Паутина

Полтора месяца не прошли между ними стеной, как Кесем хотела в ту ночь. Стена оказалась не каменной, а ледяной. Но все мы знаем, что как бы гордо лед ни блестел, все равно боится тепла. Сначала Кесем думала, что достаточно приказать — и сердце снова станет послушным. Достаточно закрыть двери, снова назвать его Кеманкеш-пашой, снова напомнить себе, что она Великая Валиде Кесем Султан, мать повелителя, женщина, пережившая больше бурь, чем многие мужчины видели во сне. Но сердце, как оказалось, было худшим подданным из всех. Оно не слушалось приказов. Оно не хотело забывать рук Мустафы, его взгляда, его голоса, его привычки замечать то, что она сама прятала даже от себя. Они жили под одной крышей, но словно на разных берегах. За столом говорили о делах, если молчание становилось слишком заметным для слуг. Во дворце появлялись рядом, если того требовало достоинство. При людях он называл ее Великой Валиде, она его — Кеманкеш-пашой. И каждый раз это звучало так правильно, так достойно, так безупречно, что от этой безупречности хотелось разбить что-нибудь хрупкое. Мустафа не ломал ее двери и не требовал прощения. Он вообще слишком хорошо понял ту ночь, когда она велела ему выйти. И, может быть, именно поэтому не пытался взять ее крепость приступом. Он был воином и знал: если внутри крепости находится тот, кого ты любишь, то стены нельзя рушить пушками. Можно только ждать у ворот, оставлять воду, хлеб, тепло и надеяться, что однажды изнутри все же откроют маленькую щель. Его забота все равно находила дорогу: через Хаджи, который слишком часто стал говорить: «Паша велел узнать, как вы себя чувствуете», через легкие блюда на ужин, хотя она не просила менять кухню, через открытые окна, потому что однажды она пожаловалась на тяжелые масла, через приказ убрать из дома все резкие благовония, будто он мог отменить запахами ту боль, которую сам помог ей пережить. Кесем каждый раз отвечала одно и то же: — Передай паше, что я здорова. И каждый раз ненавидела, как слово «паша» царапает собственный язык. Но и здоровье ее начало все же подводить. Сначала она объясняла все усталостью, потом диабетом, бессонницей, злостью, потому что злость, как известно, тоже умеет портить аппетит, сон и дыхание. Тяжелые запахи стали раздражать сильнее, чем раньше. Сладости, которые прежде помогали ей при слабости, теперь казались приторными. По утрам ей чаще хотелось не еды, а тишины, прохладного воздуха и чтобы никто не задавал вопросов. Иногда тело становилось странно тяжелым, словно оно тоже спорило с ней и отказывалось стоять прямо только потому, что так велела Кесем Султан. У любой слабости находилось объяснение, а если объяснение находилось, значит, слабость можно было не замечать. Во всяком случае, так думала Кесем,. Хаджи постепенно начал испытывать противоречивые подозрения, а Мустафа все меньше и меньше был готов мириться с тем, что его любимая супруга начала таять на глазах от неизвестного никому недуга. Но за несколько дней до выступления войска даже его терпение кончилось. Вечер был тихим. Слишком тихим для дома, где люди столько дней ходили вокруг одной боли и делали вид, что умеют не задевать ее. Кесем сидела у окна, отодвинув почти нетронутую трапезу. На столе стояли фрукты, свежий хлеб, легкий суп и маленькая серебряная чаша с теплым молоком и медом, которую она попросила уже не в первый раз за эти дни. Мустафа не выдержал и подошел к ней, нарушив границы валиде султан, но не нарушив границы жены. — Если ты пришел читать мне отчет о подготовке к походу, паша, говори, — произнесла она, не оборачиваясь. — Если пришел смотреть, как я ем, то выбрал скучное зрелище. — Кесем, прекрати этот цирк. Она медленно повернула голову. В комнате будто стало холоднее. — Что ты сказал? Он сделал шаг вперед. Такой, после которого уже нельзя было притвориться, что разговор останется вежливым. — То, что