Паутина

Прошла неделя после возвращения Мурада. Не такая громкая, как день его въезда в Стамбул, и не такая торжественная, как первые часы, когда весь дворец дышал победой, но куда более тяжелая. Потому что победа быстро перестает звучать барабанами и криками народа, а потом остаются бумаги, допросы, обиды, усталость людей после войны и те вопросы, которые никто не хотел задавать слишком громко. Топкапы снова жил привычной жизнью, но теперь эта привычность была обманчивой. В коридорах говорили тише, на Баязида смотрели осторожнее, на Гюльбахар — если о ней вообще решались говорить — только шепотом, а имя Кеманкеша Мустафы-паши стало звучать чаще, чем раньше, потому что после возвращения повелителя всем стало ясно: этот человек теперь стоит рядом с властью не только по должности. Кесем почти не жила в Топкапы. Это все еще раздражало ее так сильно, что иногда, просыпаясь во дворце великого визиря, она несколько мгновений не могла привыкнуть к тишине. Здесь не слышался утренний шум гарема, не бегали калфы с вечными донесениями, не хлопали двери так, будто за каждой стояла новая беда. В доме Мустафы все было устроено мягче и спокойнее, и именно это первое время казалось подозрительным. Кесем говорила себе, что человек не может всю жизнь ждать нападения от каждого коридора, но сама же прислушивалась к шагам за дверью, будто стены могли внезапно передумать и стать топкапийскими. Мурад успел выслушать Лалезар. Кесем не присутствовала на допросе. Это было решено почти без ее участия, что само по себе уже могло стать причиной отдельной ссоры, но в тот день она была слишком уставшей, ребенок слишком тяжелым, а Мустафа слишком молчаливым. Повелитель принял показания калфы сам, выслушал ее рассказ о сосуде, о словах Гюльбахар, о мужчине за ширмой и о том, как ее собственное сердце стало веревкой, за которую чужие руки потянули к преступлению. Лалезар плакала, каялась, несколько раз сбивалась, но говорила. Мурад не пожалел ее по-настоящему, потому что покушение на Валиде и ее ребенка было не той виной, которую можно смыть слезами. Но он и не увидел в ней главного врага. Она была слабостью, которую использовали, а слабость во дворце редко принадлежит только тому, кто ее носит. Он согласился с политическим решением Валиде: Лалезар должна была покинуть Топкапы, лишиться прежней службы, прежнего имени при дворе и навсегда забыть дорогу обратно. Для нее это было почти спасением. Для Кесем — расчетом. Для Мурада — попыткой признать, что не каждую вину нужно заканчивать кровью, если от живой свидетельницы больше пользы, чем от мертвой грешницы. Но после допроса Лалезар в Мураде поселилась другая мысль. Не о самой девушке. О том, что вокруг Валиде оказалось слишком много чувств, которые существовали еще до никаха. Чужая любовь Лалезар к Кеманкешу, ненависть Гюльбахар к беременности Кесем, верность Кеманкеша, которую теперь уже было слишком трудно называть одной только службой. Все это было вокруг его матери давно, пока сам Мурад воевал, правил, злился, спорил с ней, пытался отодвинуть ее от власти и одновременно не мог жить без ее тени рядом. И теперь он ловил себя на том, что вспоминает отдельные моменты, на которые раньше не смотрел так пристально. Как Кеманкеш входил в покои Валиде с донесением и не поднимал глаз дольше нужного. Как Кесем иногда слушала его внимательнее, чем других пашей. Как после опасности он оказывался рядом быстрее всех. Конечно, все это можно было объяснить службой. Во дворце почти все можно объяснить службой, если не хочется произносить другие слова. Мурад не верил в грязь. Но вопросы начали ходить вокруг него, как хищники вокруг костра. А пока повелитель пытался не думать об этом слишком долго, Кеманкеш Мустафа-паша стал холоднее снаружи. Это заметили не все, для пашей он оставался тем же строгим великим визирем, который возвращался к работе после войны так, будто и не был уставшим человеком из крови и плоти, для слуг — тем же хозяином дома, спокойным, внимательным к порядку и не терпящим лишней суеты. Для Хаджи — человеком, который стал давать слишком много распоряжений о здоровье Кесем и слишком мало объяснений о своих делах. Но Кесем видела больше. Она всегда видела больше, особенно там, где дело касалось человека, которого любила. Мустафа не стал меньше заботиться. В этом и была вся горечь обиды. Он все так же подавал ей руку, если она вставала, спрашивал, ела ли она, велел лекарям приходить чаще, просил Хаджи не пускать к ней лишних людей