Паутина

Утро в доме великого визиря началось слишком спокойно, а Кесем давно не доверяла таким дням. Слишком часто именно после них случалось что-то дурное. Дворец любил сначала сделать вид, что мир наконец выровнялся, что огонь потушен, враги замолчали, дети живы, письма разобраны, а мужчины, которые вчера смотрели друг на друга как на будущих покойников, сегодня могут сидеть за одним столом и делать вид, что пьют шербет ради удовольствия, а не для того, чтобы не сказать лишнего. Потом эта тишина трескалась, и из трещины выходило то, что всё это время росло в темноте. Кесем сидела у окна, положив одну руку на живот, другой перебирая край письма, которое уже прочла трижды и всё равно не могла заставить себя отложить. Письмо было неважное. Один из вакфов просил подтвердить новые выплаты семьям после пожара. Обычное дело, нужное, правильное и человеческое, но мысли не хотели держаться на цифрах. Они постоянно возвращались к двери, за которой уже несколько ночей подряд останавливались шаги Мустафы. Он приходил каждый вечер. Иногда поздно, иногда почти вовремя, иногда с таким лицом, будто весь день дрался не с людьми, а с собственным сердцем. Стучал, просил поговорить, спрашивал через Хаджи, не нужно ли ей чего-нибудь, не болит ли спина, был ли лекарь, хорошо ли она ела. Кесем иногда отвечала холодно, иногда не отвечала вовсе, а иногда так сильно хотела распахнуть дверь, что злилась на него ещё больше. Потому что если открыть, то придётся увидеть его лицо, а если увидеть лицо, то можно забыть, что она на него сердится. А она не хотела забывать слишком быстро. Не потому что любила обиду, а потому что обида была единственным способом напомнить ему: она не вещь, которую можно спрятать от тревоги, завернуть в заботу и поставить в тёплой комнате до родов. Она была Кесем султан. Женщина, которая не один раз вытаскивала династию из крови и огня, не должна была узнавать о врагах последней только потому, что носила под сердцем ребёнка. Ребёнок толкнулся, будто не соглашался или, наоборот, хотел принять участие в споре. — И ты туда же? — тихо сказала Кесем, погладив живот. — В этом доме все решили показать мне свой нрав? Ответом был ещё один толчок, уже ниже, настойчивый и почти сердитый, на что Кесем усмехнулась. — Ну точно мой ребенок, не в Мустафу нравом. Ещё не родился, а уже не умеет молчать там, где стоило бы. В этот момент за дверью послышались шаги, но не те, не Кеманкеша. Его шаги она знала теперь слишком хорошо, даже когда хотела делать вид, что не ждёт их. Эти были легче, быстрее, с той молодой неосторожностью, которую дворец ещё не успел до конца выжечь из человека. Хаджи вошёл и поклонился. — Госпожа, шехзаде Касым просит позволения войти. — Касым? — Кесем сразу отложила письмо. — Пусть входит. Хаджи осторожно улыбнулся и отошёл к двери. Через несколько мгновений в комнату вошёл Касым. Он поклонился, но не слишком долго, потому что в семье официальные поклоны всегда выглядели немного смешно, особенно когда мать сидела у окна в накидке, с уставшими глазами и животом, который уже давно жил собственной дворцовой жизнью. — Валиде. — Подойди сюда, мой лев, — сказала Кесем мягче, чем собиралась. Касым подошёл, поцеловал ей руку и сел рядом, затем валиде подарила ему материнский поцелуй в щеку. Он прекрасно видел, что матушка не в самом добром здравии, в их доме точно что-то случилось, но лучше не лезть туда. — Если ты тоже спросишь, ела ли я сегодня, я начну брать плату за каждый такой вопрос, — предупредила Кесем. — Тогда я спрошу другое. Много пинается? — Уже много мне выговорили за сегодня. — За что? — А в нашем доме, видимо, неважно за что выговаривать! — Саркастично возмутилась Кесем, но при этом совершенно не ругаясь на шехзаде. Но потом она всмотрелась повнимательнее в его лицо, отчего сразу поняла, что он просто не хочет ее расстраивать и рассказывать ей что-то важное. — Что случилось? — спросила она, дальше всматриваясь внимательно в глаза своего шехзаде, словно не давая шанса Касыму переключиться на что-нибудь другое. — Ничего, валиде. — Касым… — Немного тверже произнесла валиде. Он вздохнул. — Просто во дворце снова странно. Мурад гневается чаще обычного, хотя пытается держаться. Люди ходят тише. Баязид почти ни с кем не говорит. А ночью… Кесем выпрямилась. — Что случилось ночью? — К Мураду приходил Синан-паша, при чем в довольно поздний час. Я видел, как его проводили к кабинету. Не знаю, зачем. Может быть, дело было важное. Кесем почувствовала, как внутри что-то резко похолодело. Не от страха, он приходит позже, когда женщина уже всё поняла и больше не может сделать вид, что это просто совпадение. Сначала приходит ясность. Холодная, почти жестокая, и от неё всегда становится легче и тяжелее одновременно. Синан-паша ночью у Мурада. После слов Эстер. После того, как Мустафа недоверчиво назвал это женскими сплетнями. После того, как она сама уже почувствовала, что эта гладкая, слишком осторожная фигура стоит ближе к их бедам, чем кажется. — Валиде? — Касым заметил, как изменилось её лицо. Кесем медленно убрала руку с живота и встала. Ребёнок был тяжёлым, поясницу тянуло ещё с утра, но тело само вспомнило, как вставать не как беременная женщина, а как султанша, которая услышала наконец звук ножа за занавеской. — Ночью к падишаху не приходят с пустыми руками, — сказала она. — Особенно такие люди, как Синан. — Ты думаешь, он… — Я думаю, что слишком много нитей сходится к человеку, который делает вид, будто просто держит свечу рядом с чужой дорогой. Касым поднялся следом. — Нужно сказать Мураду? — Мурад услышит то, что ему уже сказали. Сначала нужно