «нет». Особенно, когда у собеседника под рукой нож. И особенно – когда этот самый собеседник доверяет тебе даже то, из чего – или «из кого» – его блюда приготовлены. – Знаешь, у меня в детстве была любимая игрушка. Щенок. – Макс наклоняет голову немного набок, поджимая губы. – Я порвал его. Потом смотрел, как из шва торчит синтепон. В итоге зашил. Криво-косо, но зашил. – По-твоему, я – игрушка? Макс с хищной нежностью кладёт теплую ладонь на покрывшееся испариной лицо Леклера: – Как знать… Глаза Шарля непроизвольно закрываются. Лицо бледное-бледное, почти мраморное – и пятна крови на нём слишком красиво контрастируют. Макс задерживает взгляд. А затем снимает пиджак, сворачивает его и плотно прижимает к ране. Придвигается ещё ближе. Ватная голова Шарля сразу же падает ему на плечо, пытаясь найти опору.  Бедный, бедный щенок… Макс запускает пальцы в волосы на чужом затылке. Они напоминают мох после дождя – такие же мягкие и прохладные. Удивительно живые и не желающие сохранять форму – в них будто бы застряла лесная сырость. От Шарля даже пахнет дождём. Вперемешку с кровью, конечно. Ферстаппен невесомо касается губами мшистого виска, словно извиняясь.  Тишина медленно оседает на кухню поверх полумрака. Она прячется в складках столовых салфеток, перетекает в неподвижные тени и струится меж непослушных прядей. Заполняет каждый миллиметр пространства, даря умиротворение. Даже кровь на кафеле будто засыпает вместе со своим хозяином; остывает, как ужин хозяина. Макс смотрит на неё так, словно она совершила побег. Думает, что некоторым вещам всё-таки стоит возвращаться туда, где им место. И, прежде чем что-то предпринять, он шепчет: – В следующий раз лучше соври.