и каждый вечер, даже возвращаясь поздно, первым делом заходил к ней, а не к бумагам. Но будто делал все это из-за стены. Он целовал ее в лоб, но быстро. Клал ладонь на живот, но молчал дольше обычного. Иногда ребенок толкался под его рукой, и раньше Мустафа обязательно улыбнулся бы, сказал бы что-то ласковое или глупое, от чего Кесем начала бы ворчать. Теперь он только закрывал глаза на мгновение, словно это движение не радовало его, а напоминало о чем-то слишком серьезном. — Ты стал разговаривать со мной так, будто я одна из твоих бумаг, — сказала Кесем однажды утром, когда он уже собирался уходить. — Очень важная, разумеется, но все равно бумага, которую надо спрятать в правильный сундук. Мустафа на мгновение остановился у двери. — Если бы государственные бумаги умели доводить меня до страха так же, как ты, я давно бы сжег весь диван. — Тогда почему не сжигаешь? Он посмотрел на нее, и в этом взгляде было столько усталости, что Кесем не стала сразу продолжать. — Потому что ты не бумага, — ответил он тихо. — И если я ошибусь, сгореть можешь ты. — Кеманкеш, последний раз твое молчание обернулось для меня новость о военном походе. Почему ты так себя ведешь? — Султанша расстраивалась. — Мой жасмин, военного похода не будет, я тебе это обещаю. — Мустафа коротко и ласково поцеловал ее, а сам ушел и Кесем осталась сидеть у окна и долго смотрела на закрытую дверь. Ей не нравились такие фразы. Слишком красивые, слишком тревожные, слишком похожие на начало той мужской заботы, где женщину сначала называют светом, а потом запирают в комнате ради ее же спасения. Кесем не любила, когда ее берегли молчанием. Обычно после такого молчания кто-то либо умирал, либо лгал, либо собирался сделать глупость во имя ее спокойствия. А Мустафа, как назло, умел делать глупости очень разумным лицом. В тот день Эстер-хатун приехала во дворец великого визиря после полудня. Сначала все было как обычно: бумаги, счета, отчеты по вакфам, списки вдов и сирот после пожара, расходы на еду для нижних кварталов, обещанные выплаты торговцам, которые потеряли лавки, и новые закупки ткани для тех семей, где огонь забрал даже одежду. Кесем слушала внимательно, хотя к концу разговора начала чаще менять положение на диване. Ребенок сегодня был беспокойным, поясница тянула, а Эстер, конечно, видела это, но была слишком умной женщиной, чтобы начать причитать. Вместо этого она просто сама придвинула ближе подушку, будто это не забота, а часть финансового отчета. — Милая, я всегда поражалась твоим силам на такое количество детей. — Ласково сказала Эстер. — Если еще одна женщина сегодня посмотрит на мой живот так, будто он вот-вот подпишет государственный указ, я начну взимать плату за зрелище, — пошутила Кесем, на что ее подруга улыбнулась. — С вашим талантом, госпожа, этот вакф станет самым богатым в Стамбуле. — Осторожнее, я могу назначить тебя сборщицей. — Я бы справилась, но беременные султанши редко бывают довольны размером пожертвований. Кесем усмехнулась и наконец отложила бумаги. — На сегодня хватит. Если я продолжу читать эти списки, Мустафа придет и начнет делать вид, что ему не страшно спорить со мной. — Он все еще пытается заставить вас отдыхать? — Теперь он решил воспитать меня своим холодом. Снаружи заботится, интересуется самочувствием, но я вижу по нему, что он скрывает от меня какие-то важные вещи. — Моя милая подруга, я тебе хочу напомнить, что так все мужья общаются со своими женами. — А мы с ним не все в этом плане? — С интригой спросила Кесем. — Я еще не видела мужей, которые бы советовались со своей женой, как с дипломатом, и ставили ее мысли на первое место. — От этих слов поддержки, султанше стало приятно и грустно в одно и то же время. — И куда же тогда пропало его желание советоваться со мной? — Мужчинам часто сносит голову перед родами и первое время с малышом, я уверена, все встанет на круги своя. — Султаншу это немного ободрило. — Давай лучше я тебе расскажу. Тот самый паша привез мне камень из Египта необычайной красоты и ткани из завоеванной части Персии. — А разве он не женат? — Овдовел давно. Бедняга не выдержала вторых родов. — Так может быть пора и остепениться, дорогая? — Иронично произнесла Кесем. — Ах, милая, ты так наивно веришь в его серьезность? Ты пойми, я ему интересна, только пока он не может получить меня дольше, чем на один любовный вечер и пока я независима в камнях и шелках. — Тут что-то больно кольнуло госпожу. А вдруг с Кеманкешем произошло то же