должен был сказать раньше. Я могу выдержать твой холод, твое «паша», закрытые двери, даже твою гордость, потому что, клянусь Аллахом, я сам виноват в том, что ты снова возвела эту стену. Но я не могу смотреть, как ты день за днем бледнеешь, отворачиваешься от еды, стоишь у окна так, будто держишь на себе весь Стамбул, и делаешь вид, что это сила. Кесем поднялась. — Великая Валиде сама знает, сколько сил у нее осталось. — А муж имеет право бояться, что вернется с войны, а дома его будет некому ждать. Эти слова вошли не как удар, а как холодная рука, сжавшая сердце. Кесем не ответила сразу. Этот лучник умел ей бить прямо в сердце. Она готовилась к любым спорам и к любому противостоянию, кроме шага любви. Мустафа смотрел на нее устало, но прямо. — Я ухожу на войну, Кесем. Через несколько дней я буду далеко от тебя. И я не знаю, что страшнее: думать о Багдаде или о том, что ты останешься здесь и будешь продолжать доказывать собственной боли, что она тебе не хозяйка. — Ты думаешь, только ты боишься вернуться в пустой дом? — тихо спросила она. Он замолчал. Кесем опустила взгляд. Горло вдруг сжалось, но она заставила себя говорить ровно. — Я тоже хочу, Мустафа, чтобы после войны мой дом не стал пустым. Это было не прощение, но это уже не было изгнание. Мустафа не подошел к ней сразу. Раньше, возможно, подошел бы, потому что уже привык читать ее молчание как разрешение. Но теперь между ними была рана, и даже любовь должна была стучаться осторожнее. Он только протянул руку, не касаясь ее, оставляя ей право самой решить. Кесем посмотрела на эту руку и на мужчину, который стоял перед ней не как паша, не как великий визирь, не как виновник ее боли, а как человек, который тоже боялся. И, может быть, именно это оказалось сильнее гордости. Она медленно положила свои пальцы в его ладонь. Мустафа не сжал их сразу. Сначала будто сам не поверил. Потом осторожно накрыл ее руку своей, словно боялся, что одно лишнее движение снова спугнет этот хрупкий мир между ними. — Я не хотела, чтобы ты уходил от меня так, — произнесла она. — Я не хотел уходить от тебя вообще. Кесем горько усмехнулась. — Но ты все равно уйдешь. — К сожалению. — И Мурад уйдет. И Касым. И Ибрагим. — Я буду рядом с ними. — Ты не сможешь быть рядом со всеми. — Нет, — честно ответил он. — Но я буду делать все, что смогу. Она закрыла глаза. Сколько раз в жизни ей хотелось услышать именно это? Не обещание невозможного. Не мужское «я всех спасу», которое красиво звучит и часто кончается могилой. А простое: я сделаю все, что смогу. В нем было меньше гордости, зато больше правды. — Я все еще злюсь на тебя, — сказала она. — Я знаю. — И еще долго буду припоминать тебе эту историю. — Метнула в него словно приговор госпожа. Уголок его губ дрогнул. — В лучшем случае год. Кесем посмотрела на него. — В худшем — пока ты не отойдешь к Аллаху в глубокой старости? Мустафа тихо рассмеялся. Не громко и беззаботно, но впервые за полтора месяца этот смех не был прикрытием боли, а чем-то почти живым. — Ты даже не представляешь, моя мятежная госпожа, насколько я тебя хорошо знаю. — И что же тебя так рассмешило, Кеманкеш? — Слово в слово такие же сроки я назвал Мураду, когда он спросил сколько ты мне будешь это припоминать в лучшем и в худшем случаях, когда ты застала нас в покоях, клянусь Аллахом и своей головой. — Порой ты меня поражаешь, паша. — Усмехнулась Кесем. От такого дежа-вю Мустафа рассмеялся еще сильнее и уходя, произнес сам себе под нос: — Вот она, дурная наследственность. Хаджи заметил молоко с медом на следующее утро. Вернее, заметил он его не впервые. Просто теперь уже не смог сделать вид, что это случайность. Кесем сидела у окна в своих покоях, листая бумаги, которые Мурад прислал ей из дивана для ознакомления. Войско еще не выступило, но столица уже жила ожиданием пустоты: каждый знал, что скоро падишах уйдет, и каждый заранее