предупредить Кеманкеша. При имени Кеманкеша в комнате будто стало тише. Даже Касым, который знал не всё, но видел достаточно, опустил глаза. Кесем заметила это и на мгновение сжала губы. Ей было не до стыда. Не до семейной ссоры и точно не до того, что неделю она не пускала Мустафу в свои покои и каждый раз убеждала себя, что делает правильно. Она могла злиться на него. Могла обижаться, молчать за ужином, отворачиваться от двери и делать вид, что не слышит его шагов. Но если Синан стоял у Мурада ночью, если рядом с этим именем теперь тянулась настоящая опасность, то её гордость больше не имела права быть первой. Потому что Мустафа мог быть в опасности. И всё, что касалось его жизни, всегда ломало в Кесем даже самые крепкие замки. — Прикажи готовить карету, — сказала она Хаджи, который всё это время стоял у двери слишком тихо. — Госпожа, может быть, отправить гонца? Великий визирь вернётся… — Когда? К вечеру? Ночью? Когда Синан успеет еще десять раз отравить моего сына-повелителя? — Но ваше состояние… — Моё состояние, Хаджи, сейчас зависит от того, успею ли я предупредить человека, который в своей самоуверенности решил, что женские слухи менее убедительны, чем сажа на камнях. Хаджи поморщился. Он явно не знал, кого сейчас жалеть больше — госпожу, Кеманкеша или себя, которому предстояло сопровождать беременную Кесем султан в настроении, при котором разумные доводы обычно умирали у дверей. — Хотя бы больше стражи, госпожа. — Больше стражи — больше глаз. Мне нужно быстро доехать до дворца, взять людей Мустафы и передать приказ так, чтобы Синан не понял раньше времени. Поедем обычным путём. Без шума. — Обычные пути чаще всего и становятся опасными, — тихо сказал Хаджи. Кесем посмотрела на него внимательнее. Он редко позволял себе спорить так прямо, если за спором не стояло настоящее беспокойство. — Хаджи, если бы я ждала каждый раз, когда мужчины обещали решить всё за меня, Османская империя давно бы принадлежала тем, кто умеет ждать лучше меня. Он склонил голову. — Как прикажете, госпожа. Касым сделал шаг к ней. — Я поеду с тобой. — Нет. — Валиде… — Ты вернёшься во дворец и будешь смотреть, кто ещё пойдёт к Мураду после Синана. Если увидишь что-то странное, скажешь только мне или Кеманкешу паше. Никому другому. Касым хотел возразить, но не стал. В глазах его было упрямство, в котором Кесем узнавала и себя, и Ахмеда, и всех своих детей сразу. Но он всё же поклонился. — Будь осторожна. Кесем усмехнулась. — Это уже второй бесполезный совет за утро. Дорога к Топкапы казалась почти обычной. Именно это потом Хаджи будет вспоминать с такой ненавистью, будто обычность сама была соучастницей преступления. Карета выехала без большого шума, впереди шли двое стражников, ещё двое держались позади, кучер был опытным человеком из тех, кто умел смотреть на дорогу и не слушать разговоры внутри. Кесем сидела, положив ладонь на живот, и всё время мысленно возвращалась к одному и тому же: Синан ночью у Мурада. Синан, который выступает против казни Гюльбахар. Синан, который слишком гладко держится при дворе. Синан, о котором Мустафа услышал от неё и всё же не поверил достаточно быстро. Ребёнок толкнулся. — Давай только не сейчас ругать, — прошептала Кесем. — Нам нужно помочь твоему горе-отцу. Хаджи сидел напротив, хотя по его лицу было видно, что он предпочёл бы идти рядом с каретой, держать руку на кинжале и смотреть во все стороны сразу. Он молчал, но молчание его было совсем не спокойным. — Ты хочешь сказать ещё что-то, — сказала Кесем. — Я хочу сказать многое, госпожа, но с годами научился ценить свою голову. — Сегодня можешь рискнуть. — Великий визирь не простит мне, если с вами что-то случится. — Мустафа сначала пусть простит себе, что не слушал меня. Хаджи осторожно вздохнул. — Он вас слушает, госпожа. Просто иногда мужчины думают, что если промолчат о страшном, то оно станет менее настоящим. — Тогда Аллаху следовало бы давать мужчинам меньше любви или больше разума. Хаджи уже открыл рот, чтобы ответить, но карета резко остановилась. Не так, как останавливаются перед воротами или на узкой улице. Не плавно, не по воле кучера. Лошади всхрапнули, дерево скрипнуло, снаружи кто-то выкрикнул короткий приказ. Кесем сразу подняла голову. Хаджи уже был на ногах, хотя карета ещё покачивалась. — Сидите, госпожа. — Что там? — Сидите… В его голосе впервые за этот день прозвучало не беспокойство, а приказ. Кесем не любила, когда ей приказывали, но умела узнавать минуты, когда спорить значит мешать. Снаружи раздался удар. Потом второй. Но при этом криков и испуга не слышала. Не шум драки, которая ещё только начинается. Удар, после которого человек уже не встаёт. Лошадь заржала, карета дёрнулась, и в тот же миг дверь распахнулась снаружи. Хаджи заслонил Кесем собой, выхватив кинжал, но в проём уже рванулась тень. Всё произошло слишком быстро: блеск звуки стали, хрип, чей-то тяжёлый шаг по подножке, рука Хаджи, ударившая первого нападавшего в горло, второй человек сбоку, слишком близко, слишком ловко. Кесем попыталась подняться, но живот стал тяжёлым как камень. Она успела только схватиться за край сиденья и увидеть, как Хаджи разворачивается к ней, уже с кровью на рукаве, не своей или своей  она не поняла. Потом его ударили сзади, скорее всего рукоятью или чем-то тяжелым. Евнух пошатнулся, всё ещё пытаясь удержаться между ней и дверью. — Хаджи! — Кесем вскрикнула и попыталась встать. Кто-то схватил её за руку. Она ударила в ответ, ногтями, ладонью, всем, что успело среагировать раньше страха. Один из мужчин выругался, и в этом было почти удовлетворение: значит, попала. Но второй уже прижал