самое? Она была так загадочна и желанна для него, пока была недосягаема? — Только время покажет, Эстер. АОн красив? — спросила она, чтобы переключиться снова на сплетни от мыслей о своем браке. — Достаточно, чтобы считать себя опаснее, чем он есть. — Значит, опасен наполовину. — Нет, госпожа. Опасны те мужчины, которые не знают, что красивы. Те, кто знают, слишком заняты тем, чтобы ждать восхищения. Кесем мягко рассмеялась и положила ладонь на живот. — Слышишь? Учись у Эстер, моя девочка. Мужчин надо изучать, пока они думают, что их слушают. — Девочка? — Эстер сразу подняла брови. — Мне так кажется. — Тогда бедная Османская империя. Еще одна Кесем Султан. — Не говори так. Мустафа и без тебя уже обречен. Они обе улыбнулись, и на несколько мгновений в комнате стало почти легко. Но Эстер была не из тех женщин, кто приезжает только с отчетами и уезжает только с улыбками. Она умела собирать слухи так же аккуратно, как деньги: не хватать всё подряд, а слушать, где звенит настоящая монета. — Госпожа, — сказала она уже тише, — есть одна странность. Паша мне проболтался, что Синан-паша единственный подозрительно всегда выступает против казни Гюльбахар, мотивируя это заботой о повелителе. Кесем сразу перестала улыбаться и задумалась. Синан-паша не был первым именем в ее списке подозреваемых. Не потому что она считала его невинным, нет. Во дворце невинность вообще была редкой болезнью и быстро проходила, просто он умел держаться так, чтобы не бросаться в глаза. Слишком осторожный, слишком гладкий, слишком полезный в нужных местах. Но именно такие люди часто и бывают опаснее тех, кто кричит громко. — Я не утверждаю, что он связан с Гюльбахар. — Продолжила Эстер. — Просто если кому-то очень нужно, чтобы она оставалась живой, значит, она еще кому-то нужна. Кесем медленно погладила живот. Ребенок толкнулся под ладонью, будто тоже хотел участвовать в разговоре. — Значит, Мустафа должен это услышать. Эстер осторожно посмотрела на нее. — Паша услышит? Кесем подняла глаза. Где-то на расследовании в окрестностях Стамбула. В это же время Кеманкеш был далеко от теплой комнаты, где Кесем слушала Эстер и пыталась не показывать, что устает быстрее обычного. Нижние кварталы после пожара все еще пахли сажей. Даже там, где улицы уже расчистили, где люди снова открывали лавки и пытались торговать, будто жизнь можно заставить вернуться на прежнее место, черные стены напоминали: огонь не уходит сразу. Он остается в камне, в дереве, в глазах тех, кто видел, как горят чужие дома. Кеманкеш шел по узкой улице без парадного отряда. Двое его людей остались дальше, у поворота. Он взял их только потому, что теперь уже не имел права рисковать так свободно, как раньше. Не после того, как Кесем носила его ребенка, но сам след требовал тишины, а тишина редко любит толпу. Он остановился у обгоревшей лавки красильщика. Стена обвалилась внутрь, балки были черными, земля под ногами мокрой и грязной. Любой другой человек увидел бы здесь только последствия пожара. Кеманкеш видел другое. Слишком чистый проход между камнями. Следы смолы там, где она не должна была остаться после обычного огня. Старую веревку, завязанную таким узлом, каким не пользовались торговцы. Он присел и коснулся узла пальцами. Память ударила быстро, как холодный ветер. — Не смотри туда, где враг хочет, чтобы ты смотрел, — голос Давуда-аги звучал в голове так ясно, будто старик стоял рядом. — След оставляет не сапог, мальчик. Сапог можно сменить. След оставляет привычка. А привычка — упрямая тварь, она выдает человека даже тогда, когда он переоделся в святого. Тогда Мустафе было семнадцать. Он стоял по колено в грязи после стычки на восточной дороге, злой, голодный, с разбитой губой и полным убеждением, что враг исчез бесследно. Давуд-ага ударил его палкой по плечу так, что тот едва не упал, и заставил смотреть на землю, пока глаза не начали видеть не грязь, а движение. Сломанную траву. Камень, сдвинутый наружу. Слишком ровно обрезанный ремень. След человека, который думал, что умнее всех. — Враг всегда рассказывает о себе, — говорил Давуд. — Просто не словами. Сказать можно все, что угодно. Мустафа тогда ненавидел его почти так же сильно, как уважал. Давуд был жестким, сухим, с лицом человека, который давно разучился жалеть живых, потому что слишком много хоронил мертвых. Он мог не похвалить за спасенную жизнь, но заметить неправильно завязанный ремень. Мог молча отдать последнюю воду раненому солдату, а потом наказать его же за