Паутина

В покоях повелителя тишина продлилась всего несколько мгновений. Но иногда и нескольких мгновений достаточно, чтобы человек успел понять больше, чем за долгий разговор. Мурад понял, что мать уже знает. Кеманкеш понял, что именно от него она ждала правды больше всего. А Кесем, стоя на пороге среди карт, фигурок войска, чертежей и списков расходов, поняла страшнее всех: тайна была не случайной, не поспешной и не маленькой. Ее не забыли посвятить. Ее сознательно оставили за дверью. Перед ней стояла почти издевательски ясная картина: Мурад и Кеманкеш над картами, указки в руках, фигурки войска на полу, чертежи и списки расходов на письменном столе. Персия. Багдад. Дороги. Осада. Провиант. Линия движения. Все то, о чем она должна была узнать не из чужих уст, не из улыбок Эстер и не из любовной болтливости какого-то паши, а от сына. Но судьба решила унизить ее тоньше: правда пришла к ней через женские сплетни, через ночные признания, через ту самую жизнь, на которую мужчины смотрели свысока, пока сами оставляли там свои тайны. Кесем медленно прошла вперед и свысока, как истинная султанша, осмотрела мужские чертежи, словно рассматривала детские рисунки. Именно поэтому оба мужчины напряглись сильнее. Они оба знали, что сейчас эта ледяная королева превратиться в пылающий огонь и начнет уничтожать их словами, каждое из которых будет как кинжал в груди. — Браво, — произнесла она без крика твердым голосом, но звучало столько горечи, что лучше бы она начала кричать и ругать их. — Я должна признать: вы оба превзошли себя. Война, Персия, Багдад, дороги, осада… И обо всем этом я узнаю не от сына и не от людей, которым доверила жизни своих детей, а из сплетен и любовных глупостей, которые нынче гуляют среди столичных пашей и их милых собеседниц. Мурад выпрямился. — Валиде… — Не смей! — Крик ударил по покоям так резко, что даже стража за дверью, должно быть, вздрогнула. Кесем подняла руку, будто одним этим жестом могла остановить не только его слова, но и сам порядок, по которому повелитель имел право говорить первым. В ее глазах уже стояли слезы, но она еще держалась. Не так, как держится спокойная женщина. А так, как держится мать, которая стоит на краю истерики и из последних сил не позволяет себе сорваться, потому что если она сорвется окончательно, то дворец увидит не Валиде, а рану. — Сегодня не смей звать меня так, будто это слово что-то исправит, Мурад. Не смей говорить со мной голосом повелителя, когда ты поступил со мной как сын, решивший, что мать можно держать в неведении, пока все остальные мужчины в этом дворце уже считают зерно, лошадей и кровь. Кеманкеш сделал шаг вперед. — Султанша… Она повернулась к нему так быстро, что он остановился. — А у тебя вообще нет права на слово сейчас, паша! — Выпалила криком из себя валиде султан. Не «Мустафа», не «мой Кеманкеш», а именно «паша». В этом обращении было куда больше боли, чем в любом крике, потому что Кесем словно сама поставила между ними ту стену, которую он помог возвести своим молчанием, но при Мураде она не стала говорить о том, что было только между мужем и женой. Не стала выносить на стол, рядом с картами Персии, их ночные разговоры, его руки, его обещания, ее доверие. Это было слишком личным для покоев повелителя. — Вы оба будете молчать, — произнесла она, и голос ее дрогнул так сильно, что она сама на мгновение сжала пальцы, будто могла удержать его силой. — Сегодня я слишком много услышала от чужих людей и слишком мало от тех, кто должен был сказать мне правду. Мурад сжал челюсть. — Это государственное дело. — Государственное? — Кесем горько усмехнулась и довольно громко возмутилась. Кеманкеш был внутри себя уверен, что кто случайно шел мимо покоев повелителя, бежал быстрее, потому что тут показывает весь свой гнев великая валиде султан. — Прекрасно! Тогда скажи мне, как государственный человек государственному человеку: вы хотя бы удостоите меня чести узнать, когда отправляетесь? Мурад помолчал. Это молчание было коротким, но Кесем увидела в нем все: и досаду, и понимание, что дальше скрывать бессмысленно, и нежелание признавать, что мать узнала о его войне не от него. — Уже через полтора месяца, — произнес он наконец. Кесем медленно кивнула. — Через полтора… Она повторила эти слова так, словно пробовала их на вкус и находила в них только горечь. — Значит, минимум три месяца вы уже считаете дороги, крепости, провиант и людей. Три месяца у вас есть, чтобы готовиться к войне. А у меня, выходит, должно