к её лицу ткань. Запах был резким, горьковатым, чужим. Кесем задержала дыхание, но было поздно. Голова поплыла сразу, мир накренился, звуки стали глухими, будто её опускали под воду. Она ещё успела увидеть Хаджи на полу кареты, его руку, всё ещё тянущуюся к ней, и мёртвого кучера за распахнутой дверью. Успела понять, что стража уже не кричит, а значит, кричать некому. И успела подумать не о себе. О Мустафе. “Я должна была сказать тебе раньше.” Потом темнота закрылась. Кеманкеш нашёл место преступления раньше, чем весть донеслась до дворца. Позже кто-то скажет, что это была удача. Мустафа ненавидел это слово, потому что удачей люди часто называли то, что не умели увидеть. Он ехал другой дорогой, возвращаясь из нижних кварталов, где снова проверял следы Давуда, когда один из его людей заметил брошенную у переулка лошадь с оборванным поводом. Любой другой мог бы подумать, что животное сорвалось от шума. Мустафа подумал о карете. Не потому что знал, а потому что сердце уже знало раньше разума. Он пришпорил коня так резко, что янычары едва успели за ним. Карета стояла у узкого поворота между двумя каменными стенами. Слишком удобное место для нападения. Впереди была перевёрнута телега с мешками, будто дорогу перекрыли случайно. Слишком случайно. Кучер лежал у колеса, лицом вниз, и кровь под ним уже темнела. Двое стражников были мертвы у передней части кареты, третий — у стены, с рукой на рукояти сабли, которую так и не успел вытащить до конца. Четвёртого Мустафа увидел только потом, за телегой. Его убили первым. Но он смотрел не на них. На двери кареты, на следы внутри, на кровь на подножке, на женский край накидки, зацепившийся за щепку у двери. Мустафа спрыгнул с коня раньше, чем тот остановился. — Госпожа! — крикнул один из его людей, но ответа не было. Кеманкеш заглянул внутрь и увидел Хаджи. Тот лежал боком, с рассечённой головой и бледным лицом. Несколько мгновений Мустафа даже не понял, жив он или нет. Потом увидел, как чуть дрогнули пальцы. — Воду! — резко приказал он. Его голос был таким, что люди бросились выполнять приказ прежде, чем осознали его смысл. Мустафа сам поднял Хаджи, ударил его по щеке не сильно, но достаточно резко, чтобы вернуть из темноты, плеснул водой на лицо. Хаджи закашлялся, открыл глаза, и в первый миг в них был не разум, а ужас. — Госпожа… — Где она? — спросил Мустафа. Хаджи попытался подняться и тут же застонал. — Я… я не смог… Паша, я должен был умереть рядом с ней. — Ты должен был очнуться и сказать мне, куда её увезли. А теперь все рассказывай, — резко сказал Кеманкеш. Хаджи замолчал. Эти слова были жестокими, и Мустафа сам это знал. Но сейчас в нём не осталось места для мягкости. Мягкость была там, где была Кесем. А её не было. — Сколько их было? — Четверо… нет, пятеро… один у телеги… один в карете… ткань… госпоже дали вдохнуть… она сопротивлялась… Мустафа закрыл глаза на одно мгновение. Сопротивлялась, ну конечно. Даже беременная, даже застигнутая врасплох, даже в ловушке, она всё равно сопротивлялась. Эта мысль должна была дать ему силы. Вместо этого почти сломала. — Какие приметы преступников ты можешь дать? Хаджи пытался вспомнить, но боль мешала. Он зажмурился, как человек, который готов вытащить из головы память вместе с кровью, лишь бы она оказалась полезной. — Один говорил не по-стамбульски. Восточный говор, но не сильный, будто прячет. И… — он сглотнул, — они не хотели её ранить. Один сказал: “Она нужна нам живой”. Мустафа медленно поднял голову. Живой. Значит, здесь она играет роль приманки, а не способ наживиться бандитами на богатой повозке или чтобы родственники ее выкупили за круглую сумму. Он посмотрел на землю. Следы остались, и в глазах опытного следопыта, некоторые даже не остыли. Слишком много следов для людей, которые умеют убивать так чисто. И слишком мало настоящих. Колёса другой повозки, уходящие сначала на север, потом резко исчезающие у каменной мостовой. Лошадиные подковы с разным рисунком, будто их специально смешали или пользовались теми подковами, что остались, то есть не заморачивались у кузнецов с обувкой животных. Человек с восточным выговором. Ткань с дурманом. Беременная женщина, которую не связывают грубо, потому что она должна дожить. Мустафа почувствовал, как внутри поднимается холод. Не обычный страх. Страх был горячим, слепым, он заставлял бежать и кричать. Этот холод был хуже. Он делал мир слишком ясным. — Давуд, — произнёс он. Хаджи не понял. — Что? Мустафа уже не смотрел на него. — Это не похищение. Меня пригласили на встречу, только не по дворцовому этикету. К полудню Топкапы знал. Сначала дворец не поверил. Дворец вообще плохо верит в то, что не было заранее разложено по привычным полкам. Валиде могла заболеть, задержаться, рассердиться, отказаться от встречи, уехать без предупреждения, наказать слугу, велеть никого не пускать, но исчезнуть посреди дороги после нападения, где кучер и стража лежали мёртвыми, а Хаджи-ага едва стоял на ногах, — это уже было не событие. Это было оскорбление самому порядку мира. Мурад принял весть стоя. Ему сообщили осторожно, как сообщают о беде человеку, который может убить гонца не за вину, а за то, что тот оказался ближайшим к боли. Он сначала не сказал ничего. Только повернул голову к окну, за которым дворцовый двор жил своей обычной жизнью: кто-то шёл с подносом, кто-то вёл лошадь, кто-то слишком громко сказал слово и тут же замолчал, почувствовав, как по дворцу проходит невидимая волна. — Повтори, — сказал Мурад. Вестник повторил. На третий раз Мурад ударил кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула и опрокинулась на бумаги. — Закрыть