Кукла шевалье

      Она замолчала – можно было полагать, длинный рассказ отнял у неё много сил. Робеспьер протянул ей ещё один стакан воды.       - Что же за человек это, чья преданность и опека пугают больше, чем заточение, суд, вероятная смерть…       Непогода снаружи ненадолго стихла, пламя свечей не трепетало, горело ровно, строго, спокойно, и в комнате как будто стало теплее, и в этом голосе не было ни следа иронии, издёвки, только недоумение, встревоженность. Она улыбнулась.       - Да, это то, что сложно объяснить, сложно понять – это именно то, в чём сложно понять мужчине женщину. Любой мужчина, если только он не совершенно бесчестный подонок, придёт в негодование, если услышит, что кто-то жестоко обращается с женщиной – говорит грубости, ограничивает в насущных потребностях, препятствует видеться с детьми, тем более уж поднимает руку. Редкий мужчина поймёт, чему же ужасаться здесь – ведь шевалье обращался со мной как с сокровищем, окружал роскошью, готов был, подобно верному псу, вцепиться в горло любому, кто покусится на меня, на что ж я смею жаловаться? Но вы – вы тот редкий мужчина. Многие удивляются вашей популярности у женщин – популярности, которой вы будто и не замечаете, не хотите воспользоваться, мне думается, потому, что вы не смотрите на них как на свою добычу, как на предмет вожделения, побуждающий к свершениям, как на трофей, тешащий гордость его обладателя. Только как на людей, обладающих душой и правами. И с вами можно говорить о том, о чём, казалось бы, немыслимо говорить с мужчиной – о чувствах предмета подобной всепоглощающей страсти, предмета, имеющего в себе, к несчастью своему, отличия от какой-нибудь редкой драгоценной вазы, неспособной осознавать ни своей драгоценности, ни счастья того, кто, после долгих поисков и многих затрат, наконец приобрёл её. Ваза не может желать переместиться куда-то с той полки, на которую её поставили – не потому, что эта полка видится ей наилучшей, самой подходящей для неё, а потому, что ваза вовсе не понимает, что стоит на какой-то полке. Ваза не испытывает беспокойства из-за обращённых на неё восхищённых, обожающих взоров – как не испытывает и удовольствия, потому что она вообще ничего не испытывает и не способна к тому. Разве, стоя на наилучшей полке, эффектно подчёркивающей все её достоинства, получая ежедневно множество комплиментов её красоте, ваза будет в большей или меньшей мере вазой, чем лёжа позабытой в пыльном чулане? Могу ли я не замечать и не переживать, что от меня хотят, чтоб была я вазой? Конечно, чувства мужчины к женщине всегда в той или иной мере таковы, мы привыкаем к этому. Для мужчины естественно желать обладать женщиной, это основа бытия, удовлетворение этого желания делает людей счастливыми и даёт начало новой жизни. Но иногда это желание не может быть удовлетворено, и перерождается в нечто извращённое, уродливое, в пожирающую изнутри болезнь. Я поняла это, беседуя с Женевьевой, увидев в её истории как бы зеркальное отражение происходящего со мной самой. Я уже сказала, что, по нашим общим впечатлениям, шевалье и месье Диксмера сделала друзьями не столько общая работа, сколько сходство их натур, сходство именно этого внутреннего порока – разными были предметы, но одинакова болезненная, не знающая утоления страсть. Месье Диксмеру посчастливилось стать супругом женщины, в которую он был влюблён несколько лет, с той поры, как впервые увидел её – разорившееся семейство Женевьевы сочло, что поклонник, искупающий скромность происхождения не только богатством, но и тем неописуемым трепетом и восхищением, с которыми он обращался с нею, это лучшая партия, на какую они могут рассчитывать. Здесь можно добавить также и то, что шевалье выступал ходатаем за своего друга и приложил немало красноречия, чтоб убедить их, что с ним она будет как у Христа за пазухой. Что ж, это правда, месье Диксмер не жалел сил, чтоб создать для Женевьевы наиболее благоприятные условия, окружить красивыми и изысканными вещами… то есть, всем тем, среди чего ему самому нравилось её видеть, подходящим обрамлением для обретённого сокровища. Женевьева, с её возвышенным, благочестивым нравом, не страдала от того, что их с супругом отношения более напоминали родственные, напротив, она считала это милостью божьей – сама она не испытывала к