то, что тот потерял нож. От таких людей мальчики быстрее становятся мужчинами, но внутри у них остается много синяков. Кеманкеш поднялся и прошел дальше, в глубину лавки. Там, за полуобвалившейся стеной, был узкий ход к старому складу. Его почти не было видно и если бы не недавняя грязь на камнях, он мог бы пройти мимо. Но кто-то ходил здесь после пожара. Не во время, а после. Он зажег маленькую лампу. Внутри пахло сыростью, старым деревом и тем особым холодом, который бывает в местах, где люди прячут не товары, а намерения. На стене кто-то процарапал знак. Не слишком явный. Две короткие линии, пересеченные третьей под углом. Для обычного глаза — след от гвоздя, для Мустафы — метка. Он видел похожую на металлической пластине, найденной после пожара. Видел на обломке возле старой красильни. И теперь снова. Семь Теней оставляли не герб. Привычку. Он хотел провести пальцем по знаку, но не стал. В таких местах лучше не трогать то, что оставлено для тебя слишком удобно. Снаружи крикнула птица. Мустафа замер, но было слишком поздно. Птицы здесь должны были молчать, если рядом недавно проходили люди. Значит, кто-то был дальше. Или был раньше и оставил место так, чтобы оно казалось пустым. Он глубже втянул воздух. Давуд-ага снова возник в памяти, на этот раз у костра, старый, с уставшими глазами, но еще живой, еще не ставший призраком. — Если место слишком пустое — остановись. Люди чистят только то, что боятся оставить. Мустафа медленно выдохнул. — Кто же ты теперь? — тихо произнес он, хотя ответа вокруг не было. Но внутри уже росло имя, которое он пока не хотел произносить. Давуд. В тот же день, когда Кеманкеш шел по следу, Мурад спустился к Гюльбахар. Он не взял с собой Кесем и не стал звать Кеманкеша. Это было его решение, и в нем было больше упрямства, чем необходимости. После возвращения из похода Мурад слишком ясно чувствовал, что все в этом дворце привыкли к тому, что Валиде может решить даже то, что формально должно решаться повелителем. Он не хотел отталкивать ее. После первой встречи с Кесем ему даже стыдно было думать о холодности. Но чтобы восстановить баланс, сейчас было необходимостью отодвинуть ее от дел и во многие процессы вникать самому, даже если есть кому их делегировать. Гюльбахар сидела в темнице уже не так гордо, как в первые дни. Темница умеет отнимать у женщин блеск быстрее возраста, но ненависть ее не поблекла, а только стала плотнее, как яд, который долго варили на слабом огне. Когда Мурад вошел, она поднялась. Не слишком быстро, но достаточно ровно, чтобы показать: ее можно держать в камне, но нельзя заставить выглядеть сломленной. — Повелитель, — сказала она. — Кто ты такая, самовольно управлять гаремом, когда он под управлением валиде Кесем султан? — Я валиде шехзаде Баязида, а устраивать праздник имеет право не только главная валиде в гареме, повелитель… — Без ее ведома не смеешь. Но сейчас это не главное. — Решил спокойно продолжить Мурад, ведь он прекрасно понимал, что его будут специально провоцировать. Пока что у него получалось хорошо держаться. — Я пришел проверить, сколько лжи осталось у тебя после показаний Лалезар. Гюльбахар усмехнулась. — Ах, Лалезар. Бедная девочка с бедным сердцем. Ей только нужно было показать, куда смотреть. — И вы вложили в ее руки смертельный яд! — Сначала падишах считал, что легко выдержит колкости Гюльбахар, но держаться получалось сложнее и сложнее. — Ей показали мужчину, которого она уже любила. Мурад сузил глаза. — Осторожнее… — Это горькая правда. Только слепой не видел как бедная калфа смотрела на Кеманкеша-пашу и мечтала, что однажды их свяжет служба и у них будет брак, но у жизни были свои планы.. — Ты жива, потому что Валиде и Кеманкеш решили, что твоя смерть сейчас даст слишком много пользы твоим друзьям. — Моим друзьям? — Гюльбахар тихо рассмеялась. — Во дворце нет друзей. Есть только люди, которые временно хотят одного и того же. Мурад сделал шаг ближе. — Кто был за ширмой? — Если бы я знала, разве сказала бы? — Ты знаешь! — Уже постепенно начинал гневаться Мурад. Она подняла на него глаза. — Вы так похожи на нее, когда пытаетесь давить голосом. Только у Кесем это получается лучше. В ней больше терпения. Мурад хотел резко ответить, но сдержался. — Я по тебе вижу, Гюльбахар, тебе не терпится рассказать мне что-то кроме горя Лалезар. Гюльбахар все же добилась своего и падишах попался. В ее глазах сверкнула искра хитрости и она сразу же приступила к делу. — Разумеется, повелитель. Я