пытался понять, кому кланяться глубже в его отсутствие. На маленьком столике рядом стояла чаша теплого молока с медом. Хаджи посмотрел на нее, потом на госпожу и потом снова на чашу. — Что? — не отрываясь от бумаги, спросила Кесем. — Ничего, султанша. — Прекрати меня гипнотизировать, я от этого твои мысли быстрее не прочитаю, Хаджи-ага. Евнух вздохнул. — Вы уже третий день просите молоко с медом. Кесем подняла на него глаза. — И что? Теперь в Топкапы и молоко стало государственной тайной? — Нет, госпожа. — Тогда не смотри на него так, будто оно замышляет переворот. — Просто вы всегда вспоминали о нем… в особые времена. Кесем замерла. Всего на мгновение. Но Хаджи этого хватило, чтобы понять: она услышала. — Какие еще особые времена, Хаджи? — спросила она медленно. Слуга постарался быть тактичнее. — В те самые, моя госпожа. — И мягко улыбнулся. В покоях стало тихо. За окном кричали птицы, где-то в коридоре прошли служанки, вдалеке звучали обычные дворцовые шаги. Мир жил так, будто Хаджи только что не положил ей на стол мысль, способную перевернуть все: ее брак, ее ссору, ее страхи, ее власть, ее будущее. Лицо выдавало потрясение и предположение Кесем, параллельно с которыми она неосознанно положила руку аккуратно на живот. Через несколько мгновений, она обернулась на своего слугу. — Ты хочешь сказать… — Я ничего не хочу сказать, султанша. Я только прошу вас: дайте лекарю вас осмотреть. Кесем отвернулась к окну. Конечно, она хотела отмахнуться, у нее было достаточно причин для слабости: диабет, бессонница, злость, война, сыновья, Гюльбахар, Семь Теней, муж, который снова стал слишком дорог, чтобы на него не сердиться. Но слова Хаджи, как маленькие косточки четок, вдруг начали складываться в ряд. Но Кесем внутренне оборвала эту мысль так резко, будто могла приказать ей исчезнуть. Не сейчас, не перед войной. — Я устала, Хаджи, — сказала она наконец. — И ты устал от моего упрямства. Вот и видишь знаки там, где обычная слабость. — Возможно. Он ответил слишком спокойно. Кесем прищурилась. — Ты со мной соглашаешься? — Я не спорю с вами, султанша. Я просто жду, когда вы сами захотите проверить правду. — Ты стал невыносим. — Старость, госпожа. На что они оба улыбнулись друг другу, осознавая, сколько им вместе пришлось пройти и как их характеры уже прижились друг к другу от несносной молодой хатун до любимой великой госпожи Османов. Ночь. Убежище Семи Теней. В ту же ночь Гюльбахар снова спустилась к Семи Теням, на этот раз она шла быстрее и не потому что совесть стала спокойнее. Совесть, если она вообще еще звучала в ней, давно говорила тихо и срывающимся голосом. Просто страх уступил место первому сладкому ощущению успеха. Кесем слабела и этого не замечал только слепой. Гюльбахар увидела в этой слабости то, что хотела увидеть. Подземелье Семи Теней встретило ее привычной сыростью, низким светом ламп и знаком на стене — семь кинжалов, сложенных в круг лезвиями наружу. Теперь этот знак уже не казался ей мальчишеской игрой во тьму. Он стал похож на обещание. Или на угрозу. В зависимости от того, по какую сторону круга ты стоишь. Синан-паша ждал. С ним было еще несколько людей: купец с сухими пальцами, привыкшими считать чужое золото; человек из улемов, чье лицо Гюльбахар все еще не могла рассмотреть полностью; двое людей, связанных с портами и йеменской дорогой; и молчаливый мужчина в темной накидке, который всегда стоял чуть в стороне, будто его тень была важнее его имени. — Валиде Кесем слабеет, — сказала Гюльбахар без приветствия. Синан поднял глаза. — Вы уверены? — Она держится на гордости. Но тело уже предает ее. Купец тихо усмехнулся. — Значит, средство нашло дорогу. Гюльбахар почувствовала неприятный холод в груди, но не позволила ему подняться к лицу. — Похоже на то. — Хорошо, — сказал Синан. — Тогда время сжимается в нашу пользу. — Баязид еще не готов. — Возразила