супругу никакого физического влечения, как же ей было не решить, бедняжке, после его признания в ту их единственную ночь, что для совершения естественных мужских действий ему приходится преодолевать себя, что она обрела в его лице своё подобие, человека столь же возвышенного образа мыслей, чуждого приземлённого, плотского… Я говорю с вами, сударь, столь откровенно о вещах столь интимных, потому что я-то не отличаюсь Женевьевиным благонравием, всем известно моё распутство, и ниже я в ваших глазах не упаду, а мне представляется важным сказать об этом, чтоб вы увидели ответ на свой вопрос. Всякий скажет, что жестокий голод делает человека зверем – но и зверь, получивший вдоволь пищи, становится добрее. Что же сказать о том, кто, имея вдоволь пищи, неспособен её вкушать, как утолить его голод? От обычного голода – продолжающегося вследствие недостатка пищи или неспособности её употреблять – в конце концов умирают, этот же голод не влечёт физической смерти. Мужчина, желающий обладания женщиной, но неспособный к нему вследствие некоего порока, не физического, внутреннего, не получая удовлетворения, продолжает к нему стремиться – теми способами, которые ему доступны, овладевая женщиной так, как он может, то есть властвуя над её жизнью, над тем, как она проводит свои дни, что носит, что читает, с кем разговаривает, он стремится распоряжаться даже её помыслами. Ведь месье Диксмер вместе с другом приобщили, и очень глубоко, Женевьеву к своей деятельности по моему вызволению. Стоит заметить, шевалье в меньшей степени желал этого приобщения – поскольку не считал для женщины приемлемым вмешиваться в мужские сферы, но уступил в этом потребности своего друга, а потребность эта была такова, чтоб Женевьева не имела иных целей, кроме его цели, которая совпадала с целью его друга самым естественным образом, потому что ими, как я уже сказала, владеет одна страсть, различаются лишь предметы, и потому что страсть эта такого свойства, что исключает удовлетворение. Поэтому месье Диксмер, никоим образом не влюблённый в меня, и даже не имеющий оснований для настоящих монархических убеждений – ведь он не аристократ, ведь именно революция, сначала американская, потом французская, открыла перед ним широчайшие возможности – с таким энтузиазмом бросился помогать шевалье, достижение целей шевалье доставляло удовольствие и ему самому, позволяло заново пережить экстаз обретения желаемого. Ровно так же, как шевалье когда-то доставило истинное удовольствие устроение брака месье Диксмера. В этом они подобны двум охотникам, совместно загоняющим дичь… Женевьева сказала, что, осознав свою любовь к месье Линдею, она вместе с тем начала чувствовать страх. Она объясняла этот страх нечистой совестью, однако я заметила, что, хоть совесть моя не чиста тоже, я никогда не испытывала в этой связи страха – всё же, называя моего покойного супруга тираном, вы делаете ему слишком много чести. Во всяком случае, он никогда не был тираном в личных отношениях. Как будто, Женевьева не видела никаких обид со стороны супруга – напротив, он окружал её всяческой предупредительностью, позволяя ей жить в доме промышленника-торговца словно принцессе, откуда ж взялся страх? Оттого, что при всей наивности она не слепая, она видела в глазах и голосе супруга не только нежность, но и сталь, оттого, что, не деля с ним ложе, она всё же делила общее дело, и благодаря этому неизбежно сколько-то узнала его душу, достаточно, чтоб понять – этот человек не остановится ни перед каким преступлением, но не позволит своему сокровищу принадлежать кому-то другому. Что неутолимый голод жаждущего обладания и неспособного к удовлетворению своих страстей никуда не ушёл оттого, что она живёт в его доме и ведёт себя в точном соответствии с установленными им правилами, нет, голод этот лишь притих, как горящие уголья под слоем пепла, стоит одним неосторожным движением потревожить их – и вспыхнувший пожар уничтожит правого и виноватого. Таков же и шевалье де Мезон-Руж. Ирония в том, сударь, что этих двоих сложно назвать осознанными и действенными врагами республики – в их компании разве что Женевьеву можно было назвать настоящей монархисткой, впрочем, самого общего, наивного и абстрактного толка, во всём, что касается и целей, и их достижения, она полагалась на мужчин, наверняка, у