ждала, когда вы наконец начнете спрашивать не о сосуде, а о том, почему Кеманкеш-паша так предан вам… В темнице стало холоднее. Или Мураду так показалось. — Говори прямо. — Разве вам не кажется, повелитель, что ваша валиде не стала бы рожать ребенка за такое количество времени от человека, который раньше для нее был просто пашой? С Кеманкешем все понятно, там тоже нужно быть слепым глупцом, чтобы не видеть его любви к султанше. Сложно не признать, что она красива, умна и хороша собой, а откуда у нее такое желание после никаха сразу сблизиться? — В чем ты сейчас смеешь обвинять мою валиде?! — Мурад сорвался. Он мог спокойно ответить на провокации в свою сторону, он защитил бы валиде от политической клеветы, но когда его родную мать обвиняют в запретных чувствах к слуге до брака… Для этого нужно иметь либо неоспоримые доказательства, либо желание потерять голову на плахе. — Я никогда не посмею сказать, что она совершила грех, нет… Должны быть для этого доказательства… Но мы видим одно точно: чувства Кеманкеша-паши становятся взаимными сразу же, после их никаха, о котором они оба не знали. Конечно сыну покойного Ахмеда будет неприятно такое слышать… — Молчи! — Закричал Мурад. Она добилась того, чего хотела: Мурад в гневе и сейчас начнет прорастать зерно сомнений в собственной валиде. — Никого к ней без моего приказа. Еду проверять. Воду проверять. Слуги — только через смену стражи. И если она заговорит с кем-то, кто не имеет моего разрешения, этот человек больше не выйдет на своих ногах. Падишах вышел из темницы быстро, но не потому, что хотел уйти. Потому что если бы остался еще на минуту, мог отдать приказ, о котором потом пожалел бы не как султан, а как человек, который дал врагу то, чего тот добивался. Вечер во дворце великого визиря. Вечером Кесем дождалась Мустафу. Он снова вернулся поздно. На одежде был запах сырости, дыма и улиц, где еще не успели смыть пожар. Визирь вошел в покои тихо, как человек, который не хочет тревожить, но Кесем не спала. Она сидела у жаровни, закутавшись в мягкую накидку, и смотрела на дверь так, что было ясно: ждала давно и недобро. — Ты снова ходил туда, где пахнет пеплом, — сказала она вместо приветствия. Мустафа снял перчатки. — Работа редко пахнет розовой водой. — А ты все шутишь, мой Мустафа… — Кесем уже ощущала усталость от его холода, но где-то глубоко внутри в ней теплилась надежда, что лед треснет и он как прежде выговориться ей, посоветуется, услышит ее шутки, обнимет и поцелует без той стены, которая появилась между ними, как между политическими партнерами. Он устало провел рукой по лицу. — Я отвечу. Но сначала расскажи как себя чувствуешь, как малыш, чем ты занималась? — Кеманкеш специально возвращал русло разговора в семейную сторону, чтобы султанша ему делилась о своих неполитических делах, на что она усмехнулась. — Ты совсем перестал ценить меня… — Горько произнесла Кесем, но эти слова разозлили Мустафу. — Что за вздор?! Кто тебя надоумил?! Как ты вообще подумала о таком, Кесем?! — Его возмущению не было предела, но и не в характере султанши было отмалчиваться. — Раньше ты восхищался мной, Кеманкеш! Ты всегда советовался со мной, мы решали с тобой сложнейшие дела вдвоем! — Последнее слово она особенно выделила, когда перешла на крик и встала напротив него. — У тебя не было секретов от меня, а сегодня ты не говоришь мне ничего, только дежурно спрашиваешь меня про живот и самочувствие. Я тебе стала не нужна, как душевный друг! — Кесем чуть не заплакала не от того, что Мустафа к ней холоден, а оттого, что никогда не хотела превращаться в обычную женщину, которая в браке превращается в тень, которая растит детей. Кеманкеш почувствовал о чем она говорил и сразу же его гнев пропал. Он подошел к ней и взял ее лицо в свои руки, чтобы встретиться с ней взглядом и успокоить ее. — Моя мятежная госпожа, как же ты до сих пор не слышишь меня. — После этих слов он поцеловал ее в лоб и снова продолжил говорить, смотря ей в большие синие расстроенные глаза. — Я с каждым следующим днем люблю тебя сильнее. И я никогда себе не прощу, если с тобой и с ребенком что-то произойдет, а времена сейчас непростые. — Но, Кеманкеш… — Тихо попыталась вставить слова Кесем в его пламенное признание. — Кораблю безопаснее стоя у причала, но ведь он не для этого строился… Ты не сможешь спасти меня от мира, заперев на замок. И к тому же, я от Эстер узнала о Синане. С большой вероятностью, он предатель и участник Семи Теней! — Любовь моей жизни, я уже