Гюльбахар. — Ему и не нужно быть готовым до конца, — ответил Синан. — Людей редко спрашивают, готовы ли они к судьбе. Иногда их просто ставят туда, где им остается только принять то, что уже случилось. — Вы говорите о моем сыне. — Я говорю о будущем повелителе. — Пока его брат жив. Синан склонил голову. — Пока. В комнате стало холоднее. Один из людей Семи Теней подался вперед. — Когда Мурад уйдет, столица останется с женщиной, которая слабеет, и шехзаде, которого можно представить единственной мужской опорой династии. Народ любит ясность. Если ему показать больную Валиде и молодого наследника, готового “защитить порядок”, он сам сделает половину нашей работы. — Вы не сделаете из моего сына мятежника, — резко сказала Гюльбахар. Синан улыбнулся. — Зачем? Мятежники плохо смотрятся на троне. Для Баязида это не должно выглядеть мятежом. Он должен думать, что спасает Стамбул. — От кого? — спросила она, хотя уже знала ответ. — От смуты. От слабой власти. От слухов о поражении. От людей Кесем. От тех, кто захочет править от имени ребенка, если Мурад не вернется. Причину всегда можно найти, султанша. Главное — заранее подготовить уши, которые захотят ее услышать. Человек из улемов наконец заговорил: — Несколько проповедников уже готовы говорить о необходимости сильной руки в столице. Не прямо. Сначала притчами. Потом намеками. Потом вопросами. Купец добавил: — Торговцы тоже поддержат порядок, если им объяснить, что война и слабость Валиде угрожают их лавкам и семьям. Гюльбахар смотрела на них и впервые за долгое время почти физически почувствовала, как круг сужается. Она хотела привести Баязида к власти и вернуть сыну место, которого, как ей казалось, его лишили годы разлуки, чужая материнская рука, Кесем, Мурад, весь этот дворец, где ей всегда давали только то, что уже было кем-то разрешено. Но сейчас она слышала не заботу о Баязиде, а холодный, чужой и удобный план. В нем ее сын был не сердцем, не человеком, не мальчиком, чью ладонь она недавно целовала в своих покоях. Он был знаменем, которое можно поднять над городом в нужный час. — Восстание не должно выглядеть восстанием, — произнес Синан. — Оно должно выглядеть как просьба Стамбула о защите. — А если Баязид откажется? — спросила она. — Тогда город попросит громче. — Вы не тронете моего сына. — Никто не собирается трогать его, султанша. Мы только подведем его к двери. Открыть ее он сможет сам. Или за него это сделают обстоятельства. Гюльбахар поняла: они уже готовы двигаться без его полного согласия. Но отступить было уже нельзя, так она снова сказала себе. Сначала победа, потом Баязид станет повелителем, а дальше сама судьба подскажет как избавиться от Семи Теней. Она уже не впервые утешала себя этими мыслями. И каждый раз это «потом» становилось дальше. — Мурад уходит через несколько дней, — сказала она. — До этого времени Баязид не должен знать лишнего. — Он узнает только то, что поможет ему почувствовать долг. — И страх. — Страх — хорошая узда для совести. Гюльбахар поднялась. Следующий день. Покои падишаха. На следующий день Мурад вызвал Кесем в свои покои. перед походом у него было особое поручение к валиде, да и не мог палишха уходить на войну, будучи в сердцах с родной матерью. На столе перед ним лежали бумаги: распоряжения дивана, списки людей, которым надлежало остаться в столице, письма к казначеям, указания по гарему, охране, поставкам, надзору за слухами и порядком. Все было собрано аккуратно, почти безупречно. Мурад умел готовиться к войне так же, как умел гневаться: тщательно, тяжело и до конца. Кесем вошла спокойно, старалась держаться и не выдавать свое самочувствие. Сегодня она выглядела лучше, чем накануне. Или просто приложила больше усилий, чтобы так выглядеть. Платье сидело безупречно, волосы были уложены, лицо оставалось гордым и холодным. Только Хаджи, если бы был рядом, заметил бы, что она снова почти не