них есть какой-то план как моего побега, так и дальнейших действий. И одним из толчков и составляющих её прозрения явилось осознание, что никакого плана нет, кроме как удерживать меня сколько возможно в убежище, живя именно так, как мы и жили эти без малого три месяца. В сущности, им плевать на республику, как было б плевать и на любой другой общественный строй, лишь бы только он не мешал реализации их наклонностей, но я уже рассказала о двоих людях, не выступавших ни за республику, ни против неё, расставшихся с жизнью лишь потому, что послужили желаниям шевалье – послужили и больше были не нужны, были уничтожены, как уничтожают что-либо использованное, и последние ли они с таковой участью? Не стоит и говорить, что ждёт несчастного, что подойдёт неосторожно близко к сокровищнице, охраняемой двумя драконами. Поэтому врагами они всё же являются – не менее опасными, чем те, что на фронтах, именно потому, что никто и ничто не имеет для них значения, кроме предмета их одержимости, и другие люди заслуживают жизни лишь постольку, поскольку могут быть полезны, и подлежат уничтожению, если становятся помехой, и никакие трудности не вызовут у них колебаний, а стоит ли оно того. И поэтому да, находиться с ними рядом страшно, как и должно быть с безумцами, в глазах которых ты видишь, что они способны на всё…       То, что Колло не суждено было в эту ночь добраться до своей постели, было для него в некоторой мере компенсировано возможностью утром созерцать физиономию Ленде, явившегося первым и на вопрос, кто это спит на диване, который часто использовался кем-либо для кратковременного отдыха, получившего совершенно честный ответ.       Чрезвычайное заседание Комитета общественного спасения состоялось сразу, как только в Париж прибыли срочно отозванные из миссий его отсутствовавшие члены. До тех пор на членах Комитета лежала непростая задача не допустить утечки информации – легче сказать, чем сделать! На второй день Колло обрёл некое внутреннее смирение и перестал раздражаться на то, как бывшая королева, казалось, готова была хвататься за Робеспьера, словно малое дитя, которое отрывают от родителей. Одним из требований этой сумасбродки было передать её письма детям – причём курьеру надлежало проследить, чтоб при чтении и написании ответов не присутствовало ни одно постороннее лицо (ибо под подозрением находятся решительно все!), а затем забрать ответы вместе с исходными посланиями, не оставляя после себя ничего, кроме сдержанной радости в сердцах малолетних узников. Обладая необходимыми полномочиями, Колло решил не искать надёжного человека, которому можно это поручить, а взять на себя, и заодно взглянуть собственными глазами на тот подземный ход, о котором он столько слышал. Две недели тому назад наконец приступили к его засыпке – подумать только, сколько времени потребовалось для решения такого простого вопроса, притом вопроса, связанного с национальной безопасностью! Всё потому, что, видите ли, чёртов особняк, к которому ведёт ход, находится в частной собственности, и владельца никак не могут найти, и хоть вроде бы ежу понятно, что этот владелец – сообщник осточертевшего шевалье, но покуда они оба не предстали перед Революционным трибуналом, нельзя вот так просто самочинно захватывать собственность уважаемого буржуа, к чему это приведёт! К нормальной работе приведёт, огрызался Сен-Жюст и, чтоб не наблюдать дальше этих раздражающих пробуксовок, уматывал в миссии. Колло был с ним регулярно не согласен по многим вопросам, но сейчас ему тоже хотелось для родного Комитета немного этой самой диктатуры. Наконец кому-то пришла светлая мысль, что можно засыпать ход, вовсе не касаясь проклятого особняка – со стороны двора Тампля, вплоть по третью решётку, то есть не вторгаясь на территорию подвалов особняка. Что подземный ход никак не может считаться священно неприкосновенной собственностью, на обустройство подобного необходимо брать разрешение (надо ли говорить, что оно не могло б быть получено), и что, наконец, приступить к этим работам следует поскорее, ибо общественная безопасность требует этого самым прямым образом – мостовая на улице Кордери заметно просела, Эбер в своей газетёнке зубоскалил, что, очевидно, все мы ждём того, что следующая карета заговорщиков, увозящая из-под носа революционного