было остаться несколько недель, чтобы улыбнуться, благословить и отпустить сыновей и мужа с дежурными гордыми словами?! Мурад хотел ответить, но она не дала. — Нет… Сегодня вы оба будете молчать! Я слишком долго слушала, как мужчины объясняют мне, почему их тайны нужны для моего спокойствия. Довольно! — Сорвалась еще сильнее практически в истерику госпожа. Она подошла ближе к столу. На мгновение ее взгляд упал на карту, на линию движения, на Багдад, на тонкие отметки, которые для мужчины означали стратегию, а для матери — дорогу, по которой могут уйти ее дети и не вернуться. Дальше стало только хуже. В груди стало тесно, дыхание зацепилось за боль, а перед глазами на мгновение вспыхнули лица сыновей: Мурад, Касым, Ибрагим, Баязид. И за ними — Мехмед. Тот самый сын, которого подозрения брата уже однажды забрали у нее. Кесем почувствовала, как ком поднимается к горлу, как хочется закричать уже не словами, а самой материнской болью, но удержалась. Не потому что было легко, а потому что гордость Валиде все еще стояла последней стражей у двери ее души. Из глаз предательски посыпались слезы и показали ее слабости перед ее самыми родными мужчинами. Голос сильно дрожал, когда она заговорила снова, но каждое слово все равно было ясным. — Если с моими шехзаде хоть что-то случится, — прошипела она, уже не скрывая ни слез, ни того, как больно ей говорить, — если хоть один из моих сыновей погибнет из-за вашей гордости, вашей тайны или вашей уверенности, что вы можете решать за всех… я сделаю все, чтобы вы оба отправились сторожить их в раю. В покоях стало мертво тихо. Даже Мурад, привыкший к угрозам, к крикам, к крови и страху людей перед ним, не сразу нашелся с ответом. Потому что это была не угроза Валиде своему повелителю. Это была клятва матери, которая уже однажды потеряла сына из-за подозрений брата и теперь видела, как та же тень снова ложится на ее дом. Кесем больше не сказала ни слова. Султанша развернулась и вышла из покоев повелителя. Ушла так, словно оставила их обоих стоять среди карт не победителями, а мальчишками, пойманными с чужой тайной в руках. Несколько мгновений Мурад и Кеманкеш молчали. Потом повелитель медленно выдохнул и посмотрел на великого визиря. — Сегодня мы узрели истинный гнев моей Валиде. Кеманкеш все еще смотрел на дверь. — Повелитель, эта маленькая властная женщина бывала в настроении и похуже. Мурад повернул к нему голову. В его взгляде на мгновение мелькнуло такое искреннее удивление, что он почти перестал быть повелителем и стал просто сыном женщины, которую только что боялись оба. Потом Мурад усмехнулся и хлопнул визиря по плечу. — Порой я поражаюсь тебе, паша. Надеюсь, она не казнит тебя до ужина. Кеманкеш позволил себе слабую улыбку. — Не переживайте, повелитель. Она будет казнить меня еще долго, медленно, мучительно и в лучшем случае год будет припоминать мне эту историю. — А в худшем случае? — Пока я не отойду к Аллаху в глубокой старости. Мурад коротко усмехнулся и Кеманкеш вслед за ним. Но этот смех не был веселым. В нем не было насмешки над Кесем и тем более легкомыслия. Оба мужчины прекрасно понимали, что только что ранили ее там, где она редко позволяла кому-либо прикасаться. Они переживали о ее сердце, о ее слезах, о том, как сильно дрожал ее голос, когда она произносила клятву. Но Мурад был повелителем и не мог отменить войну только потому, что мать плакала. Кеманкеш был великим визирем и не мог стереть приказ, который уже принял на себя. Мужчины иногда прячут тревогу за короткой шуткой не потому, что им смешно, а потому что иначе придется признать: перед болью любимой женщины выстоять тяжелее, чем перед врагом. Мурад первым отвел взгляд к картам. — Вернемся к делам, паша, как бы тяжело это ни было сейчас, паша. Кеманкеш склонил голову. — Как прикажете, повелитель. И они снова склонились над дорогами, крепостями и сроками, хотя теперь между линиями на карте лежали не только расчеты похода, но и слезы Кесем Султан, которые оба сделали вид, что способны забыть хотя бы до вечера. Кесем дошла до своих покоев не сразу. Она шла по коридорам Топкапы с прямой спиной, высоко поднятой головой и таким лицом, что все встречные сами отступали к стенам. Никто не решался спросить, что случилось. Никто не смел предложить воды, помощи или поддержки. В такие минуты Валиде Султан становилась похожа не на женщину, которой больно, а на саму боль, принявшую человеческий облик и идущую по дворцу в драгоценных тканях. Но стоило дверям ее покоев