Паутина

Вечер опустился на столицу тяжелым покрывалом. Над Босфором стелился туман, скрывая огни на другом берегу, а ветер, пробравшийся с моря, раскачивал ветви старых кипарисов возле особняка великого визиря. В городе звучала музыка. Где-то смеялись люди, зажигали свечи, поздравляли друг друга и славили щедрость падишаха. Но в доме, где должно биться сердце праздника, нет музыки. Только тишина, тяжелые шаги и ураган мыслей разрывает душу османского чиновника на части. Кеманкеш Мустафа-паша шел по длинному коридору своего особняка, и звук его шагов гулко отдавался от каменных стен: медленно, размеренно, неотвратимо. На нем были одежды жениха: тяжелая ткань, расшитая золотом, украшенный пояс, драгоценный кинжал. Любой мужчина империи счел бы подобный день величайшей милостью судьбы. Но сейчас Кеманкеш чувствовал себя человеком, которого ведут не к свадьбе, а к собственной могиле. Каждый новый шаг отдавался в груди тупой болью. Он исполнял волю повелителя. Как исполнял ее всегда на войне и потом при дворе. Как исполнял, стоя перед лицом смерти, но сегодня этот долг впервые казался тяжелее любой битвы, потому что сегодня ему предстояло навсегда отказаться от женщины, которую он любил. Он остановился у высокого окна. За стеклом дрожали огни ночного города. На мгновение ему показалось, будто он снова слышит гнев повелителя, который обрушился на его голову. Несколько месяцев назад. Покои султана. Перед Мурадом лежали свитки. Много свитков. Кеманкеш узнал их сразу. Это те самые отчеты, с его же почерком. Он стоял посреди комнаты, сохраняя спокойствие, которому научился за долгие годы службы. Но взгляд повелителя не предвещал ничего доброго. Мурад выдержал довольно тяжелую паузу, а затем не спеша подошел к рабочему столу и медленно поднял с них несколько рабочих документов. Молчание было настолько тяжелым, что Кеманкеш даже не сразу понял: ему стало легче от того, что он заговорил или что это быстрее все закончится? — Это твой почерк? — Начал повелитель довольно спокойным тоном, но во дворце каждый чиновник или янычар при исполнении знал: такой тон его спокойствия означает, что с минуты на минуту на него обрушиться гнев падишаха. — Да, повелитель. — Подтвердил Мустафа, ему хотелось весь удар от происходящего взять на себя. — А это? — Он поднял второй, затем начал их постепенно перебирать и допрашивать своего визиря дальше. — Мой, повелитель. — И это? — Да, повелитель. — Султан медленно поднялся. В его глазах уже горело раздражение. — Тогда объясни мне одну вещь. — Он бросил свиток на стол. — Почему из твоих отчетов следует, что Валиде Султан проводит дни в молитвах и благотворительности, тогда как мои люди докладывают совсем иное? Ты сам-то веришь в то, что пишешь, паша?! — Кеманкеш промолчал. Мурад сделал шаг вперед. — Почему я узнаю о встречах моей матери от других людей? — Еще шаг. Кеманкеш на пару мгновений закрыл глаза, но не из-за страха за собственную жизнь, а от осознания того, что эта буря может причинить вред его султанше. — Почему мне докладывают о письмах, которые проходят через дворец, а ты уверяешь меня, что ничего необычного не происходит? — Тишина натянулась между ними словно струна. — Повелитель… — Не смей! — Голос Мурада ударил, как плеть. — Не смей отвечать мне полуправдой. Помни, паша: полуправда хуже лжи. — Он резко указал на свитки. — Когда я назначал тебя кетхюдой моей матери, я сделал это потому, что доверял тебе больше, чем кому-либо другому. — Гнев султана становился все явственнее. — Я доверял твоему уму. Я верил в твою преданность и при этом знал, что моя Валиде будет в безопасности. И ты прекрасно помнишь почему я выбрал именно тебя, паша, почему однажды поверил тебе! — Прошипел от злости Мурад. Каждое слово звучало тяжелее предыдущего. — Но теперь я смотрю на эти бумаги и вижу не отчеты, а лишь буквы, которые не имеют ничего общего с истиной. — Он сжал один из свитков в руке. — Я вижу здесь лишь жалкую попытку скрыть правду. — Мурад сразу заметил волнение Кеманкеша. Они оба знали, какой вопрос его сейчас ждет. Мустафа молил Аллаха лишь об одном: чтобы вся жестокость наказания упала лишь на его плечи, а для Валиде это закончилось словесной ссорой, после которой она обязательно что-нибудь швырнет на пол в своих покоях и бедный Хаджи будет пытаться смягчить гнев своей султанши. — Скажи мне, Кеманкеш-паша… — Султан