правительства, например, маленького Капета, рухнет там в провал и проблема решится сама собой. Движение, кроме пешеходного, по улице перекрыли, работы по засыпке наконец начали – для надёжности, было решено закладывать камнем, не сумели только сразу рассчитать необходимые объёмы, да и работа по устранению сего архитектурного новшества немного не то же, что работа по его созданию, только в обратном порядке, так что продвигалось дело медленнее, чем того хотелось бы. К настоящему моменту прошли уже вторую решётку, но Колло имел возможность обозреть толстые прутья третьей, сейчас поднятой – а сделать это со стороны Тампля было посложнее, чем со стороны особняка, что, собственно, и позволило тогда заговорщикам преспокойненько смыться. И всё это – и сам туннель, и решётки, сделано всего за две недели… Разумеется, заговорщики располагали и деньгами, и подручными, подогреваемыми кто денежными стимуляциями, кто собственным фанатизмом, но всё же это выглядит безумным. И когда все затраченные усилия пошли прахом из-за нелепой случайности, этот молодчик не пал духом, не впал в отчаянье – чего естественно было б ожидать, нет, он осуществил свой замысел с дерзостью, которая в другой ситуации могла б даже восхищать. Этого опасного сумасшедшего действительно необходимо остановить.       Точнее, им противостоит даже двое сумасшедших, и неизвестное число их подельников тоже не стоит сбрасывать со счетов. Трое национальных гвардейцев, посланных в дом гражданина Ферье, бывшего священника (не присягнувшего, но безропотно сложившего с себя пастырское служение), чтобы привести на допрос в Комитет его и его сестру, не были посвящены во все обстоятельства, и ведать не ведали, что в формулировке оглашённого ими распоряжения содержится условный сигнал, говорящий о том, что отчаянная ночная вылазка Марии-Антуанетты была успешной. Они выразили неодобрение по поводу одеяния сестры священника – густая вуаль скрывала её лицо, а также её упорного нежелания произнести хоть слово, тот смиренно пояснил, что его сестра, женщина даже более набожная, чем он сам, оплакивает своё вдовство в миру по невозможности теперь уйти в монастырь, и в частности, дала обет молчания на все дни недели кроме воскресенья, и если это теперь считается преступлением – что ж, они готовы ответить за него, но, с позволения уважаемых граждан, ответят именно перед Комитетом. На середине пути один из гвардейцев заметил, как его сотоварищ делает таинственные знаки какому-то типу на другой стороне улицы. Задержать того неизвестного типа, тут же скрывшегося в проулке, нечего было и думать, и гвардеец сделал вид, что ничего не заметил, а по прибытии счёл нужным, проявляя гражданскую бдительность, доложить об этой странности. Подозрительный гвардеец, разумеется, принялся всё отрицать, только вот, увы ему, его странное поведение заметила и Женевьева, коя, конечно же, и скрывалась под вуалью. Итак, следует ли теперь полагать, что заговорщики уже знают, что Женевьева в руках республиканских властей? Надо бы найти того, второго, но как? Никто не запомнил его примет, да и теперь мы убедились, что гвардейский мундир не показатель надёжности. Вернувшемуся к тому времени из Тампля Колло пришла в голову блестящая идея – позаимствовать у Женевьевы её наряд, здесь ей всё равно больше уже не нужный, чтоб гражданин Ферье с сестрой оба благополучно вернулись домой, будучи в совсем ещё недавнем прошлом не лишённым таланта театралом, уж с этой ролью он справится блестяще, и тогда увидим, что будет. Бедный Ферье был, ввиду трусоватой, по собственному признанию, натуры, исключающей участие в каких-либо заговорах (приютить из милосердия несчастную девушку, которой некуда идти, это всё же не заговор) на протяжении этого пути ни жив ни мёртв, что, впрочем, может, и было естественным после визита в зловещий Комитет… Естественно, оценивать, есть ли слежка, было сложно, но на середине пути гражданин Ферье шепнул, что по его впечатлениям, двое подозрительных типов следуют за ними попеременно, периодически скрываясь в боковых улочках, но никогда не упуская из виду. Уже у самого дома один из этих типов внезапно вырос прямо перед ними и сорвал с Колло шляпу с вуалью. Очевидно, обнаруженное, столь сильно разошедшееся с ожидаемым, выбило беднягу из колеи, и он оказался совершенно не