закрыться за спиной, как сила, державшая ее перед чужими глазами, начала осыпаться. Слезы покатились из глаз, плач больше держался комом в горле. Пальцы ее побелели. Дыхание было неровным. Слезы, которые она сдерживала в покоях повелителя, теперь сами текли по лицу, и она даже не сразу подняла руку, чтобы стереть их. Мы всегда ждем предательства от врагов, забывая о том, что предают близкие люди. Гюльбахар плетет сети, Семь Теней убивают купцов, Саадеддин продавал правду за золото — все это грязь, но там ты ее ждешь и стараешься просчитать следующий ход врага. С ней можно бороться. Но что делать с болью, когда молчание приходит от тех, к кому ты сама пошла без оружия? Сын и муж — два человека, ради которых она готова была спорить с миром, и оба решили, что ей лучше не знать. Хаджи появился почти бесшумно. Он давно умел входить так, чтобы не испугать ее, и стоять так, чтобы она могла сделать вид, будто не нуждается в поддержке, пока сама не позволит ему подойти. — Султанша, — тихо произнес он. Кесем не повернулась. — Ты знал? Хаджи замер. Вопрос был опасный, но между ними слишком много лет стояло не только служение, но и правда. Нет, конечно, были случаи, когда Хаджи мог соврать, но это были мелочи, когда он пытался дать самому себе время как бы помягче преподнести информацию, но молчанием или глобальной ложью он никогда ее не предавал. — О походе — нет, госпожа. Она закрыла глаза. — Хорошо. Это «хорошо» прозвучало так устало, что Хаджи невольно сделал шаг ближе. — Приказать принести воды? — Воды? — Кесем горько усмехнулась. — Да, Хаджи. Вода, конечно, исправит то, что мой сын и мой муж решили сделать из меня украшение для гарема, пока сами считают дороги на Багдад. — Они не считают вас украшением, султанша. Она резко повернулась. — Не защищай их. — Я защищаю вас. Эти слова остановили ее. Хаджи склонил голову, но не отступил. — Если я сейчас стану говорить, что повелитель неправ, а паша виноват, ваше сердце разгорится сильнее. Если скажу, что они правы, вы велите выгнать меня за дверь, и будете правы. Поэтому я скажу только то, что знаю: никто из них не хотел причинить вам боль. Кесем смотрела на него со злостью и усталостью одновременно. — А боль от этого стала меньше? — Нет. Хаджи сказал это просто. Именно поэтому она не смогла снова вспыхнуть. — Но иногда, госпожа, человек начинает беречь нас не так, как мы привыкли. Кеманкеш-паша прежде защищал вас как союзник: шел рядом, говорил правду в лицо опасности, прикрывал ваши шаги, когда вы сами выбирали дорогу. А теперь он начал защищать вас как муж. Не всегда правильно, не всегда мудро, но иначе. Он хочет не только воевать рядом с вами, но и закрывать вас от боли, даже когда эта боль все равно найдет дорогу. Кесем молчала. Эти слова не оправдывали Мустафу. И, наверное, именно поэтому она смогла их услышать. — Закрывать меня от боли? — тихо повторила она. — Хаджи, я не девочка в гареме, которую нужно прятать от плохих новостей за ширмой. — Он это знает. — Тогда почему поступил так, будто забыл? Хаджи вздохнул. — Может быть, потому что любящий мужчина иногда путает защиту с молчанием. И только потом понимает, что для такой женщины, как вы, молчание больнее самого удара. Кесем отвернулась. Гнев еще был в ней. Горячий, живой, сильный. Но рядом с ним уже поднималось другое чувство, от которого становилось не легче, а сложнее. Потому что если бы Мустафа молчал из выгоды, его можно было бы проклясть. Если бы молчал из трусости, можно было бы презреть. Но если он молчал, думая, что так бережет ее, то боль становилась запутаннее. — Он должен был знать меня лучше, — произнесла она. — Теперь узнает. Кесем слабо усмехнулась. — Ты сегодня слишком милостив к моему мужу. — Я слишком много лет смотрю на вас, султанша. И знаю: если вы действительно хотели бы вырвать его из сердца, вы бы сейчас не плакали. Вы бы уже отдавали приказы. Она резко посмотрела на него. — Осторожнее, Хаджи. — Всегда, госпожа. Она хотела ответить, но в этот момент поморщилась и резко повернула голову к курильнице. — И кстати, больше никогда не покупай эти ужасные масла! Они пахнут так, что начинает болеть голова! Запусти свежего воздуха! — Метнула приказы госпожа в своего бедного евнуха. Хаджи послушно поклонился и побежал исполнять ее поручение. Свежий воздух вошел в комнату, но легче стало не сразу. Кесем села, медленно провела рукой по виску и закрыла глаза. Она решила, что это от слез, от гнева, от усталости, от всего, что навалилось на нее за последние