притронулась к утренней еде и слишком быстро отвела взгляд от курильницы у двери. — Ты звал меня, мой сын-повелитель. — Спокойно и холодно произнесла султанша. Внутри себя она ждала, когда сын сделает шаг, чтобы помириться с ней, да и гордость не позволяла начать первой. Мурад кивнул. — Через несколько дней я выступаю. Кеманкеш-паша идет со мной. Силахтар тоже. Часть людей дивана будет сопровождать войско, часть останется здесь. Но столица не должна чувствовать отсутствие падишаха сильнее, чем нужно. — Столица всегда чувствует отсутствие падишаха, Мурад. Просто одни начинают молиться, другие — считать выгоду. Он едва заметно усмехнулся. — Именно поэтому я и позвал вас. Кесем посмотрела на бумаги. — Значит, теперь тебе снова понадобилась моя рука, мой лев. Укол был мягким. Мурад принял его спокойно. — Она всегда была нужна. — Не всегда это было заметно. — Валиде… — Начал падишах и подошел к своей матери, чтобы взять ее за руки. — Я сделал тебе больно и заставил Кеманкеша доказать мне свою преданность, несмотря на брак с тобой. — Он продоожал держать ее за руки и усадил на мягкий диван. — Это жестоко и больно. Ты столько лет защищала нас от бурь, а теперь я должен смотреть тебе в глаза и говорить о том, что я с младшими братьями и мужем иду на войну. Как это сделать? Кесем не выдержала и обняла своего сына, которому положила голову на плечо. — Мой лев, этот день должен был настать рано или поздно. Никогда не бывает легко отправить любимых на войну, но это жизнь. — Кесем посмотрела на Мурада и положила ему свою руку на щеку. — Я буду стеречь твой троон столько, сколько ты попросишь, только возвращайтесь. — Из глаз султанши слегка брызнули слезы, несмотря на улыбку. — Моя валиде, какой ты стала ранимой. — Заметил Мурад. — Скажи мне как твое здоровье? Ты справишься с этой ношей? — Мы помирились и стало лучше. Не бери это в голову, я ничем не больна. Твоя валиде восьмерых вырастила и внуков успевает нянчить, а за государством и подавно присмотрю. — Отшутилась ласково Кесем. — И еще, Валиде. — После небольшой паузы продолжил Мурад. — Баязид останется в столице. Кесем подняла глаза. — Я знаю. — Я хочу, чтобы вы наблюдали за ним. — За ним или за Гюльбахар? — За обоими. Кесем чуть склонила голову. — В этом мы наконец пришли к согласию. — Я не хочу ошибиться с братом. — Тогда не позволяй другим людям думать за твое сердце. Когда Кесем вышла из его покоев, документ о передаче полномочий лежал в ее руке тяжелее, чем должен был. Бумага вообще странная вещь: иногда на ней пишут несколько строк, а женщина вдруг снова становится опорой целой империи. Гюльбахар встретила ее в одном из внутренних переходов гарема. Конечно, не случайно. Во дворце вообще мало что бывает случайно, особенно когда две женщины слишком давно ждут удобного момента, чтобы ранить друг друга без свидетелей, но так, чтобы стены все равно запомнили. Гюльбахар поклонилась ровно настолько, насколько требовал порядок. — Валиде Кесем Султан. — Гюльбахар. Кесем хотела пройти мимо, но та мягко заговорила: — Я слышала, повелитель оказал вам большую честь. Кесем остановилась. — В Топкапы слухи бегают быстрее слуг. Значит, ноги у них крепче, чем совесть у тех, кто их выпускает. Гюльбахар улыбнулась. — Разве это слух? Скорее радостная весть. Столица снова под вашим надзором. — Снова? — Простите, если это слово показалось вам лишним. — Лишними во дворце бывают не слова, а люди, которые слишком рано начинают ими пользоваться. Гюльбахар выдержала ее взгляд. — Я всего лишь надеюсь, что ваше здоровье позволит вам нести такую тяжесть. После проводов и всех волнений вы выглядите утомленной. Кесем медленно повернулась к ней всем корпусом. — Как трогательно. В Топкапы стало так пусто перед уходом мужчин, что даже мои враги решили стать моими лекарями. — Валиде, как я могу… — Только хотела Гюльбахар все свести в вежливость, как ее