способен ни сбежать, ни заблокировать удар…       Теперь уже двое изо всех сил запирались и несли всякую околесицу про розыски потерянной сестры, но будучи опознаны Женевьевой, сознались, что считать их истинными патриотами нельзя, а кем можно – так это заядлыми игроками и, как следствие, по гроб жизни обязанными гражданину Диксмеру, не раз вытаскивавшему их из долговой ямы. Женевьева подтвердила, что, насколько она, преимущественно обитавшая на своей половине дома и мало соприкасавшаяся с рабочими мужа, может судить, примерно такого рода связи связывают его с ещё многими, кто-то также обязан ему свободой – путём взятки за закрытие дела или помощи в уничтожении неких улик, это помимо того, что всегда был некий костяк из фанатичных монархистов, притом достаточно недалёких, чтоб никогда не задавать вопросов о дальнейших планах заговорщиков, на которых они работают. Вдова Капет добросовестно вспомнила и изложила всё, что могла сообщить о двух руководителях этой шайки и тех её членах, кого она знала, но ведь она знала не всех. Женевьева знала больше, но ей нужны были гарантии не только собственной безопасности, но и Мориса Линдея.       - Хорошо, если он теперь обозлён и слышать обо мне не желает – это разбило бы мне сердце, но сберегло б его жизнь. Но я боюсь того, что он всё же слишком любит меня. Во всём, что касается меня, он ведь наивен как ребёнок! Людям месье Диксмера достаточно сказать одно слово: «Женевьева», и он ринется очертя голову, впутается в любую неприятность, погубит себя…       - Кажется, гражданка, ты не слишком думала о последствиях, когда использовала гражданина Линдея в интересах вашего заговора! – не удержался от замечания к тому времени присутствующий здесь Кутон.       - Ах, гражданин, это верно, я виновата, и не знаю, может ли служить мне оправданием, что я, будучи женщиной, нисколько не сомневалась в превосходящей силе мужчин – будь то шевалье и месье Диксмера, великую, священную цель которых я почитала превыше своих чувств, вовсе не имеющих права на существование, или будь то самого гражданина Линдея, ведь он силён и отважен, и был на хорошем счету в Коммуне… Я ведь искренне пыталась расстаться с ним навсегда, надо же было такому случиться, что он тоже полюбил меня! О, мне не важно, что будет со мной, за эти дни я испытала столько страха, что, мне кажется, уже вполне готова проститься с жизнью, единственное, чего я хотела бы, что сделало бы мою смерть спокойной и даже блаженной – это знать, что эти ужасные люди никому больше не причинят вреда, и что человек, который мне дороже всего на свете, будет спасён…       Совершенно естественно, втолковывал Робеспьер бухтящему Бийо-Варенну, как до этого втолковывал и Колло, что люди, решившиеся свидетельствовать против недавних соратников, о которых они знают, на что те способны, хотят каких-то гарантий, и не только сиюминутной безопасности, которую мы, к счастью, сумели обеспечить – они хотели бы, насколько уж это возможно, чтоб их будущее было лучше, чем в том случае, если б они не приходили сюда и не делали никаких признаний. Мария-Антуанетта, пересказав перед всем собранием КОСа ещё раз историю этих трёх месяцев со всеми подробностями, какие смогла вспомнить, закончила свою речь так:       - Когда мы шли сюда, мы старались не внушать себе иллюзий о нашем собственном будущем. Не только наших пленителей, но и нас самих ждёт суд, и Женевьева может сказать, что готова к смертному приговору – восхитительная экзальтация, свойственная юности! – я же должна сознаться, что, хоть смерть пугает меня меньше, чем общество человека, о котором я вам рассказала, всё же эти дни и наша отчаянная борьба за свою свободу напомнили мне, что я люблю жизнь. Я не могу не думать о том, что суд означает и возможность иного приговора, чем смерть – вы знаете, самый закоренелый преступник, сознающий тяжесть своих деяний, не может не надеяться! – и о том, что решение, принятое здесь, может иметь значение для суда, вы верховная власть в стране, ваше ходатайство может погубить, может спасти. Какой судьбы я могла б желать, о чём мечтать? Этого я не знаю. Я сознаю, что мне нет места в той новой стране, которую вы теперь строите – но разве для кого-то здесь секрет, что и та страна, прежняя, не принимала и не любила меня? Никогда я не нужна была