дни. В конце концов, когда вокруг дети, война, заговоры и мужчины, которые думают, что могут хранить тайны лучше женщин, неудивительно, что даже привычные благовония начинают казаться невыносимыми. Покои Гюльбахар Султан. Баязид сидел напротив матери и внимательно слушал ее, хотя сам еще не понимал, почему в последние дни каждый ее разговор, даже самый мягкий, оставлял после себя странную тяжесть. Гюльбахар говорила не громко, не настаивала, не приказывала. Она вообще не была похожа на женщину, которая толкает сына к опасности. Наоборот, со стороны могло показаться, что она просто боится за него, как и любая мать, которой слишком поздно вернули право держать руку собственного ребенка. И именно поэтому ее слова были опасны. — Ты сегодня видел Касыма? — спросила она осторожно, словно речь шла не о шехзаде династии, а о простом семейном беспокойстве. Баязид нахмурился. — Видел мельком. Он еще слаб после того, что случилось. — Да сохранит его Аллах, — тихо произнесла Гюльбахар. Она сказала это искренне и в этом было самое страшное. Гюльбахар не хотела смерти Касыма просто ради смерти. Она не была женщиной, которая наслаждается чужой болью без причины. Ей даже было жаль его — юного, раненого, одурманенного опиумным дымом, ставшего пешкой в игре, которую он до конца не понимал. Но жалость не останавливала ее. Наоборот, чем яснее она видела человеческое лицо каждого, кого втягивали в их круг, тем тяжелее становилось дышать. Потому что теперь она уже не могла сказать себе, что это просто дворцовая борьба, где у фигур нет крови. Кровь была у каждого из них. И именно его кровь страшнее всего могла оказаться ценой. Гюльбахар уже начала понимать, во что втягивает собственного сына. С каждым разговором с Синаном, с каждым новым требованием Семи Теней, с каждым взглядом этих людей, которые называли Баязида будущим, но смотрели на него как на ключ к своим воротам, ей становилось яснее: они не служат ее сыну. Они используют его. Они хотят сделать его повелителем, но не для того, чтобы он правил свободно, а чтобы он начал свое правление с долга перед ними, но было уже слишком поздно. Во всяком случае, так она говорила себе. Теперь единственный шанс на жизнь — это дойти до победы. А потом… потом они что-нибудь обязательно придумают, Баязид станет сильнее, они избавится от Семи Теней и найдется способ обмануть тех, кто сейчас считал себя хозяевами игры. Люди часто погибают именно на этом слове: «потом». — Мама, — тихо произнес Баязид, — почему вы спрашиваете о Касыме так, будто боитесь его? Гюльбахар подняла на него глаза. — Я боюсь не Касыма. Я боюсь того, что с ним могут сделать чужие руки. — Он мой брат. — Поэтому ты и должен думать о нем трезво. Баязид напрягся. — Что это значит? Гюльбахар медленно взяла его руку в свою. Этот жест был простым, почти детским, но Баязид все еще не привык к нему. Ему слишком долго не хватало родной матери, чтобы теперь легко отнимать ладонь, даже когда ее слова тревожили. — Это значит, мой лев, что вокруг вас всех уже слишком много яда. Касым попал в беду не потому, что он слаб. Ибрагим страдает не потому, что плох. Мурад гневается не потому, что не любит вас. Но дворец так устроен: даже хороших людей можно поставить так, что они начнут мешать друг другу. — Вы снова говорите так, будто между нами должен быть выбор. — Нет, — сразу ответила Гюльбахар. — Именно этого я и не хочу. Она сказала это с такой мягкостью, что Баязид невольно поверил ей. — Когда Мурад уйдет на войну, рядом с ним должны быть братья. Касым и Ибрагим. Не потому, что их нужно убрать из столицы, не потому, что они опасны, а потому что весь мир должен увидеть: дом Османов един. Повелитель идет на врага не один, а с братьями рядом. Это укрепит его имя. Баязид молчал. Мысль звучала разумно, даже в какой-то степени благородно. Гюльбахар это увидела и продолжила осторожнее: — Касыму это тоже поможет. После того, что случилось, ему нужно очистить свое имя. Война дает мужчине такую возможность. На поле битвы слухи сгорают быстрее, чем в гареме. — А Ибрагим? — спросил Баязид. — Ибрагима нельзя оставлять одного среди дворцовых страхов. Ты же знаешь, как ему тяжело. Баязид опустил глаза, ведь действительно знал. — А я? — спросил он после паузы. — Мне тоже идти с Мурадом? Вот здесь Гюльбахар сделала вид, будто этот вопрос причиняет ей боль. На самом деле он был ей нужен. — Нет, мой храбрый шехзаде. — Почему? — Потому что кто-то должен остаться в столице. Баязид поднял взгляд. — Остаться? — Не