приблизился почти вплотную. — Кому ты служишь? — В начале ответа не последовало. — Кому?! Отвечай! — Мурад кричал Кеманкешу в лицо, требуя не столько ответа, сколько призывал его вспомнить о верности и долге службы повелителю. — Вам, повелитель. — Тогда почему защищаешь ее? Давно ты стал ее покровителем?! Или ты согласен с ней, что на престоле все еще сидит самовольный ребенок?! — Мурад прошипел этот вопрос прямо в лицо ему. На мгновение в комнате воцарилась абсолютная тишина. — Валиде Султан не совершала ничего против государства. — Это должен решать я! Здесь я власть и здесь я решаю, кто что совершил по праву, а что нет! — Гнев повелителя с новой силой прорвался наружу. — Не ты! — Мурад ударил ладонью по столу. — Не ты решаешь, что следует знать султану! — Его глаза сверкнули. — Или ты настолько ослеп, что больше не замечаешь очевидного? Кеманкеш почувствовал, как сердце болезненно сжалось. Он все понял. Султан видел больше, чем говорил. — Ты был моим самым верным человеком. Самым надежным. Я тебе вверил мать падишаха. —Мурад отвернулся. — А теперь я вынужден гадать, где заканчивается твоя преданность и начинается влияние женщины на твою душу. Эти слова ранили сильнее любого оружия, ведь зашла речь о мужской чести и умение ставить долг выше женских эмоций. Конец воспоминания. Кеманкеш медленно открыл глаза. Воспоминание исчезло. Он снова находился в своем особняке. Коридор заканчивался тяжелой деревянной дверью. Из-под нее пробивалась узкая полоска золотистого света. Тусклый огонь свечей. Внутри его ждала женщина. Каждый следующий шаг, который приближал его к покоям, ощущался словно тяжелый камень тащит за шею его все глубже и глубже на дно Босфора. Ему таким казался вес предательства собственных чувств. Конечно, с точки зрения закона и морали, он ничего не должен был своей возлюбленной, ведь она даже не слышала его прямых слов признания. Этой ночью он предал не ее, а сам себя. Затем он сделал еще несколько шагов. И новая память поднялась из глубин сознания. Та, которую он безуспешно пытался забыть. Множество раз он сам себя убеждал, что никогда не попадет под влияние женщины, столько же раз он выходил непоколебимый снаружи, но внутри с ураганом чувств из рабочего кабинета султанши, которая очередной раз выплеснула на него все свои эмоции. Каждый раз после очередной перепалке он выходил и в голове у него звучал лишь один монолог:"Такое я точно не стерплю! Нет, в этот раз она точно перешла все грани, об этом обязательно узнает повелитель, ведь изначально меня приставили именно за этим. Еще бы женщина, пусть и властная, так распоряжалась судьбами людей, словно здесь она султан на троне!" Но только стоило султанше заглянуть ему в глаза с мольбой и надеждой, в которых читалось, что верный Кеманкеш один ее понимает и поможет ей защитить неопытных во взрослом мире детей, как воин начал таять. В конце концов, раньше на войне ему приходилось воевать с другими мужчинами, а не с женщинами и детьми. Очередное воспоминание. День был теплым. Во дворе вакфа стоял шум толпы. Просители ждали своей очереди, женщины держали на руках детей, старики спорили между собой, а служители принимали жалобы. Кесем Султан выслушивала людей с привычным вниманием. Именно тогда вперед вышла пожилая женщина. Кесем была в прекрасном расположении духа, но как только увидела глаза женщины, сразу задумалась и всмотрелась в них немного глубже. От взгляда она начала чувствовать некую тревогу, но не опасность, при этом в них было что-то, что она пыталась распознать. Первое, что она точно ощутила от взгляда — это боль. При чем та, которую дано испытать не каждому. — Аллах велик и будет вами доволен, госпожа. — начала говорить старушка. — Иншалла. Но я вижу, вы пришли не за едой… — Валиде машинально накладывала еду в миску, а сама вглядывалась в женщину и старалась вслушаться в ее каждое слово. — Саадеддин-эфенди, госпожа… он отмыл честь грязного преступника ценой жизни моего сына! — Валиде ожидала услышать разные жалобы, но эти слова словно выбили ее из равновесия. Она слегка качнула головой в знак того, что пытается понять о чем она говорит и при этом установить связь между старушкой, убийством и именем главного улема империи. — Не продолжайте. Я вас услышала. Не говорите о таких вещах на людной площади. Но знайте: ваши слова не останутся пустым звуком, справедливость