Кукла шевалье

      Первая декада октября в этом году радовала приятными, мягкими погожими деньками, когда в лёгком ветерке, срывающем пожелтевший лист с дерева легко, как поцелуй с губ благосклонной красавицы, уже чувствовалось печальное дыхание грядущих холодов, но стоило ему стихнуть, и осеннее солнце в своей запоздалой щедрости спешило изгнать слабый след этого дыхания. В начале второй же ветерок этот окреп, и всё чаще зашторивал солнце пеленой всё более тёмных и плотных облаков, которые, к вечеру собираясь в грозные чёрные тучи, ночью властвовали на небе безраздельно, не пропуская ни единого звёздного проблеска, а иногда разражались холодным, безжалостным осенним дождём, и ветер, набравший силу и растерявший всю предупредительность, швырял в окна и лица редких прохожих тяжёлые капли и ворохи отмирающей листвы, которую срывал с ветвей уже без всякой деликатности, с ожесточением, с каким срывают со стены прокламацию врага. В такую-то вот неприветливую ночь в кабинете Комитета общественного спасения оставалось только двое, засидевшихся за работой глубоко за полночь. Колло Д’Эрбуа в пятый раз перечитывал отчёт о продовольственном положении в Луаре, пытаясь заставить буквы складываться в осмысленные слова, которые могли б дойти до его сознания, занятого в основном досадой на самого себя, что не ушёл раньше – теперь-то звуки разыгравшейся непогоды, доносящиеся с улицы, были на стороне его глупой гордыни, облечённой в благородный мундир рабочего рвения, в прорехи которого виднелось дурацкое соперничество. Искоса бросать на второго задержавшегося, то есть Робеспьера, свирепые взгляды было так же бесполезно, как и полчаса назад – кажется, о времени не задумывается в принципе, сидит, вдохновенно пишет, только изредка потирая натёртую дужками очков переносицу. Три страницы уже. Сен-Жюсту поди. Вот что мешало ему писать Сен-Жюсту из дома, скажите на милость? То-то и оно, что ничего. Видимо, всё-таки на корреспонденцию отвечает. Стопка прочитанного-отвеченного немного-то подросла. Но высота стопки непрочитанного-неотвеченного внушает уныние, даже больше, чем собственная. Но сдаваться и уходить сейчас – попросту уже жаль потраченного. Если не последним, то хотя бы, ну, одновременно?       В тот момент, когда Колло принялся перечитывать отчёт в шестой раз, в дверь сунулся секретарь с заявлением, что некий гражданин в форме гренадёра требует принять его немедленно по некоему очень срочному вопросу, касающемуся общественного спасения. Колло невольно посмотрел на окно, где на фоне ночной темноты желтел прилипший к стеклу лист, да поблёскивали в свете свечей обильно стекающие дождевые струи.       – Кого это чёрт принёс в такой час и такую погоду?       – Не могу дать об этом полноценного ответа, гражданин, посетитель отказывается назвать своё имя или же предъявить какие-либо документы…       – Так и гони его в шею! Третий час ночи…       – …и настаивает, что будет говорить только с гражданином Робеспьером.       Упомянутый, при появлении секретаря изволивший оторваться от бумаг, аж привстал на этих словах.       – Вот как? О чём же?       – И этого не могу сказать, на все расспросы твердит – только с гражданином Робеспьером и ни с кем иным, и до утра его дело ни в коем случае не терпит.       – Ты посмотри-ка… - не сказать чтоб Колло посочувствовал коллеге, на которого грозила свалиться ещё какая-то нежданная проблема, просто чёрт же его знает, на сколько это может затянуться, - крайне подозрительно. Общественного спасения, как же иначе. И даже ни словом, ни полсловом намекнуть не хочет, о чём собирается сообщить? Очень, очень подозрительно это звучит.       – И я того же мнения, да вот не так-то просто будет его выставить, как мне кажется. До того настырный тип, что ему ни говори, одно и то же повторяет, как заведённый. Если честно, - секретарь понизил голос, - сдаётся мне, что это переодетая женщина. Как бы, говорит нарочито грубо, а сквозь это слышится, что голос-то тонкий. Да и какой гренадёр позволил бы себе напялить форму, что совершенно ему не по фигуре? Верно, только ввиду собачьей погоды это пугало и не остановили на первом же посту!       – Ещё не лучше! Нет уж, тут и думать нечего…       – Так что же мне сказать этому неизвестно кому? Ведь я же сдуру, сперва-то, подтвердил, что гражданин Робеспьер здесь!       – Очевидно, - ответил Робеспьер, - пригласить этого гражданина сюда и узнать наконец, чего он хочет.       – Разумно ли? – Колло даже из-за стола вышел, в большей мере, правда, для того, чтоб размять затёкшие ноги, - всё это выглядит как самый настоящий заговор!       – Согласен, что выглядит странно и подозрительно, однако если из опасения пасть жертвой заговора мы начнём избегать встреч с гражданами, добивающимися этих встреч столь настойчиво, не навредим ли мы этим делу общественного благополучия ещё больше? Быть может, бдительный патриот как раз спешит сообщить нам о ставшем известным ему заговоре? Быть может, такое время для визита он выбрал как раз потому, что опасается преследования врагов республики?       – Быть может, быть может, - эхом откликнулся Колло, ему и самому тем временем стало любопытно увидеть таинственного гренадёра, - что ж, в таком случае выслушаем его рассказ.       Он присел на краешек стола, держа в пределах видимости и тяжёлую чернильницу, и нож для разрезания бумаги. Секретарь сказал, что по виду оружия у посетителя совсем никакого нет, но ведь если он не взял с собой ни ружья, ни гранат, прекрасно понимая, что от бдительного взора такое не спрячешь, это не значит, что в его внутренних карманах нет чего-то более мелкого, не менее смертоносного. Рядом также удачно лежала папка для бумаг с плотными, тяжёлыми корками, он подвинул её ближе, чтоб успеть, если придётся, заслониться ею от выстрела. И за время перезарядки уж он успеет добраться до злоумышленника, ну, а если тот предпочёл кинжал, то и вовсе лёгкой для него его задача не окажется.       Вошедший произвёл впечатление ещё более странное, чем ожидалось после описания секретаря. И впрямь, форма была ему велика, и меховая шапка, которая после дождя имела вид жалкий, словно мокрая собака, то и дело сползала на глаза, что будто бы даже не слишком и беспокоило её владельца. Войдя, он стиснул руки на груди в жесте, который больше ожидаешь увидеть у женщины, чем у мужчины, да и самые руки, тонкие, белые, как нельзя менее подходили к одеянию. И в голосе, осведомляющемся, кто же из присутствующих тот, кто ему нужен, точно так же за напускной грубостью слышались высокие, женские нотки, равно как и сквозь одежду проступало женское телосложение.       – Прежде, гражданин, назови своё имя, и к какому полку ты прикомандирован, – занятным же зрелищем было явно охватившее визитёра замешательство, и Колло, приободрясь, воскликнул: - а! не знаешь, что ответить! Следовало продумать свою ложь обстоятельнее, вдобавок к этому нелепому маскараду, который, как видишь, не помог! Отчего ж, гражданка, тебе было не явиться сюда в своём настоящем обличье, не потому ли, что твой гнусный замысел не к лицу прекрасному полу?       Женщина – наблюдательность секретаря не подвела – на этих словах сжалась и наклонила голову, словно пытаясь целиком укрыться под шапкой.       – Ваши упрёки справедливы, сударь, но лишь отчасти – помыслы мои чисты…       Это было крайне неудачное начало разговора, о чём Колло и собирался сообщить, притом сопроводить свои слова действиями по обезвреживанию разоблачённого агента аристократии, однако в тот момент также вышедший из-за стола Робеспьер в три широких шага преодолел расстояние, отделяющее его от посетительницы.       – У того, чьи помыслы чисты, чисты и речи, желающие же говорить со мной на языке аристократии помышляют об одном…       Женщина вновь молитвенно стиснула руки.       – Ах, гражданин, прошу простить меня, это не было намерением досадить вам, я лишь говорю на том языке, к которому приучена с детства, и который сейчас для меня не язык превосходства и разделения, а язык почтения к объекту последних моих надежд в этом мире. И неужто злодей, вздумавший придти к вам как волк в овечьей шкуре, не выучил бы прежде всех подобающих в вашем кругу обращений? Когда я изложу вам причины, побудившие меня придти сюда, в такой час и в подобном виде, вы и сами поймёте, что чувства, владеющие мной сейчас, не позволяли мне думать об условностях, они исторгают слова из моих уст такими, какими их рождает моё сердце… Но прежде попросите вашего друга оставить нас одних.       Выражение лица оного друга было красноречивее всяких слов.       – Есть какие-нибудь причины, по которым услышать твоё заявление может один член Комитета и не может другой? – сухо поинтересовался Робеспьер.       – О, клянусь, я вовсе не имела в виду в чём-либо обвинить гражданина, которого не имею чести знать, однако я пришла говорить именно с вами, и в присутствии хоть единой иной живой души не пророню ни слова…       – Вот как! Почему же? – Потому что именно о вас я знаю, что вас называют Неподкупным, тем, кого не соблазнить златом и не напугать булатом, ни о ком больше, при всём уважении, я не слышала того же самого! Просто поверьте, что я не имею права рисковать… Можете ли вы ручаться за своего друга так же, как за самого себя? Ах нет, постойте! Вы сможете после решить, кого стоит посвятить в то, что я расскажу, но лишь после того, как будете знать, о чём идёт речь. Это будет благоразумнее, чем заранее обречь на обладание тайной, которая может обойтись дорого…       – Колло…       – И речи быть не может! Чтобы завтра толпа твоих поклонников выбирала столб, наиболее достойный быть украшенным моим бездыханным телом, если я буду последним, кто видел тебя живым, и ушёл, оставив здесь, не упредив руку убийцы? Может, ты, Робеспьер, и не дорожишь своей жизнью, а я-то своей да! Я Республике полезнее живой, чем мёртвый!       – Ах, прошу, обыщите меня! Единственные острые предметы при мне – это шпильки, которыми заколоты мои волосы, и ещё одна в кармане – меня убедили взять её для защиты от опасностей ночных улиц… Вот, смотрите, я выкладываю её! Я клянусь вам честью, клянусь жизнями своих детей, всем святым для женщины, матери, христианки – сжальтесь надо мной! В противном же случае мне остаётся молить вас, добрые граждане, о последней милости – лишить меня жизни прямо сейчас, на этом самом месте. Ибо надежды для меня уже не осталось. Только заклинаю вас, граждане, всем, что есть святого для вас – республикой, свободой, отечеством – сделать именно так, как я прошу, не передавать меня в руки третьих лиц, не отправлять в тюрьму…       – Колло, прошу, принеси воды, кажется, несчастная близка к обмороку!       Несчастная, хоть и орошала слезами стиснутые руки, едва ли в действительности могла вот-вот лишиться чувств, да и графин с водой в комнате был, просто не говорить же прямо – у этой женщины, кажется, нервный припадок, а может, она и вовсе сумасшедшая, здесь нужен врач. Колло коротко кивнул и выскочил за дверь. Сущее проклятье судьбы – в такой час, в такую погоду бегать разыскивать ближайшего врача (или сразу в Сальпетриер, выяснять, не сбегал ли у них кто-нибудь?), а всё ж лучше, чем оставаться в одной комнате с вероятной сумасшедшей. Пусть с этим Робеспьер разбирается, припадочные женщины – его стихия.       – Итак, гражданка, с нетерпением жду узнать, какая причина требовала подобного драматизма. Теперь ты назовёшь своё имя, покажешь лицо?       Гражданка стянула с головы шапку – в его сторону отлетело несколько мелких брызг напитавшего тёмный всклокоченный мех дождя.       – А вы не узнаёте меня? Возможно, я сильно изменилась за эти три месяца, а того более – за последнюю неделю…       Три месяца… Июль был богат на события, и нужное всплыло в памяти как бы само, и само вырвалось немыслимое, но несомненное:       – Вдова Капет?       Женщина рассмеялась сквозь слёзы – и в смехе этом слышались и горечь, и облегчение.       – Три месяца я не слышала этого обращения. Три безумных месяца…       Изменилась ли она – о том могли б судить обитатели Тампля, вольные и невольные. Из тех, кто видел Марию-Антуанетту, бывшую королеву Франции, в этом заточении, одни говорили, что она очень изменилась – постарела, осунулась от горя, другие – что не изменилась ничуть, и всё так же прекрасна, словно роза на пике своего цветения. Членов Комитета общественного спасения не интересовало ни одно из этих мнений. У этой женщины пышные, длинные светлые волосы, сейчас убранные в сбившуюся, растрёпанную причёску, смысл которой не в том, чтоб вызывать восхищённые взгляды мужчин и завистливые – женщин, а единственно в том чтоб полностью спрятать их под шапкой. У этой женщины светлые глаза, в воспевании которых могли состязаться придворные льстецы, и все их изящные эпитеты уже не имеют никакого значения, важно то, что этот цвет в точности соответствует описаниям. У этой женщины её голос, несомненно.       – Если это не безумная мистификация – значит, одного из нас покинул рассудок.       Она озадаченно моргнула, роняя с длинных ресниц бисеринки слёз.       – Вы… вы не готовы поверить в то, что это действительно я? ох, об этом я и подумать не могла! Неужели возможно, чтоб какая-нибудь самозванка выдавала себя за меня – здесь, перед вами? Чем же я могу подтвердить для вас свою личность? При мне нет не только каких-либо документов, но и хоть одной вещи, которая принадлежала б мне прежде, даже эти шпильки – не мои. Мой профиль, сударь, не чеканили на монетах, и если б вы и нашли сейчас где-то мой портрет – откуда б он взялся в этом здании – вы сказали б лишь о наличии сходства, верно? Ни один портрет не бывает настолько точен, чтоб до малейшей черты повторять оригинал… Несомненно, меня узнают все, кто близко меня знал, прежде всего – мои дети. Меня узнает их высочество Елизавета, узнают слуги и надзиратели. Но ведь это может произойти только потом, не сию минуту, сейчас же есть только мои слова… спрашивайте меня, о чём сочтёте нужным.       – Как вы можете догадаться, сударыня, - тон его яснее ясного показывал, что и без очных ставок он верит, что перед ним действительно бывшая королева, - прежде всего – что вы в таком случае здесь делаете? Как вы сами же подчеркнули – здесь, передо мной? Вы решили вернуться, сдаться? И из всех в Париже, кто был бы счастлив водворить вас обратно под надзор, вы выбрали именно меня?       Холод и яд, сквозящие в каждом слове, казалось бы, могли б уничтожить на месте и менее чувствительную натуру, однако она будто и не заметила их – или же была к ним полностью готова.       – Именно так, сударь, как я и сказала в первых же своих словах! Потому что именно ваша моральная стойкость известна всей Франции, именно ваша безжалостная любовь к правде так восхищает ваших друзей и вызывает такую ненависть ваших врагов, только вам я могу ввериться без всяких колебаний. У вашего чувства справедливости и верности отечеству я пришла искать спасения…       – От кого же, мадам?       – От шевалье де Мезон-Ружа!       