как соперник Мурада. Не как человек, который ждет беды. Даже не думай так. — Она сжала его руку сильнее. — Ты останешься как страж. Если с повелителем, не дай Аллах, что-то случится, если война затянется, если в столице начнется смута, династия не должна остаться только на женщинах, детях и стариках. Должен быть взрослый шехзаде, который сможет удержать порядок до возвращения Мурада. Баязид долго молчал, в нем разгорался внутренний конфликт. И Гюльбахар, несмотря на всю свою решимость, почувствовала, как внутри нее что-то болезненно сжалось. Он был слишком чист для таких игр. Он не думал не про трон, а про долг наследного шехзаде. И именно через долг она сейчас подводила его к тому, что однажды может стать изменой. — Я не хочу, чтобы Мурад подумал, будто я жду его смерти, — произнес он наконец. — А ты и не ждешь. — Тогда почему мне страшно от ваших слов? Гюльбахар погладила его по щеке. — Потому что ты хороший сын своего отца и хороший брат своего повелителя. Плохим людям такие мысли даются легко. Хорошим — больно. Но иногда именно хорошие должны думать о страшном, чтобы плохие не успели сделать это первыми. Баязид закрыл глаза. — Вы говорите, как будто уже знаете людей, которые могут помочь. Гюльбахар замерла на мгновение, но быстро взяла себя в руки. — Есть люди, которые давно смотрят на слабые места империи. Они не из дворца, поэтому видят то, что мы иногда не замечаем изнутри. Я не прошу тебя верить им. Я не прошу ничего обещать. Только выслушай. Баязид медленно кивнул. — Я выслушаю. Но только выслушаю. Гюльбахар поднесла его руку к своим губам и поцеловала. — Этого достаточно, мой лев. Но в глубине души она знала: для начала всегда достаточно именно этого. Вечер во дворце Топкапы. Вечер во дворце Топкапы уже начинал густеть, когда Лалезар-калфа шла по малому коридору рядом со старыми кладовыми. Она несла в руках связку ключей и несколько свитков с записями о тканях, которые нужно было передать старшей калфе. После истории со сладостями она старалась не задерживаться там, где могла бы снова оказаться рядом с чужой тайной. Но тайны, как назло, сами начали выходить к ней из закрытых дверей. Сначала ей показалось, что это мышь, потом — ветер, но потом звук повторился: тихий, сдавленный, человеческий. Лалезар остановилась. Сердце сразу ударило в грудь. После темного флакона человек иначе слышит закрытые двери. Там, где раньше она прошла бы мимо, решив, что старое дерево скрипит от сырости, теперь ей чудился чужой страх. Возможно, потому что свой собственный страх она уже слишком долго носила под платьем, словно второй, невидимый флакон, который не звенел, но отравлял каждый шаг. — Кто здесь? — тихо спросила она. Ответа не было. Только снова короткий звук, похожий на всхлип. Лалезар посмотрела по сторонам. Коридор был пуст, ведь в этой части гарема давно не было прежней жизни: старые сундуки, ткани, вещи, которые жалко выбросить и опасно оставить на виду. Дверь перед ней была закрыта, но не той печатью, которой закрывают важные покои. Скорее так закрывают то, что хотят забыть. Или спрятать ненадолго. У Лалезар был запасной ключ. Не ко всему, конечно, но калфа, которая много лет служит во дворце, знает больше замков, чем ей положено помнить, и больше дверей, чем ей положено открывать. Рука ее дрожала, когда она вставила ключ. Замок поддался не сразу. Старый металл скрипнул так громко, что она испугалась собственного поступка, но уже не могла остановиться. Дверь открылась, внутри пахло спертым воздухом, пылью, страхом и женскими слезами. Лалезар увидела девушку, та сидела на тонком тюфяке у стены, прижимая руки к животу. Молодая, испуганная, бледная, с опухшими от плача глазами. Она была не избита и не выглядела погибающей от жажды и голода, но точно хатун была измучена ситуацией, в которую попала. Лалезар сразу поняла: беременная хатун, та самая, чьим именем уже ударили по Касыму. Девушка подняла на нее глаза и отшатнулась. — Не кричи, — быстро сказала Лалезар, входя внутрь и закрывая дверь за собой. — Я не причиню тебе вреда. — Меня убьют, — прошептала та в панике. Лалезар почувствовала, как холод прошел по спине. — Кто? Девушка замотала головой и прижала ладони к животу сильнее. — Я не могу. Лалезар сделала шаг ближе. Она еще не знала, что именно скажет этой девушке, что спросит, как заставит говорить и получится ли вообще. Но в эту секунду в ней поднялось странное чувство, почти незнакомое после последних дней: желание сделать хоть что-то правильно. Может