ворота. Все дороги из города проверить. Янычар — по кварталам. Аг — ко мне. Слуг, которые знали о её выезде, задержать. Кучеров, стражников, торговцев у дороги — всех допросить. Никого не выпускать без моей печати! Он говорил быстро, но не терял смысла. Гнев делал его страшным, но не превращал его мысли в хаотичный поток рассуждений. Это было худшее для тех, кто хотел пользоваться его яростью: Мурад умел в гневе не только ломать, но и отдавать точные приказы. Касым стоял у стены бледный. Он сразу понял, что произошло после его слов. Теперь слова матушки заиграли в его голове совсем другими красками, отчего досада и вина начали пожирать его изнутри. Вина в принципе редко спрашивает, есть ли у неё право входить. Она просто входит, садится рядом и начинает дышать тебе в лицо. — Брат-повелитель, я никогда себя не прощу за случившееся, — произнёс он, словно был готов, чтобы ему отсекли голову прямо здесь и сейчас. Мурад резко повернулся. — О чем ты говоришь, Касым? Тебе что-то известно? Касым не отступил, хотя лицо повелителя в этот миг могло заставить отступить любого. — Я сказал валиде, что ночью к тебе приходил Синан-паша. Она сразу изменилась в лице, а потом захотела как можно скорее предупредить о каких-то вещах вас и Кеманкеша-пашу. Я предполагаю, что преступники выманили ее волнением. Мурад несколько мгновений смотрел на него так, будто не сразу понял смысл. Потом осознал: Синан, ночной визит и валиде, которая услышала это и поехала. Исчезновение. — Где Синан? — спросил Мурад тихо. От этой тишины людям стало страшнее, чем от крика. — Во дворце, повелитель. Кажется, был в диване. — Доложите мне вечером чем он был занят, пока что не задерживайте. Сделайте так, чтобы он не покидал дворец. Касым сделал шаг. — Я поеду с янычарами. — Нет. — Повелитель… — Я сказал нет! — Тверже сказал падишах. — Это моя валиде тоже. Мурад смотрел на брата долго, а потом отвернулся. Он прекрасно понимал желание младшего брата помочь с поисками валиде. — Поедешь с людьми Силахтара. Ни на шаг без них. Если исчезнешь ещё и ты, я сам сожгу этот город до основания, и тогда Аллаху придётся объяснять мне, зачем он создал столько переулков. Касым едва заметно выдохнул. — Я найду её. — Найдёшь — приведёшь. Не будешь геройствовать. — Это ты сейчас мне говоришь? — Я сейчас говорю как человек, у которого уже украли мать. Не заставляй меня говорить как султан. Касым замолчал. Ибрагим пришёл позже, почти бегом, но у самой двери остановился, будто испугался войти в комнату, где уже было слишком много гнева. Мурад посмотрел на него и на мгновение стал не повелителем, а старшим братом, который понял: страх у Ибрагима другой. Тот не хотел ехать с саблей. Не мог. Но он хотел помочь и не знал, как сделать это так, чтобы никто не увидел его беспомощность. — Ибрагим, — сказал Мурад уже тише. — Вспомни. Кто сегодня приходил к Валиде? Кто выходил? Кто слышал её приказ? — Касым был у неё, — сказал Ибрагим быстро. — Хаджи. Две калфы с письмами. Ещё… ещё человек от Эстер привозил отчёт, но его не пустили дальше нижнего двора. Я могу узнать имена. Я спрошу. Я всё спрошу. — Спросишь, — кивнул Мурад. — И запомнишь. Ты умеешь запоминать то, что другие считают мелочами. Ибрагим кивнул так серьёзно, будто ему поручили защищать не память, а ворота крепости. Когда братья вышли, Мурад остался один всего на несколько мгновений. Этого хватило, чтобы чужой гнев начал отходить и под ним показалось своё. Валиде исчезла. Похищение матери падишаха — прямое оскорбление, нанесенное повелителю и всем детям Османской династии. К тому же, теперь еще и оскорбление великого визиря государства. Мурад прекрасно понимал, что Кеманкеш уже идет по следу и сейчас проще ему не мешать, потому что самый драгоценный ресурс при поиске пропавшего человека — это время и улики, которые имеют свойство устаревать крайне быстро. Женщина, которая когда-то закрывала его собой от мира, а теперь мир украл её у него на дороге. Он вспомнил последние недели: её осторожность и попытки донести до него свои мысли. Ему всегда казалось, что она слишком осторожная и его мужская сильная рука принимает волевые решения, на которые потом никто не будет посягать. Во многих вопросах это срабатывало, но как всегда, есть такие обстоятельства, при которых рычаги грубой силы провоцируют еще большее сопротивление, при этом не открытое, а довольно пассивное, против которого в принципе тяжело идти мечом и тут уже срабатывали управленческие таланты и бесценный опыт его валиде. Мурад медленно сжал пальцы. Никто не имел права вставать между ним и Валиде. Ни Гюльбахар со своей отравленной ненавистью. Ни Баязид, если его боль снова захотят сделать знаменем. Ни Синан со своими гладкими словами. Ни Кеманкеш, если его любовь к ней вдруг окажется сильнее рассудка или затуманит разум матери. И уж точно не сам Мурад, если его гордость опять станет удобнее её правоты. Он позвал стражу. — Палачей ко мне. Без лишнего шума. Стражник поднял глаза, но вопроса не задал. Мурад подошёл к окну. Решение было принято не в слепой ярости, хотя ярость стояла рядом и требовала крови. Пока Гюльбахар жива, вокруг Баязида будут тянуться руки. Пока она жива, враги смогут обещать ему мать, месть, трон, правду, ложь — всё, что заставляет шехзаде забыть, что его кровь сама по себе уже опасность. Пока она жива, смерть Валиде или её спасение будут частью чужой игры. Он не хотел давать врагам ещё одну живую дверь. Когда палачи вошли, Мурад говорил ровно. — Гюльбахар султан будет казнена. День и час узнаете только от меня. До этого — никому ни слова. Еда и вода проверяются. В темницу никто без