несколько недель иду по следу, о котором тебе ничего не говорю. Я не хочу тебя волновать не подтвержденными до конца догадками, а женские любовные сплетни для меня не так убедительны, как зацепки в обгорелых остатках Стамбула. — Но эти слова разозлили Кесем и она отодвинулась от него резко. — То есть теперь то, что я тебе рассказываю стало просто женскими сплетнями, которые ты не берешь в расчет?! А раньше ты проверял все мои версии! — Еще больше разозлилась госпожа. — Мой жасминовый куст, я такого не говорил, просто у меня много вопросов к образу жизни Эстер. — А тебя и не должен волновать ее образ жизни, тебя должно волновать то, что я тебе говорю! Но видимо, это осталось в прошлом. Я рожу ребенка, Кеманкеш, но потом сразу я попрошу развода и проживания младенца со мной в покоях валиде, пока не закончится кормление грудью. — Она метнула в него эту ледяную молнию и ушла. Мустафа еле смог сделать глубокий выдох. Меньше всего он хотел, чтобы их развел Мурад. — Аллах, дай мне сил на эту женщину, при этом, не впутать ее в дело о Давуде… — Постоял немного в тишине Кеманкеш, после того, как произнес эти мысли сам себе под нос. Потом он посмотрел наверх, будто увидит там небо, а не потолок первого этажа. — Что еще эта маленькая властная женщина обрушит на меня? — С усталостью произнес Мустафа и сам пошел переодеваться ко сну. Сегодня она не пустила его в их покои и он ушел спать в спальню для гостей. Прошла еще неделя. У Кеманкеша не получалось помириться с госпожой своего сердца, хотя каждый вечер он стучался к ней в спальню с просьбой поговорить или пытался успеть застать ее за ужином. Даже если ему удавалось придти домой не в самое позднее время, султанша молча вставала из-за стола и уходила, не обронив ни слова. Время двигалось странно: для города быстро, потому что после войны и пожара дела требовали рук; для Кесем медленно, потому что каждый день ребенок становился тяжелее. Он замечал это и хотел быть рядом, но Кесем не подпускала его. Эстер продолжала приезжать с отчетами, дети Айше однажды провели у нее целый день и устроили такой шум, что Хаджи сказал, будто дворец великого визиря наконец понял, за что Аллах испытывал Топкапы столько лет. Касым приезжал тихо, сидел рядом, иногда клал ладонь на живот Кесем и улыбался, когда ребенок отвечал. Ибрагим прислал деревянную лошадку “для сестры”, хотя Кесем пыталась объяснить, что новорожденная девочка вряд ли сразу оценит игрушку. На что Ибрагим совершенно серьезно передал через Атике, что лошадь подождет, потому что хорошие вещи должны встречать человека заранее. Мурад несколько раз присылал ей записки. Короткие, почти деловые, но в каждой было что-то сыновнее: “Ты ела?”, “Лекарь был?”, “Не спорь с Мустафой хотя бы сегодня”. Кесем каждый раз ругалась, но письма складывала отдельно. Дела Семи Теней. В подземной комнате за городскими стенами Семь Теней тоже не теряли времени. Они собрались ночью. Шесть чаш стояли на столе, седьмое место снова было пустым, и это пустое место уже начинало раздражать некоторых больше, чем присутствие живого врага, потому что их внутренний кодекс гласил о невозможности делить добычу если хотя бы один участник не присутствует на собрании. На карте Топкапы были отмечены темница, покои Баязида, старые ходы для выноса тел, нижние ворота и дорога к одному из заброшенных домов у моря. Рядом лежал маленький ключ, кусок темной ткани и несколько листов бумаги. Синан-паша провел пальцем по краю карты. — Гюльбахар должна умереть в глазах дворца Топкапы и чиновников. — Опасно. — Все самое важное опасно. Трупный яд, подменное тело, закрытый саван, спешка из-за страха болезни. Лицо никто не увидит достаточно долго, если мы сделаем так, чтобы смотреть было неприятно. Мурад примет решение о ее казни в любом из случаев, но если мы ее вытащим, то у Баязида, султана и Кесем султан нет шанса на примирение, а Гюльбахар сможет с нами действовать дальше. Один из Теней нахмурился. — А Баязид? — Баязид должен решить, что его мать умерла из-за Мурада и Кесем. Или что он еще может ее спасти. Оба пути ведут туда, куда нам нужно. — Кесем поверит в это? — Если она увидит бледное тело Гюльбахар, которое сочтет трупом, то поверит. А дальше мы его заменим на другое. К тому же Кесем сейчас тяжела ребенком. Ее берегут и отодвигают от дел. Кеманкеш развелкается с Давудом-агой, который сводит с ним старые счеты. Мурад злится, но делает вид, что думает. Нужно дернуть несколько нитей сразу. Синан взял один из