быть, потому что это ее шанс на искупление. Конечно, она не осмелилась отравить Валиде, но голос совести был слишком громкий и казнил ее морально за то, что она в принципе взяла в руки тот шайтанскй флакон. — Посмотри на меня, — произнесла Лалезар тише, но тверже. — Если ты солжешь, тебя используют и выбросят. Если скажешь правду, у тебя хотя бы появится шанс. Девушка заплакала, Лалезар закрыла глаза на мгновение, а потом начала спрашивать. Но когда она вышла из старой кладовой, лицо ее было белым, а пальцы так крепко сжимали связку ключей, что металл оставил следы на коже. Она пошла к Кесем Султан. И с каждым шагом понимала: теперь флакон в ее рукаве был не единственной тайной, которая могла однажды решить чужую судьбу. Покои повелителя тем же вечером. В покоях повелителя уже давно стемнело, но Мурад не отпустил Касыма сразу. Он не стал устраивать допрос при всех. Не стал кричать так, чтобы слуги за дверью потом пересказывали каждое слово. Не стал звать мать, хотя прекрасно понимал: Кесем, если бы могла, стояла бы между ним и младшим братом, как стена, даже если эта стена уже треснула от усталости. Нет, этот разговор должен был быть между двумя братьями. Они стояли на балконе. Ночной воздух был холодным, пах морем, камнем и дальними огнями Стамбула, который никогда не спал по-настоящему. Касым был еще бледен, но держался прямо. Мурад видел это и злился еще сильнее. Не потому что хотел наказать брата жестоко, а потому что упрямое достоинство Касыма слишком ясно показывало: перед ним не подлец, не развратный шехзаде и не человек, добровольно бросивший честь в опиумный дым. Перед ним был юноша, который захотел защитить дом Османов и, по глупости своей молодости, решил, что может сделать это один. — Ты понимаешь, что сделал? — спросил Мурад наконец. Касым опустил глаза. — Да, повелитель. — Нет. Если бы понимал, не пошел бы один. Касым сжал пальцы. — Я хотел защитить нашу семью. Мурад резко повернулся к нему. — Семью защищают не тем, что исчезают ночью, идут за подозрительным следом без охраны, получают удар по голове и просыпаются в доме с опиумом. Это не защита, Касым, а подарок врагам. Шехзаде молчал. — Ты думаешь, храбрость — это идти туда, где страшно? — продолжил Мурад. — Не всегда. Иногда это просто юношеская гордость, которая надела красивую одежду. Настоящая храбрость — это понимать, что твое имя принадлежит не только тебе. Касым поднял глаза. Мурад подошел ближе. — Ты шехзаде. Ты не простой человек, который может ошибиться в переулке, подраться, упасть, а утром скрыть позор. Каждый твой шаг принадлежит династии. Если тебя находят среди опиумного дыма, это пятно не только на тебе. Это пятно на мне, на Валиде, на всем доме Османов. — Я не хотел… — Ответственность начинается там, где “я не хотел” уже ничего не исправляет. Эти слова ударили Касыма сильнее крика. Он отвел взгляд к ночному Стамбулу. — Ты должен был прийти ко мне, — продолжил Мурад, но уже тише. — Не потому, что я сразу поверил бы каждому слову, а потому что я твой повелитель. Касым опустил голову. — И как же быть с тем, когда твой брат-повелитель тебе не верит? — Наивно и в чем-то по детски посмотрел Касым на Мурада. Мурад посмотрел на него. — Ты думаешь, я тебе или нашей валиде не поверю сразу, потому что я такой плохой? — Задал риторический вопрос падишах. — Я должен ставит под сомнение слова каждого человека, чтобы потом перепроверить сведения. А вдруг ты случайно ошибся, я слепо тебе поверил и казнил невинного? Для этого я все должен проверять. И тут Касым вынес для себя очередной ценный урок от брата, благодаря которому он перестал казаться ему таким жестоким и подозрительным, юношеское сердце оттаяло. — Я не убью тебя за глупость, Касым, — сказал Мурад. — Но если ты еще раз решишь, что можешь действовать один в деле, где замешаны Гюльбахар, Баязид, слухи и честь династии, я сам посажу к тебе столько людей, что ты не сможешь дойти до сада без моего разрешения. Касым впервые за вечер почти улыбнулся. — Это наказание или забота? — Ответственность. — Жестко. — Другой у меня нет. — С улыбкой ему ответил Мурад. Он мог бы закончить разговор сухим приказом. Мог бы отпустить его одним жестом и оставить между ними только власть и вину, но в эту ночь Мурад слишком ясно увидел в глазах Касыма не подлость, а страх, верность и ту самую глупую юношескую решимость, которая часто идет впереди разума, зато не умеет лгать. Мурад шагнул ближе и обнял брата, крепко, сдержанно, по-мужски, будто этим коротким