моего приказа. Если кто-то узнает раньше времени, я начну искать виновного с тех, кто сейчас стоит передо мной. Палачи поклонились. Мурад не чувствовал облегчения. Только ещё один камень лёг внутрь. Кесем проснулась от холода. Сначала она не поняла, где находится. Голова неприятно гудела, во рту сухо, тело казалось чужим, слишком неповоротливым и слабым, будто её вытащили из сна не в жизнь, а в какое-то сырое пространство между ними. Она попыталась подняться, но тут же зажмурилась от боли в висках. Под рукой была не мягкая ткань её постели и не гладкая подушка, а грубая солома, колкая и влажная на ощупь. Потом она вспомнила: карета, ржание лошади, Хаджи, ткань у лица, кучер на земле. Кесем резко села, но живот тут же болезненно потянуло вниз, и она тихо выдохнула сквозь зубы. Ребёнок зашевелился, сначала беспокойно, потом сильнее, будто тоже просыпался после чужого насилия над их телом. — Тише, мое сокровище, — прошептала Кесем, положив ладонь на живот. — Тише. Мы живы. Слова прозвучали в темноте слишком хрупко. Комната была низкой, каменной, с маленьким отверстием под потолком, через которое едва просачивался серый свет. У стены стояла узкая кровать с соломенной подстилкой, рядом — кувшин с водой и миска, к которой Кесем не прикоснулась бы даже умирая от голода, пока не поняла, кто её сюда принёс. Дверь была крепкая, деревянная, с железной полосой поперёк. На ней не было ни цепей, ни верёвок, ни грубых следов спешки. Это раздражало сильнее, чем если бы её связали. Верёвки хотя бы честны. Они говорят: тебя боятся, поэтому держат. Эта дверь говорила другое: тебе не нужно связывать руки, потому что ты всё равно не выйдешь. Кесем медленно поднялась. Ноги слушались плохо, но все же устоять получилось. Она подошла к двери и ударила ладонью по дереву. — Откройте. Тишина. Она ударила сильнее. — Я сказала, откройте! С той стороны послышался шаг, при чем довольно спокойный, а в этих нечеловеческих условиях скорее можно было его назвать вальяжным, который словно издевательски ей давал понять: тут слуг нет, никто не торопиться выполнять твой приказ, как бы сильно ты ни кричала. — Хороший голос, — сказал мужчина за дверью. — Даже под землёй звучит как приказ. Кесем замерла. Голос был незнакомый. Возраст в нём угадывался не старостью, а той сухостью, которая появляется у людей, слишком долго разговаривающих с живыми как с будущими мёртвыми. — Кто ты? — Не показывала страх султанша, при этом требуя ответы. — Тот, кто не стал связывать вам руки, султанша. Надеюсь, вы оценили мое гостеприимство. — Если ты хотел напугать меня подвалом, то это гиблое дело, говорю тебе сразу. За дверью тихо усмехнулись. — Я и не преследовал цели навредить вам или запугать вас, госпожа. В какой-то степени это даже хорошо, что вас не страшат ваши новые покои. — Все еще издевательски общался голос по ту сторону двери. — Чего ты хочешь? — От вас? Ничего, да и грешно с гостьи требовать дела. Пока что отдыхайте, разговаривайте с животом или чем там положено заниматься беременным. Я жду давнего друга. Кесем почувствовала, как ребёнок снова толкнулся, и на мгновение сжала губы. Мужчина не мог этого видеть, но, казалось, почувствовал паузу. Сердце ударило тяжелее. — Для кого? — Вы знаете. Она знала. И именно поэтому не хотела произносить первой. — Кеманкеш найдёт меня, — сказала она с надеждой. — На это я и рассчитываю. — Султанша быстро осознала план этого человека: заманить Кеманкеша и расквитаться с ним. Может об этом так сильно не договаривал ее Мустафа? Расследовать дворцовые дела вместе и защищать династию было для него легче, чем расквитаться с человеком, с которым у него связаны личные истории. Второе осознание накатило на султаншу еще сильнее, отчего она уже просто захотела сесть назад на соломенную кровать: этого любопытства и желания куда-то ехать так сильно боялся Кеманкеш, и он понимал, что ее смогут похитить люди, которые умели так же ловко сражаться и выполнять поручения, как и он. — Тогда ты глупее, чем звучишь. Если Кеманкеш найдёт меня, он убьёт тебя. — Веры в силу Мустафы у нее было не занимать и понимание того, что он обязательно придет за ней не давало ей сломаться под тяжестью обстоятельств. — Может быть, — спокойно ответил мужчина. — Но сначала я хочу посмотреть, чему он научился без меня. Без меня. Кесем уловила это сразу. Внутри что-то щёлкнуло, как замок. — Давуд… За дверью наступила пауза. Короткая, но достаточно ясная. — Он говорил обо мне? — Было несложно догадаться. — Какая умная жена у моего ученика, вот что значит грамотно женился. — Саркастично выдал Давуд-ага. — А ты ему не завидуй, он пошел по верному пути. — Словесно уколола Кесем своего обидчика. Он снова усмехнулся, но теперь в этом звуке была тень раздражения. — Мне говорили, что Кесем султан держит язык острее кинжала. Единственная причина, по которой вы можете так смело злословить передо мной — это то, что вы нужны мне живой, султанша. Пока что. А когда он придёт, вы выйдете из этой комнаты. — Чтобы уйти? — Чтобы посмотреть, как кровь Кеманкеша-паши уходит из его перерезанного горла. Кесем не ответила сразу. Не потому что испугалась так, что не нашла слов. Слова нашлись бы всегда. Просто на мгновение тело оказалось быстрее гордости. Живот болезненно потянуло, ребёнок толкнулся резко, почти испуганно, и страх прошёл по ней не как крик, а как холодная вода под кожей. Она заставила себя усмехнуться. — Ты не первый человек, который обещал мне смерть тех, кого я люблю. Обычно после таких слов умирают сами обещающие. — Посмотрим. — Нет, Давуд. Смотреть будешь ты. На то, как человек, которого ты сам научил искать