мгновенно перебила султанша с усмешкой. — Конечно как ты можешь. Здесь я валиде, а ты предательница династии и доказательства долго не заставят себя ждать. — Кесем даже не стала дослушивать ее доводы и ушла, оставив соперницу в поклоне. Вечер во дворце великого визиря К вечеру Кесем вернулась во дворец великого визиря. День оказался слишком длинным даже для нее. Разговор с Мурадом, бумаги, перепалка с Гюльбахар, мысль Хаджи о молоке с медом, собственная усталость, которая теперь уже не желала прятаться за красивыми объяснениями, — все это легло на нее одним тяжелым покрывалом. Но она все равно вошла в дом прямо, как всегда. Слуги поклонились. Она кивнула. Никакой слабости. Никакого лишнего движения. Дом был тихим. Мустафа, вероятно, уже вернулся. Или вот-вот должен был. За последние дни они начали говорить чуть больше, чем прежде, но осторожно, будто каждый держал в руках не слова, а тонкое стекло. Лед между ними треснул, но вода еще не стала теплой. И времени у них почти не осталось. Кесем поднялась по лестнице. Но потом где-то в висках резко застучало. Она остановилась, положив руку на перила. Воздуха вдруг стало мало. Не так, как при рыдании или гневе. И не так, как при обычной слабости. Мир словно отдалился, края лестницы потемнели, а ступени на миг потеряли четкость. Кесем попыталась выпрямиться, но тело не послушалось сразу. Не здесь, — успела подумать она с раздражением. Она сделала еще один шаг и мир качнулся. Рука сорвалась с перил, ткань платья скользнула по ступени, но внезапно, провала в обморок не наступило.  Госпожа резко очнулась в руках своего мужа, резко на вдохе распахнула глаза и первое, что Кесем успела увидеть — это его волнение на лице. Он поймал ее в последний момент, крепко, резко, так, как ловят не женщину в обмороке, а собственную жизнь, которая внезапно выскользнула из рук. Одной рукой он удержал ее за спину, другой прижал к себе, не позволяя осесть на ступени. Несколько мгновений она не могла вдохнуть ровно. Только слышала его сердце. — Кесем, давай вызовем лекарей. — Настаивал Кеманкеш. В его взгляде был страх. Настоящий, почти мальчишеский, не скрытый ни службой, ни достоинством, ни правами великого визиря. Он смотрел на нее так, будто Багдад, поход, Мурад, войско — все это на миг исчезло, и осталась только она, побледневшая, дрожащая в его руках, слишком дорогая, чтобы он мог позволить ей снова уйти в гордость. Как только к султанше вернулся рассудок, она встала назад на свои ноги, отряхнула платье, наконец-то отвела взгляд от любимого Мустафы и молча ушла наверх в свои покои. — Позовите Хаджи, — сказал он, не отводя взгляда от Кесем. — Пусть присматривает за госпожой. Мустафа смотрел ей вслед. Он не знал, что именно она скрывает. Болезнь, усталость, страх или новую беду, которую еще не готова назвать. Но впервые за полтора месяца он почувствовал не холод закрытой двери, а тепло тонкой трещины в ней. Кесем снова ушла от него. Но уже не так, как уходят навсегда. В своих покоях она закрыла двери и только тогда позволила себе опуститься на край ложа. Сердце все еще билось неровно. В пояснице тянуло. Не больно, нет. Скорее знакомо. Слишком знакомо для женщины, которая много раз носила детей под сердцем и много раз училась отличать одну слабость от другой. На пару мгновений она снова погладила живот рукой, уже назодясь в стадии принятия того, что она может услышать у лекаря. — Хаджи, — позвала она. Он вошел почти сразу, будто ждал за дверью. — Госпожа? Кесем подняла на него глаза. — Подготовь закрытую карету. Хаджи замер. — Сейчас? — Сейчас. — Куда мы поедем? Она слегка кивнула ему и преданный слуга сразу понял куда они держат путь. — Если кто спросит, я молюсь в старом павильоне. — Распорядилась султанша. — А если спросят меня? Она устало усмехнулась. — Ты стар, Хаджи. Ты можешь забыть, куда пошла твоя госпожа. Он склонил голову. — Как прикажете.