объятием хотел сказать больше, чем позволял себе произнести словами. Касым сначала застыл, а потом осторожно обнял его в ответ. И в этот миг, совсем короткий, почти незаметный для истории, два брата еще были просто братьями, а не фигурами на чужой доске. — Иди, — произнес Мурад уже тише. — Отдыхай. Завтра ты будешь выглядеть так, будто ничего не случилось. — А если не получится? — Получится. Ты Осман. Касым склонил голову. — Как прикажете, повелитель. Покои валиде Кесем султан во дворце Топкапы. Когда Лалезар вошла в покои Кесем, Валиде уже успела умыть лицо холодной водой, поправить волосы и вернуть себе почти прежний вид. Почти — потому что Хаджи, стоявший рядом, видел то, что не заметили бы другие: глаза у госпожи все еще были красными, пальцы иногда дрожали, а запахи в комнате она приказала сменить уже дважды, хотя сама утверждала, что дело только в плохих маслах. — Султанша, — Лалезар низко поклонилась. Кесем посмотрела на нее внимательно. После истории со сладостями между ними повисло странное молчание. Не наказание. Не прощение. Скорее тонкая нить подозрения, которую пока никто не перерезал. — Что случилось? Лалезар подняла глаза, потом быстро опустила их и едва заметно посмотрела на служанок, стоявших у стен. Этот взгляд был слишком коротким, чтобы посторонние придали ему значение, но Кесем придала. В гареме женщины часто говорили не словами, иногда достаточно было одного взгляда на дверь, на лишние уши, на занавеску, за которой мог стоять тот, кому не положено слышать. Лалезар не сказала вслух, что разговор опасен. Но показала это так ясно, что Валиде сразу поняла: речь идет не о тканях, не о детях и не о случайной ошибке служанок. — Все выйдите, — произнесла Кесем. Служанки поклонились и начали быстро покидать покои. Одна из девушек замешкалась у столика с водой, но Хаджи посмотрел на нее так, что она мгновенно поняла: если задержится еще на один вдох, потом будет объяснять это уже не Валиде, а своему страху. Двери закрылись и в покоях остались только трое: Кесем, Хаджи и Лалезар. Тишина сразу стала другой. — Теперь говори, — сказала Кесем. Лалезар сжала пальцы. Она не была трусихой. И все же в этот миг ей стало страшно. Не потому что она боялась наказания. После темного флакона наказание уже не казалось самым страшным. Страшнее было другое: она снова стояла перед Кесем с тайной в руках. И если в прошлый раз эта тайна едва не сделала ее преступницей, то теперь могла, возможно, стать первым шагом к искуплению. — Госпожа, — произнесла она тихо, — я нашла ту хатун. Кесем медленно выпрямилась. — Какую хатун? — Ту, что говорит, будто носит ребенка от шехзаде Касыма. Хаджи сразу напрягся. Кесем не изменилась в лице, но глаза ее стали другими. — Где? — В старой кладовой у малого коридора. Ее держали там. Не как пленницу, которую хотят убить. Как… — Лалезар сглотнула. — Как вещь, которую собираются предъявить в нужный час. Хаджи переглянулся с Кесем. — Кто еще знает? — спросила Валиде. — Никто из ваших людей. Я закрыла дверь и оставила у нее воду. Кесем поднялась. — Она говорила? Лалезар помолчала. — Да, султанша. — Что? Лалезар открыла рот, чтобы ответить. И в этот миг будто даже воздух в покоях задержал дыхание. Поздний вечер во дворце великого визиря. Поздним вечером Кесем вернулась во дворец великого визиря. Дом встретил ее светом, теплом и запахом ужина. И именно это почему-то оказалось невыносимым. На столе уже стояли блюда. Теплый хлеб, мясо, пряности, сладковатый соус, рис, шербет. В другой день все это могло показаться заботой: муж вернулся раньше, дом приготовился к ее приходу, слуги старались сделать вечер мягче после тяжелого дня. Но сегодня запахи ударили по ней так резко, что Кесем остановилась у входа и едва не поморщилась открыто. Ей стало противно, при чем не только от еды, а еще и от самой мысли, что она должна сесть за этот стол напротив Мустафы, будто ничего не случилось. Делить хлеб с мужчиной, который утром стоял над картами и молчал. Слушать его голос, смотреть на его руки, помнить, как эти руки обнимали ее, и знать, что между ними уже лежит тайна, которую он выбрал не разделить. — Уберите, — коротко сказала она служанкам. Те замерли. — Султанша? — Я сказала убрать ужин. — Гораздо тверже произнесла султанша. Из соседней комнаты вышел Кеманкеш. Он уже был дома без парадной строгости дворца, но все еще с лицом человека, который весь вечер ждал не отдыха, а приговора. — Кесем. Она даже не посмотрела на него. — Ты уже доказал, что умеешь