следы, найдёт твою могилу. За дверью стало тихо. Потом шаги начали удаляться. — Берегите силы, султанша, — сказал Давуд уже дальше. — Вам ещё придётся кричать. Кесем стояла у двери, пока его шаги не исчезли полностью. Только после этого она позволила лицу дрогнуть. Точно не перед человеком, который хотел увидеть её страх и потом положить его к ногам Мустафы как ещё одну приманку. Не перед камнем, дверью и темнотой. Только перед ребёнком, который бился под её ладонью и не понимал, почему мама такая взволнованная и зачем его так пугает. Кесем дошла до соломенной подстилки и села. Живот тянуло сильнее. Не так, как должно перед родами, но достаточно, чтобы страх стал уже не только за Мустафу. Она положила обе ладони на живот и начала гладить медленно, кругами, как делала в последние недели, когда малыш слишком сильно толкался по ночам. — Тише, моя душа, — прошептала она. — Тише. Твой отец придёт. И именно от этих слов слёзы наконец выступили на глазах. Потому что он действительно придёт. Конечно, придёт. Мустафа мог злиться, молчать, ошибаться, прятать от неё следы, делать вид, что держит всё под контролем, и потом страдать с таким лицом, будто сам себя приговорил к казни. Но если он поймёт, где она, он придёт. Один, с людьми, раненый, усталый, в темноте, через кровь, через любого Давуда — придёт. И это было самым страшным. Кесем тихо заплакала, не закрывая лица. Слёзы падали на живот, на ткань платья, на её ладони. Она не плакала от подвала, а от мысли, что где-то сейчас Мустафа ищет её и идёт туда, куда его ведут именно потому, что он любит. А Давуд это знает. Сгоревший Стамбул. Мустафа искал её так, как другие люди не молятся. Не громко, не беспорядочно, не бросаясь в каждый дом только потому, что туда могла повернуть повозка. Первые минуты после кареты он был почти безумен, и если бы рядом не было следов, он мог бы действительно начать ломать город руками, но следы все же были, а они требовали от него осторожности и умения не сбиваться. Давуд учил его этому когда-то давно, ещё мальчиком, в грязи восточных дорог, где каждый сдвинутый камень мог стоить жизни. Теперь Мустафа ненавидел каждый урок, который помогал ему искать Кесем. Он проверял переулки, склады, старые подвалы, дома у нижних ворот, заброшенные лавки, где после пожара никто не успел снова поселиться. Его люди расходились цепью, возвращались с обрывками сведений, приносили слова торговцев, крики женщин, показания мальчишек, которые видели тёмную повозку, но не знали, куда она ушла. Всё было слишком много и слишком мало одновременно. В одном месте на мостовой остался след колеса с треснутым краем. В другом — кусок грубой ткани с запахом того самого дурмана, которым усыпили Кесем. В третьем — старый узел на верёвке, оставленный слишком заметно, как насмешка. Давуд не прятал путь полностью. Он звал. И Мустафа это понимал. Чем дальше он шёл, тем сильнее в нём росла не только тревога, но и вина. Не та обычная вина, которую человек берёт на себя, потому что не может признать бессилие. Нет. Эта была настоящей и колола его сердце, как деревянный кол. Кесем была права. Это пришло к нему у бывшего логова Семи Теней, где после пожара остались только обугленные стены и сырая вонь подвала. Он спустился туда почти без надежды, только потому, что Давуд любил возвращаться к старым местам, где след уже однажды был найден, чтобы проверить, умеет ли ученик смотреть второй раз. Внизу было пусто. На столе — пыль, у стены — следы недавно сдвинутого ящика, в углу — старая глина, раскрошенная под ногами. И у щели между камнями лежала маленькая серебряная деталь. Другой человек не придал бы ей значения. Кусочек от украшения, наконечник, обломок, потерянный кем-то в спешке. Мустафа поднял его и поднёс к свету лампы. Зелёная эмаль. Тонкая резьба. Наконечник от чёток. Он видел его раньше. В диване. В пальцах Синана-паши, когда тот слишком спокойно перебирал чётки во время разговоров о чужих бедах. Синан делал это почти незаметно, но у Мустафы была память на руки. Давуд сам когда-то научил его: человек может спрятать лицо, голос, одежду, но привычки пальцев живут дольше осторожности. Мустафа сжал серебряный обломок так сильно, что край впился в ладонь. Кесем была права. Она была права не только о Синане. Она была права о нём. О своем верном Кеманкеше, который мыслями уходил туда, куда не звал ее последнее время. О том, что он перестал советоваться с ней и назвал её сведения женскими сплетнями. О том, что решил беречь её от неподтверждённых догадок, хотя именно её ум столько раз спасал его, дворец и всю династию. О том, что впервые в жизни он не доверился ей по-настоящему. Не врагу. Не слуху. Не бумаге. Ей. Женщине, которая увидела Синана раньше. Женщине, которая носила его ребёнка. Женщине, которую теперь украли из-за того, что он решил быть умнее её тревоги. Мустафа опустил голову. В горле стоял такой ком, что на мгновение стало трудно дышать. Он мог бы разбить стену, убить первого попавшегося человека Синана, сжечь этот подвал и весь квартал, но всё это не вернуло бы Кесем. А пока она была где-то в темноте, живая или раненая, напуганная или злая, с ребёнком под сердцем, он не имел права ломаться. Не сейчас. Он спрятал обломок в ладонь. — Паша? — один из людей осторожно окликнул его сверху. Мустафа поднял взгляд. — Синан связан с ними. — Прикажете взять его? — Пока что нет. Слово вышло почти рыком. Человек замер. — Если взять Синана сейчас, Давуд узнает быстрее, чем мы дойдём до дворца. Он держит Кесем как приманку. Значит, хочет, чтобы я бежал туда, куда он покажет. Мы пойдём. Но не так, как он ждёт. И всё же где-то внутри