листов. — И есть еще одна нить. На стол легли два письма. Настоящие письма, а не жалкая подделка. Настоящие строки, написанные рукой Кеманкеша Мустафы-паши и рукой Кесем Султан еще до никаха. Они не доказывали грех. В них не было ни встречи ночью, ни просьбы о любви, ни признания, которое можно было бы без суда назвать преступлением. Но там было нечто хуже: голос мужчины, который писал Валиде не только как слуга и ответ женщины, которая держала границу, но не отрезала его от себя до конца. — Откуда? — спросил один из людей. Синан улыбнулся. — У каждой шкатулки есть ключ. Если нет ключа, есть руки, которые боятся боли сильнее, чем верности. — Кесем заметит. — Не сразу. Шкатулку не забрали. Взяли только то, что нужно. А когда заметит, будет уже поздно. Мужчина в капюшоне ознакомился с текстом письма. — Здесь нет измены. — Нам не нужна измена, — сказал Синан. — Нам нужно посеять у падишаха зерна подозрений, которые заставят его сомневаться в правильности его решения. — Потом? — Конечно. Настоящая правда хороша только тем, что рядом с ней легче положить ложь. Он взял чистый лист. — Мы подготовим еще один. Не слишком грубый. Не такой, где Кесем зовет его в постель, это только дурак примет за правду. Нет. Пусть будет намек на встречу в саду, на разговор без свидетелей, на страх, что повелитель узнает слишком рано. Достаточно, чтобы Мурад не смог сразу отмахнуться. Человек в темном кивнул. — А если он спросит Кеманкеша? Синан усмехнулся. — Кеманкеш не солжет. И этим погубит себя лучше любой лжи. Участник собрания положил эти письма небрежно на стол. — Ты хочешь ударить по сердцу повелителя. — Нет, — сказал Синан. — По его гордости сына. Сердце потом само начнет кровоточить. Вечер во дворце Топкапы. В кабинете Мурада свет горел поздно. Повелитель сидел один, но одиночество это было обманчивым. С ним были бумаги, донесения, имена людей, которых следовало проверить, и мысли, от которых он уже вторую неделю не мог избавиться. Гюльбахар говорила из темницы, но ее слова теперь звучали даже здесь, где не было ни темницы, ни ее голоса. Мурад ненавидел это. Ненавидел, когда чужие слова жили в нем после того, как он приказал им замолчать. Когда вошел Синан-паша, Мурад уже был раздражен. — Поздно, — сказал он. — Простите, повелитель. Я не пришел бы, если бы дело могло подождать. — У вас во дворце все дела внезапно стали такими. Синан склонился. — Это касается слухов, которые могут ударить по Валиде Султан. Мурад поднял глаза. — Говори. — Сухо произнес падишах, не считая, что он услышит там что-то важное. Синан сделал паузу. Достаточно короткую, чтобы не выглядеть театрально, но достаточно длинную, чтобы Мурад почувствовал: сейчас прозвучит то, что лучше бы не слышать. — После допросов Гюльбахар некоторые люди могут попытаться связать нынешнюю беременность Валиде Султан с тем, что между ней и Кеманкешем-пашой было до никаха. Мурад сжал пальцы на подлокотнике. — Какие люди? — Пока это только тень слуха, повелитель. — Тень слуха не приходит в мой кабинет ночью. Я хочу слышать имя. — Я не хочу обвинить невиновных, прежде чем проверю. — Синан. Тот опустил голову. — Я слышал, что могут появиться бумаги. В комнате стало тихо. — Какие бумаги? — Письма. Мурад медленно поднялся. — Чьи? Синан не ответил сразу. И это молчание уже было ответом. — Чьи? — повторил Мурад. — Кеманкеша-паши. И, возможно, ответ Валиде. Мурад ударил кулаком по столу. — Осторожнее со словами. — Я потому и пришел к вам. Если это ложь, ее надо задушить до того, как она выйдет в коридоры. Если правда… — Синан замолчал. — Если правда? — голос Мурада стал ниже. — Тогда ее тем более нельзя отдавать коридорам. Повелитель смотрел на него так, будто хотел не услышать продолжение и одновременно требовал его. — Ты видел эти письма? — Нет, повелитель. Ложь была сказана так спокойно, что даже стены могли бы поверить. — Но я слышал достаточно, чтобы понять: враги захотят ударить не по Кеманкешу. По чести Валиде. По памяти султана Ахмеда. По вашему решению о никахе. Они скажут, что чувства не начались после приказа, а приказ только открыл дверь тому, что уже было. Мурад резко отвернулся, он не хотел верить и в какой-то степени даже не имел морального права на это. Он слишком хорошо знаю свою валиде и Кеманкеша. Но память, как назло, начала услужливо приносить ему сцены, которые раньше казались службой. Кеманкеш у дверей Валиде. Его взгляд после опасности, ее доверие, его молчание, его раннее возвращение из огня. То, как быстро