молчать. Продолжай. Слова были тихими. И потому еще больнее. Мустафа сделал шаг за ней, когда она направилась в свои покои. — Не уходи так. — Как? — Будто я чужой. Она остановилась. Медленно повернулась. — Именно сегодня ты перестал быть моим, Мустафа. Он вздохнул с горечью и его первым начали переполнять эмоции. — Это был приказ Мурада! Я не хотел причинить тебе боль! — Выдал громко от переизбытка чувств Кеманкеш. — Все сегодня почему-то не хотели! — Не выдержала и в ответ начала кричать Кесем. — Ты не хотел, Мурад не хотел, Хаджи говорил мне то же самое. Какая удивительная роскошь — причинять боль без намерения и ждать, что сердце оценит вашу непорочность! — Я не жду, что ты сразу простишь. — Как великодушно. — Ты говоришь так, будто я легко выбрал молчание, — произнес Кеманкеш. — Будто я сидел рядом с повелителем, смотрел на карты и радовался тому, что знаю больше тебя. Но ты же знаешь, что это не так. — С надеждой на прощение вымолвил воин. — Я думала, что между нами есть то, чего у меня ни с кем не было. Мы действовали вдвоем. Помнишь? Саадеддин, его грязные книги, его люди, нападение, тот дом, где ты нес меня на руках и сам едва стоял на ногах. Ты не спрашивал тогда, удобно ли говорить мне правду. Ты говорил. Я не спрашивала, имеешь ли ты право знать мои страхи. Ты знал. Мы входили в опасность вместе, Мустафа. Вместе. Он молчал. Кесем сделала шаг ближе. — А теперь я узнаю, что пока я держала твою руку и думала, что между нами нет дверей, ты уже стоял за одной из них и держал ее закрытой. Кеманкеш посмотрел на нее тяжело. — Потому что теперь я защищаю тебя не как союзник, а как муж. Она замерла. Он продолжил, торопясь сказать именно то, что давно горело в нем: — Так теперь называется выбор держать меня рядом и не быть рядом, целовать и прятать правду, а потом слушать мои страхи о сыновьях и знать, что самый большой страх уже лежит на твоем языке, но ты его проглатываешь. Кеманкеш побледнел. Кесем смотрела на него прямо. — Именно поэтому ты мне муж, но больше не мой. После этих слов наступила тишина, но не та, в которой люди ищут ответ, а та, в которой ответ уже ничего не исправит. Мустафа словно не сразу понял, что услышал. Кесем выпрямилась. Она в любом состоянии не позволит себе держать подбородок ниже, чем полагается Османской Великой госпоже. Когда она заговорила снова, голос ее был громким, ледяным и таким ясным, что даже служанки за дверями, наверное, затаили дыхание. — Отныне и до конца дней нашего брака ты для меня Кеманкеш-паша. А я для тебя — Великая Валиде Кесем Султан. Эти слова ударили его почти физически и звучали, как точный юридический приказ, а не воля супруги. Кеманкеш несколько мгновений смотрел на нее молча. Потом сказал тише: — Власть погубит тебя окончательно. Кесем побледнела. — Что? — Ты услышала. — Выйди. — Метнула в него приказом султанша. — А что если это только твоя иллюзия, что ты можешь контролировать и подчинять себе все? — На этих словах она резко обернулась на своего мужа с ледяными пронзающими глазами. — Что если какие-то вещи происходят в этой жизни независимо от твоих приказов? Что если судьба не всегда спрашивает у Кесем Султан разрешения, прежде чем ударить по ее дому? Кесем молчала. Каждое слово раздражало ее, но в то же время заставляло слушать. — Когда у меня появился шанс хотя бы отсрочить твою боль и твои страдания, — продолжил он, — ты не увидела в этом ни любви, ни страха за тебя, ни попытки удержать тебя от новой раны. Ты увидела только неповиновение раба. И теперь возводишь между нами ледяную стену, выбирая оставаться в своей иллюзии, будто тебе подчиняется даже погода. Кеманкеш смотрел на нее еще несколько мгновений. — Я люблю тебя. — Выдал твердо, но с болью в голосе Кеманкеш. — Я много раз еще до нашего брака хотел отказаться от тебя, но не смог. Почему? Потому что никогда не прощу себе, если не буду рядом с тобой, когда будет нужно. Но я не в силах ничего сделать, если ты сама отказываешься от меня. — И он резко ушел. Дверь закрылась. Для Кесем этот звук прозвучал громче любого удара и она снова осталась одна. Только теперь, когда его шаги стихли, тело словно вспомнило, сколько всего оно выдержало за этот день. Сладости на маленьком столике показались ей приторными до отвращения. Она велела убрать их, попросила только холодной воды с лимоном и села у края ложа, положив ладонь на лоб. Это от усталости, гнева, слез, дурных запахов и мужчин, которые думают, что могут беречь женщину, оставляя ее в темноте.