он знал: в главном Давуд уже победил. Потому что стоило Мустафе услышать голос Кесем, увидеть хоть след её страха, узнать, что ей больно, — и все осторожные планы станут тоньше бумаги. Темница во дворце Топкапы. В темницу к Гюльбахар Синан-паша пришёл поздно. Не как человек, который навещает пленницу, ке как спаситель и даже не как заговорщик, пришедший насладиться важностью своего положения. Он шёл почти беззвучно, с таким лицом, будто сам был частью каменной стены и только временно отделился от неё. Стражник у двери не задал вопросов. Люди слишком часто не задают вопросов, если заранее получили достаточно золота или достаточно страха. Гюльбахар поднялась, когда дверь открылась. Темница отняла у неё прежний блеск, но не отняла главного: она всё ещё умела смотреть так, будто весь мир должен был извиниться за то, что посмел держать её внизу. Но когда она увидела Синана, в её глазах мелькнуло не удивление, а осторожное понимание. Женщины вроде Гюльбахар редко спрашивают, почему к ним приходят ночью. Они спрашивают только, что именно им предлагают и какую цену придётся заплатить. Синан ничего не сказал. Он подошёл к ней и вложил в руку маленький флакон. Тёмное стекло было холодным, почти чёрным. Потом передал сложенную записку. Гюльбахар развернула её сразу. “В указанное время опустоши флакон. Это твой единственный шанс выжить и посадить Баязида на трон. Доверься тем, кто умеет хоронить живых.” Она прочла дважды, а потом подняла глаза. — Повелитель назначил казнь? Синан молчал. Молчание было ответом. Гюльбахар медленно сжала флакон. На мгновение в её лице дрогнул страх. Не перед смертью — нет, она слишком долго жила во дворце, чтобы не думать о ней заранее. Перед тем, что надежда может оказаться ещё одной ловушкой. Но затем страх ушёл, и вместо него появилась старая, знакомая злость. Та самая, которая держала её все эти дни на ногах лучше пищи и воды. — А Кесем? Синан впервые посмотрел на неё внимательнее. — У Валиде Султан теперь другие заботы. Гюльбахар поняла не всё. Но достаточно. — Если я выживу, — сказала она тихо, — Баязид должен узнать, что его мать умерла из-за них. — Он узнает то, что нужно. — Не то, что нужно тебе. То, что нужно мне. Синан чуть улыбнулся. — В этом и удобство нашей дружбы, султанша. Иногда нам нужно одно и то же. Гюльбахар сжала записку в ладони. — Во дворце нет дружбы. — Тогда назовите это временным совпадением мести. Он развернулся и вышел так же тихо, как вошёл. Гюльбахар ещё долго смотрела на флакон. Темница впервые за много дней показалась ей не могилой, а новой дверью. Где-то в ночном Стамбуле. К вечеру город стал похож на растревоженный улей. Янычары проверяли дворы, стража останавливала повозки, у ворот ругались торговцы, которых не выпускали за город, женщины закрывали окна, если слышали быстрые шаги, а дети, которые обычно первыми бежали смотреть на любую суматоху, теперь держались за юбки матерей. Имя Кесем султан не произносили громко, но оно было везде. В каждом взгляде, в каждом приказе, в каждой двери, которую открывали слишком быстро. Мурад не уходил из кабинета, но казалось, что его гнев уже ходит по городу вместо него. Донесения приносили одно за другим. Ничего. Лишь следы, которые уже имели мало значения в поисках, либо которые обрывались где-то посередине. Только Кеманкеш из его ближайших поданных умел идти по наводке там, где растеряется опытный сыщик или шпион. Он словно выключал в себе все человеческое и в нем просыпался хищник, который с холодной кровью идет по следу, не отвлекаясь ни на что. Здесь скорее всего соединились в человеке природные таланты с мастерством, которое оттачивалось годами в походах и на службе. Каждый новый рассказ давал надежду на один вдох и отнимал её на следующий. Младший шехзаде Касым вернулся с грязью на одежде и злостью на лице. — Ничего, — сказал он, даже не дожидаясь вопроса. — Только следы, которые ведут туда, куда нас хотят привести. Мурад посмотрел на него. — Это слова Кеманкеша? — Это уже мои слова. Он ищет иначе, хотя конечно я бы поучился у него. — Неловко признался юноша. — Где он? — В городе. Если его не понимать, то со стороны выглядит обезумевшим. А знающий человек видит, как он словно отделился от всего мира. Мурад отвернулся. Эта фраза была точнее, чем хотелось. Ибрагим принёс список слуг, которые знали о выезде Кесем. Руки у него дрожали, но список был полный. Даже слишком полный: имена, кто когда вошёл, кто с кем говорил, кто задержался у конюшни, какая калфа видела Хаджи до отъезда, какой мальчик понёс записку вниз. — Хорошо, — сказал Мурад. Ибрагим поднял глаза, будто не сразу понял, что его похвалили. — Я ещё проверю людей Эстер. И тех, кто видел Синана ночью. И тех, кто делал вид, что не видел. Мурад кивнул. — Проверь. Потом, когда Ибрагим уже почти вышел, Мурад добавил: — Ибрагим. Тот остановился. — Она жива. Это прозвучало не как уверенность. Как приказ миру. Ибрагим сглотнул. — Конечно, Мурад. Когда дверь закрылась, Мурад остался один и впервые за день позволил себе сесть. В голове всё ещё звучали слова Касыма: “Она решила предупредить Кеманкеша”. Значит, Валиде услышала о Синане и сразу поняла то, что он сам только начинал подозревать. Значит, снова увидела раньше. Значит, снова была права. Он закрыл глаза. В нем говорила мальчишеская досада оттого, что мама снова была права, но молодому султану старше двадцати трех было крайне непросто это принять. Если Синан виновен, он слишком близко. Если не виновен, кто-то очень хочет, чтобы Мурад посмотрел на него. Но Валиде исчезла. Это была единственная правда, которая сейчас имела значение. Мустафа нашёл дом