И это имя также не сошло с уст за эти три месяца, подобно невидимому во мраке неугомонному комару оно продолжало звенеть в воздухе. Говорили, что его видели там или там, говорили, что достоверно знают, что он (вместе с вызволенной им Австриячкой, конечно) сел в Тулоне на корабль до Англии, или же верхом увёз её через Пиринеи в Испанию, или вовсе на воздушном шаре – ну, тут уж попробуй угадать, куда… Находились похваляющиеся, будто убили этого проклятого шевалье, и тело его унесла река – три реки претендовали на сию почётную роль. Слухи, всё слухи…       – Вот как. Значит, это действительно он помог вам сбежать. И что же случилось – мадам прискучила свобода?       – О, сударь, я понимаю, что у вас нет причин сострадать мне, в ваших глазах грехи моего беспечного королевского прошлого, которые действительно велики, заслуживают многих кар – но разве вместе с суровостью вы не проповедуете и милосердие, не требуете не увеличивать страданий преступника? Так не совершайте же такой нестерпимой жестокости – не называйте то, что произошло со мной 3 месяца назад, свободой! Я хотела бы, если могу располагать достаточным количеством времени, рассказать вам всё, во всех необходимых подробностях с того самого памятного дня моего похищения… Да, похищения! Ибо что было неумной и неловкой ложью в 91 г, то является чистейшей правдой в 93м, садясь в карету, подъехавшую в предрассветный час к воротам Тампля, я нисколько не сомневалась, что еду, чтоб предстать перед вашим чудовищным судом, и потому, сознаюсь сразу, я ничего не могла б сказать вам о приметах той кареты, её кучера и сопровождавших её верховых, впрочем, в этом теперь и нет великого смысла… Если же в этой столь необходимой, посмею я сказать, роскоши вам угодно будет мне отказать – вы в своём праве! – то вот главное, что вам следует знать. Я Мария-Антуанетта, вдова казнённого вами короля, решайте мою судьбу, как диктуют вам ваши принципы, только делайте это как можно скорее, ибо с той минуты, как вы объявите о моём возвращении, волк в человечьем обличье вновь возьмёт след… Он ни перед чем не остановится. Он примет любой облик, проникнет за любую стену. Человек рядом с вами, если вы не знаете его давно и хорошо, может оказаться им, а человек, которого вы знаете давно и хорошо, может быть подкуплен, или обманут, или запуган им. Он хитрее и опаснее змеи. У вас нет причин сострадать мне – я понимаю это, но подумайте о всех тех людях, что, оказавшись у него на пути, погибнут, их немало уже было… как и его вольных или невольных сообщников. Знала ли страна покой эти три месяца безвестности о моей судьбе? Разве мало слухов и спекуляций вокруг моего имени уже было? и будет больше, если он вновь доберётся до меня. Умоляю, найдите средство остановить его!       Ноги её подкосились и она опустилась на пол, закрыв лицо ладонями, и плечи её затряслись от тихих, но горьких рыданий. Робеспьер отошёл, вытащил из-за стола стул, поставил с нею рядом. Затем налил воды в стакан.       – Сядьте, мадам. Я готов выслушать вашу историю.       В таких случаях часто руки соприкасаются, приобретая некие первые впечатления. Пальцы были одинаково холодными – она шла сквозь ночной осенний дождь, но и здесь, где едва теплится огонь в камине и пламя свечей порой колеблется дуновением от окна, октябрь очень хорошо ощущается. Она пила жадно, быстрыми глотками, звеня зубами о край стакана, и после долго не выпускала этот стакан, сжимая его в ладонях, словно первое, ни к чему ещё не обязывающее, но уже дающее робкую надежду обещание.       – Знаете, а ведь вы похожи на него. Такой же невысокий рост и худоба, такое же бледное, бескровное лицо, и даже тоже иногда носите зелёные очки. И всё же в вас он никогда не смог бы перевоплотиться. Ничего не стоило б раскусить этот грубый обман. Что ж, благодарю вас за ваше великодушие, слушайте.