восторжествует! — С этими словами она отдала еду женщине и поспешила в сторону своего личного кабинета, где лежали отчеты о делах вакфа. Документы не были секретными, поэтому их можно было смело оставлять там для работы после раздачи благотворительной помощи. — Мне необходимо поговорить с Кеманкешем-пашой. — Тихо сказала она сама себе под нос и направилась в сторону своего кабинета. Она не заметила нескольких взглядов. Не заметила мужчин, которые переглянулись в толпе. Лишь когда до двери оставалось несколько шагов, один из них решился. Все произошло слишком быстро. Блеснула сталь. Удар ледяного ножа в живот заставил весь рой ее рассуждений мгновенно остановиться. В глазах плывет, тело в шоке. В голове лишь звучит одна мысль: «Неужели Аллах уготовил мне именно такую кончину?» Люди вокруг закричали и началась паника. Толпа бросилась в разные стороны. А затем чьи-то сильные руки подхватили ее прежде, чем она упала на землю. Кеманкеш оказался рядом раньше всех. Словно судьба подарила ей шанс на жизнь. Воин поднял ее на руки и понес прочь от хаоса. Он сам был ранен стрелой в плечо, но ему было все равно на это. На войне он получал раны страшнее, а сейчас верный кетхюда не думал ни о чем, кроме спасения султанши. Первое, что пришло ему в голову — это спрятать Валиде в укромное место, чтобы преступники не смогли ее найти. Мустафа сам не помнит, как шел поворот за поворотом среди узких улиц в столбах пыли, и вот он нашел открытую дверь брошенного дома, которая словно пригласила их спрятаться от происходящего на улицах ужаса. В страхе за жизнь своей султанши, он даже не почувствовал, как толкнул дверь раненым плечом и она легко распахнулась. Силы были на исходе, но он смог аккуратно уложить Валиде на одноместную кровать. Превозмогая боль, Кеманкеш забаррикадировал дверь старой мебелью, которая попалась ему на глаза. Затем он как можно быстрее развел огонь и начал накалять кочергу, а место ранения Кесем Султан обмотал какой-то тряпкой, предварительно смочив ее в миске с водой. —Потерпите, госпожа… — После этих слов, воин одной ладонью начал придерживать живот султанши через ткань, а второй рукой с резким рывком вытащил окровавленный кинжал и швырнул его на пол. От пронзающей боли, Кесем всхлипнула, сильно сжимая губы. Даже выдох стоил усилий после тяжелого для хрупкой женщины ранения. Непонятно что ранило сильнее Кеманкеша: остаток стрелы в плече, смотреть на страдания своей султанши или осознание, что сейчас ей придется сделать еще больнее собственными руками. — Кеманкеш… — Султанша… — Наклонись… — Еле слышно прошептала Валиде Османской империи. Мустафа выполнил ее просьбу, пока в печи раскаляется металл и есть пара мгновений, как казалось в тот момент, перед смертью. Ухом Кеманкеш ощутил горячее дыхание Кесем Султан и ее тяжелые стоны от боли. — Книга Саадеддина… — Нет! — Кеманкеш уже понял к чему клонит госпожа. — Это моя последняя воля. Закончи это дело, даже если я прощаюсь сейчас с тобой. Книга Саадеддина… — Силы говорить заканчивались и каждое следующее слово было тише предыдущего. Осознание происходящего в хаосе и боли приводило Кеманкеша в ужас, поэтому он крепче взял за руки свою султаншу, наклонился к ее уху и почти коснулся его губами. — Вы будете жить! Слышите меня?! Вы будете жить, султанша! Здесь воспоминание Великого Визиря оборвалось. Дальше только картинки, как он прижег рану, как они оба упали без сознания и как он очнулся в лазарете. На все воля Аллаха, и его же волею стала их дальнейшая борьба за процветание Османской империи в тяжелые для страны годы. Конец воспоминания. Сейчас перед ним уже тяжелые деревянные двери, перешагнув через которые он встретит новый этап своей судьбы. Стоять перед входом в свои же собственные покои сегодня ощущалось, как стоять на краю обрыва, при этом от него требовался этот шаг в бездну. Растягивать и без того тяжелый момент не хотелось, поэтому он сделал глубокий выдох и положил ладонь на дверную ручку. Он не имел право не войти к новоиспеченной невесте, но при этом понимал: эту ночь он никогда сам себе не простит. Как смотреть в глаза своей султанше? Что ей сказать? Как она снова сможет искренне смотреть на него и просить о поручениях, которые выходят за рамки обязанностей простого служащего? Кеманкеш постарался хотя бы на мгновение отключить голоса в своей голове и решительно открыл дверь.