спустя час после того, как сам почти перестал верить часам. Время в поиске ломается. Сначала оно летит слишком быстро, потому что каждая минута может стоить жизни. Потом тянется так медленно, что один переулок кажется длиннее похода. Мустафа не знал, сколько домов он проверил. Не знал, сколько раз спускался в подвалы, открывал двери, отбрасывал старые ковры, сдвигал сундуки, слушал стены, запахи, тишину. Он помнил только одно: Кесем где-то ждет его и просит найти ее, а любые другие ужасные сценарии в голове он мгновенно отбрасывал, ведь его султанша умела показывать характер самой смерти. Дом стоял в обычном квартале, где его меньше всего хотелось искать. Ничем не примечательный, почти бедный, с маленьким внутренним двором, верёвкой для белья, пустой лавкой у входа и старым гранатовым деревом, которое давно не давало хороших плодов. Именно такие места любят те, кто прячется хорошо: не слишком заброшенные, чтобы бросаться в глаза, и не слишком живые, чтобы не было городской мирной суматохи. Мустафа прошёл мимо сначала. Но потом его шестое чувство, сидящее где-то глубоко внутри, заставило его остановиться. Не потому что увидел что-то явное. Явного не было. Дверь закрыта, но не заброшена. Пыль у порога ровная. Следы людей есть, но не больше, чем положено. Никакой стражи. Никакой тёмной повозки. Никакой метки Семи Теней на стене. Как-то слишком просто, а точнее, никакого индивидуального почерка у дома: в доме с большим количеством детей будет всегда много шума и следов маленькой обуви, из таверны донесется музыка и женские охи под музыку, из дома лекаря запах трав. А здесь все обычное, но безликое, хотя конечно для шифровки хорошо. Он вернулся на три шага назад. Один из его людей хотел спросить, но не решился. Мустафа поднял руку, и все замерли. Он присел у порога. Пыль была ровной, но у самого края камня лежала тонкая серая полоска, почти незаметная. Не ткань. Пепел. Такой оставался от древесины, которую жгли в закрытом помещении, где дыму некуда уходить. Но в этом доме, судя по крыше и стенам, очаг давно не топили. Мустафа провёл пальцами по нижней щели двери. Воздух тянулся не от проветривания, а сырой из-по земли, который мог уловить только бывалый следопыт. Внутри пахло пустым жильём: старым деревом, сухими травами, пылью. Но под этим был другой запах: сырости, в которой перемешались разные запахи старых отсыревших вещей. И ещё что-то горькое, едва заметное, похожее на ткань, которой усыпили Кесем. Если не принюхиваться, то ничего не заметишь, но Кеманкеш знал, что эта тряпка со снотворным на самом деле жутко воняет, поэтому сам нападающий должен спрятаться от ее вони под тканью. Мустафа почувствовал, как сердце ударило так сильно, что на мгновение звук крови в ушах мог заглушить всё остальное. Он заставил себя дышать медленнее. Давуд хотел, чтобы он сорвался. Значит, нельзя. Он прошёл вглубь комнаты. Одна доска у стены звучала глуше, чем остальные. Сундук однозначно пользовались, он выглядел так, будто его часто двигали и каждый раз возвращали на место с одной и той же аккуратностью. Под сундуком пол был чище. Мустафа сдвинул его сам, не позвав людей. Под ним оказалась железная скоба. Один из янычарей шагнул ближе. — Паша… Мустафа посмотрел на него, и тот замолчал. Скоба поднялась без скрипа. Двигается испарвно, значит, ей пользуются постоянно. Вниз уходила узкая лестница. Из темноты пахнуло сыростью. Мустафа взял лампу. — Никто не спускается без моего знака. — Но, паша… — Никто. — Это был его личный долг и желание расквитаться, здесь янычары были лишними. Он начал спускаться. Каждая ступень была ниже предыдущей не только телом, но и памятью. Восточная застава. Давуд у костра. Узел на ремне. Палка по плечу. “Если место слишком пустое — остановись.” “След оставляет привычка, которую никто даже не заметит, кроме самых внимательных.” “Жалость потом будешь искать у женщин и лекарей.” Все эти слова теперь шли рядом с ним, как старые призраки, и Мустафа почти ненавидел себя за то, что всё ещё умеет слышать их. Внизу горела одна лампа. Давуд стоял у стены. Он постарел. Это было первое, что увидел Мустафа, и почему-то именно это ударило сильнее ожидания. В памяти Давуд был сухим, жёстким, несгибаемым человеком с руками, которые могли завязать узел на раненом ремне так, что его не развяжет и смерть. Теперь лицо его стало резче, кожа темнее, борода с проседью, один шрам шёл от виска к щеке, меняя старые черты почти до неузнаваемости. Но глаза остались теми же. Холодными. Внимательными. Уставшими от людей, но не от войны. — Долго, Мустафа, — сказал Давуд. — Я думал, ты стал быстрее. Кеманкеш остановился на последней ступени. — Скорее потомил тебя ожиданием. Давуд чуть улыбнулся. — Нет. Ты стал слабее. Мустафа не ответил сразу. Он смотрел на него и чувствовал, как прошлое пытается подняться между ними. Мальчик у костра. Учитель с ремнём в руках. Первый след, первая кровь, первая похвала, которую Давуд так и не произнёс, но Мустафа всё равно пытался заслужить годами. Всё это было где-то там, за спиной. А впереди была дверь. Крепкая деревянная дверь с железной полосой. И за ней — едва слышное движение. Мустафа сделал шаг. Давуд поднял руку. — Не торопись. Она жива. В этот миг за дверью раздался голос. Слабый, хриплый, но живой. — Мустафа?! Мир сузился до этого звука. Кеманкеш не отвёл взгляда от Давуда, но всё внутри него уже рванулось к двери, за которой была Кесем: живая и напуганная, которая заставит его сердце трепетать, вместо холодной боевой выдержки, что конечно заставило Давуда улыбнуться. Потому что услышал это движение раньше, чем Мустафа сделал первый шаг.