их брак перестал быть наказанием и стал домом… Мурад почувствовал злость в первую очередь на самого себя, потому что до работы кетхюдой, у него был преданный воин и служащий, а дальше с каждым следующим днем каждым следующим своим действием, он бросал в объятия друг к другу все сильнее. И о чудо! Самый лучший советник для великого визиря теперь не нуждается в аудиенции, а сидит дома и гладит беременный живот. Если между ними действительно что-то жило раньше, значит, он сам дал этому имя, крышу, право, закон. Сам поставил рядом с Валиде мужчину, который уже мог быть ближе, чем должен. Сам думал, что контролирует ее, а выходит, мог только открыть дверь. — Уходи, — сказал он. — Повелитель… — Уходи! И найди мне эти письма раньше, чем их найдет весь дворец! — В гневе метнул приказ Мурад. Синан поклонился. — Как прикажете. Когда он вышел, Мурад еще долго стоял у стола. Потом взял со стола маленькую чашу с водой и сжал так сильно, что пальцы побелели. Он не хотел верить. Но яд не требовал веры. Ему было достаточно остаться в крови. Где-то в ночном Стамбуле. Кеманкеш в эту ночь вернулся к старым складам у городской стены. Он уже не убеждал себя, что это просто след одного из Семи Теней. Нет, след стал слишком личным. Человек, который оставлял знаки, знал, куда Мустафа посмотрит первым, куда вторым, где остановится, где усомнится, где вспомнит старый урок. Это не была охота. Это был разговор двух следопытов. Молчаливый, жестокий, построенный из царапин на камне, следов смолы, старых узлов и слишком чистых пустых мест. Людей он снова оставил дальше. — Если услышите мой свист — заходите, — сказал он. — Если услышите крик — не заходите сразу. Ждите второй знак. Один из янычарей хотел возразить, но передумал. У Кеманкеша было такое лицо, с которым спорят только те, кто не дорожит зубами. Склад стоял почти у самой стены. Снаружи он казался заброшенным: перекошенная дверь, сухие доски, старый запах соли и плесени. Но внутри пол был слишком недавно очищен от пыли. Мустафа заметил это сразу. Он опустился на колено, провел пальцами по полу, потом поднял взгляд к балке. Там висела тонкая серая полоска ткани, которая была завязана одним из военных узлов, которые он не встречал уже давно. Визирь осторожно снял ее. Внутри ткани был маленький металлический крючок. Такие использовали на восточной границе для крепления походных сумок. Не редкость, если смотреть широко. Но этот был с насечкой на внутренней стороне. Три коротких удара ножом. Давуд-ага так метил свои вещи, чтобы в темноте отличить свое от чужого. Мустафа закрыл глаза. И память снова раскрылась. Воспоминание Кеманкеша. Ночь. Восточная застава. Холод такой, что пальцы не слушаются. Молодой Мустафа сидит у огня, пытается завязать ремень на раненой руке одной ладонью. Давуд забирает ремень, завязывает сам — резко, больно, но правильно. — Запоминай, мальчик. Если рука ранена, узел должен держаться так, чтобы зубами развязал. В бою никто не будет жалеть твои пальцы. — Вы тоже не жалеете. — Я учу. Жалость потом будешь искать у женщин и лекарей. — А если не найду? Давуд тогда усмехнулся. — Значит, выживешь. Конец воспоминания. Мустафа открыл глаза. В горле стояла сухая горечь. Он смотрел на серую ткань и понимал: это уже не подозрение. Не совпадение. Не старые страхи, которые просыпаются от темноты. Давуд был жив и вел его. На стене за балкой была еще одна царапина. Мустафа поднес лампу ближе и увидел знак, который прежде замечал только частями: семь тонких лучей сходились к пустому кругу. Не полная печать, не герб, но достаточно. Семь Теней не просто пользовались Давудом, а он был одним из тех, кто держал их старую кровь, старую злость, старое умение ждать. Мустафа медленно выпрямился. Теперь он понял, кого должен победить. Не просто человека со шрамом, который угрожал Кесем, Мураду, Баязиду и ребенку. Он должен был победить того, кто когда-то научил его видеть врага раньше, чем враг достанет нож. И это было хуже любой обычной битвы, потому что Давуд знал не только его руку, но еще и знал его голову. Знал, как Мустафа ищет, думает, где злится, а где останавливается. А теперь, если Давуд достаточно долго наблюдал, он уже знал и другое. Что у Мустафы появилось настоящее. Кесем и ребенок. Дом, в который он возвращался поздно и молчал, потому что боялся принести туда тень старого учителя. Кеманкеш сжал ткань в кулаке. — Давуд-ага, — произнес он тихо. И впервые за долгие годы это имя прозвучало не как память, а как вызов.