Франции, Франция терпела меня, покуда не видела иного выхода. Могу ли я жить королевой в изгнании, изгнании, с которым я вполне согласна – потому что у меня были годы правления, полные злых шёпотов за спиной, когда только беспечность юности позволяла мне всё же быть счастливой. Но куда же я отправлюсь? Могу ли я просто вернуться домой? Я задумалась и поняла, что не знаю этого. Нужна ли я своей семье сама по себе, без претензий на возвращение французского трона? Нужна ли хоть одному двору в мире бывшая королева, которой никогда уже не править, которая, более того, не хотела б этого и для своих детей? Да, не хотела бы! к этому прежде могло меня толкать глупое честолюбие, заставляющее видеть в близких лишь династические фигуры – что ж, дворцовая жизнь не позволяет женщине на самом деле быть матерью, знать своих детей, проводить с ними время, наблюдая, как они растут, познавая их действительные характеры. Учителя, воспитатели имели на то больше возможностей, чем я, я лишь знала, что они воспитанны, благонравны, своим чередом постигают все предписанные науки. Только в заключении, запертая с ними в пределах всего нескольких маленьких, тесных комнат, я начала узнавать, каковы же они, мои дети. Что бы ни говорили злые языки – они дети своего отца, того, о ком я слишком поздно поняла, что корона была непосильной ношей для его головы. Только оказавшись с ними в разлуке, я осознала себя матерью, пусть и не лучшей матерью, ветреной и беспутной, но всё же любящей своих детей, не желающей им судьбы их родителей. А какой желать – не знаю, здесь всё так же, как в отношении меня самой, точно знаю только, как я не хочу… Некоторые из вас были свидетелями, какую радость мне доставило получить эти маленькие письма от них… Но нет, не могу сказать, будто это всё, чего желала моя душа. Увидеть их, хотя бы ненадолго, обнять, коснуться их волос – это тоже станет возможно лишь когда вы схватите заговорщиков. Дороже этого – только быть спокойной за их судьбу, и если народ готов удовлетвориться моей смертью, и не карать невинных детей за ошибки их родителей, то я согласна на это, хоть и знаю, что мне слишком сильно хочется жить. Но что я буду за мать, если не пожертвую всем ради блага моих детей? Конечно, я предпочла бы жить, и пусть не постоянно, хотя бы иногда видеться с ними, а всё остальное время знать, что у них всё хорошо… Вам вверено руководство страной – значит, вас считают умнее очень многих, возможно, самыми умными людьми во Франции, значит, вы можете найти выход для бывшей королевы и её детей, какого не сможет найти она сама…       - Удивительно, какие метаморфозы произвели в мадам Капет всего несколько дней без привилегий, которые даровало её положение, - не удержался Бийо-Варенн, - и которые, действительно, не вполне отменила революция – ведь содержание семейства Капетов под стражей, хоть здесь, хоть в Тампле, было лишь оборотной стороной их особого положения до того – поскольку мы не могли позволить себе такого прекраснодушия, как отпустить их жить среди нас на общих основаниях, то пришлось тратить немалые средства…       - И они жестоко страдали, получая только три перемены блюд вместо пяти, - поддержал друга Колло, - в то время, когда народ Парижа голодал. Я краснею при мысли, что скажут о нас потомки, пытаясь постичь нашу неестественную медлительность в священном деле искоренении тирании. Неужели хоть кто-то здесь хотя бы раз не задумался, что будь мы своевременно настолько решительны, как того требовали интересы республики, проблема этого безумного шевалье сейчас и не стояла бы!       - Гражданин Д’Эрбуа мог бы выражаться не столь обтекаемо, чтобы кто-нибудь не подумал, что он предлагает расправы над женщинами и детьми. Если, конечно, он именно это и не имел в виду. Лично я предпочёл бы впечатлять потомков великодушием…       - Гражданин де Сешель тоже мог бы выражаться яснее, чтобы кто-нибудь не заподозрил в нём симпатии к аристократии. Если, конечно, он именно это и не имел в виду. В слабости к красивым женщинам нет ничего дурного, но не когда это враги республики!       - Стоит заметить, в моих словах ничего о красоте гражданки Капет не было, видимо, всё же не мне она не даёт покоя.       - Стоит заметить, здесь две женщины…       - Граждане, граждане, вы не забыли, где находитесь? – Ленде был рад, что эти двое сидят не рядом, не рад тому, что между ними сидит он, - по правде говоря, аргумент граждан о непомерных расходах, которыми мы вынуждены были себя обременить, внимания заслуживает… Но я не понимаю, почему мы должны сейчас вести эти обсуждения. Это дело Революционного трибунала…       - Материалы-то для него готовим мы, - тихо проговорил Барер, - здесь, сейчас. И от того, какими мы их представим, действительно зависит…       - Лично я не знаю, с каким лицом буду объяснять избравшему меня народу, что мы дали своё покровительство вдове тирана, в то время как священная кровь патриотов…       - Лично я, объясняя, почему ищущий у нас защиты и милосердия не обрёл искомого, воспользуюсь лицом гражданина Бийо-Варенна, оно, очевидно, не краснеет!       - Граждане, умоляю! Не хватало нам сейчас из-за этого ссориться!       - А кто ссорится?       - Гражданин Кутон, кажется, вообще неприкрыто веселится!       - А что же я, плакать должен?       - Да хватит! – хлопнул ладонями по столу Сен-Жюст, - кажется, задача ближайшего дня – найти и обезвредить этих заговорщиков? Вот этим предлагаю и заняться! А если нужен некий наш вердикт относительно того, что делать с гражданкой… с обеими гражданками… содействие правосудию действительно заслуживает смягчения приговора, это не сентиментальность, это рациональность – что вы предпочли бы дать монархистам, поучительный урок или мучеников, которых они поднимут на свои знамёна? Дождёмся окончания войны, оно многое расставит по местам. Видно будет, в ком из правящих домов Европы сильнее и бескорыстнее родственные чувства…       Шевалье де Мезон-Руж был задержан благодаря умело пущенной дезинформации, что Марию-Антуанетту перевели в Консьержери, и при аресте покончил с собой. К сдержанному удовольствию Фукье-Тенвилля, признавшегося как-то, что знакомства с этим делом ему хватило, чтоб не мечтать допрашивать подобного безумца. Посложнее было с Диксмером, на которого пришлось охотиться ещё долгих два месяца – игравший вторую скрипку в этом ужасающем тандеме странным образом оказался хитрее, изворотливее. Но в конце концов, благодаря показаниям многих бывших подельников – одни надеялись на замену смертной казни тюремным сроком, другие, не имея оснований для таких надежд, не хотели идти на дно одни – удалось выявить и окружить его последнее укрытие. Это судебное заседание было очередным испытанием для двух женщин, в особенности для Женевьевы – перспектива вновь увидеть мужа пугала её, кажется, даже больше, чем любые варианты собственной участи. Даже после оглашения приговора, даже после приведения его в исполнение не сразу удалось ей поверить, что муж действительно никогда уже не явится за ней. Марии-Антуанетте было в этом отношении проще – как потому, что её не тяготила, как юную подругу, мысль о нарушении брачных клятв, так и потому, что её приглашали для опознания тела шевалье, Женевьева же так и не решилась ни на это, ни на то, чтоб присутствовать на казни. После того, как тревожившая всех угроза наконец была повержена, и вплоть до окончания войны они, в полном соответствии со специальным распоряжением Комитета общественного спасения, жили в Тампле – включая Мориса Линдея, который принял превращение из начальника караула в узника с полным пониманием и смирением, тем более что Мария-Антуанетта убедила Женевьеву, что даже один день траура по такому супругу, как месье Диксмер, был бы ужасной нелепостью, ну и присягнувшие священники едва ли забыли слова мессы для новобрачных лишь оттого, что им пришлось выучить текст присяги. Морис объяснил свою готовность разделить с благородными узницами и заточение, и изгнание тем соображением, что его репутация добродетельного республиканца всё равно погибла безвозвратно, и единственное, чем он ещё может послужить отечеству – это охранять бывшую королеву от всякого, кто пожелает нарушить её душевный покой и как-либо использовать её в своих политических интересах. После торжеств по поводу окончания войны прошло ещё некоторое время, занятое уточнением деталей, обговариванием всех формальностей, и вскоре после праздника Верховного существа бывшая королева и чета Линдей были тихо, без всякой помпы, хоть и нельзя сказать, чтобы тайно, переправлены в Испанию, где им и предстояло прожить столько, сколько отпущено небесами.