Бродяга рода Блэк

Сириус открыл глаза. Тишина ударила в уши плотной, ватной пробкой. Одеяло сбилось комом между лопаток. Сириус резко повёл плечами, скидывая его. Тяжёлый шёлк и накрахмаленная шерсть с шорохом поползли по простыням — звук, похожий на шепот двух недоброжелательных родственников, вынужденных делить место на семейном приеме. Чёртово одеяло. Он лежал, уставившись в тёмный балдахин. На серебряном крючке у изголовья подрагивал амулет от кошмаров — крошечная пятиконечная звезда с сапфирами, которые ловили скудный свет. Вальбурга повесила его, когда ему было двенадцать, после того как он три ночи подряд кричал во сне, пытаясь выплыть из Черного озера. Сириус потянулся было, чтобы сорвать безделушку, но рука замерла в воздухе. Плевать, — подумал он. Амулет едва заметно качнулся, словно почуяв ложь, но был слишком хорошо воспитан, чтобы спорить. Комната была пропитана теплом, но это было тепло старого, тяжёлого дерева. Резные дверцы шкафа скалились тёмными провалами виноградных гроздьев и завитков — узор, который он в детстве выучил наизусть, пока ленился делать уроки. Когда он спустил босые ноги на ковер, плотный ворс с серебряной нитью обволок ступни по щиколотку — неприятно мягко, почти липко. Правая ступня зацепилась за край простыни, и он слишком резко дёрнул ногой. За последние месяцы ноги стали слишком длинными, а голос имел мерзкую привычку давать петуха. Вчера, когда он спорил с матерью за ужином, на слове «предки» у него внезапно сорвался голос, и Регулус, маленький паршивец, опустил глаза в тарелку с таким видом, будто спасает честь семьи от смеха. Ещё раз хихикнет — превращу его подушку в жабу, — подумал Сириус беззлобно, потому что на самом деле они с братом не ссорились. Просто Регулус был младше, спокойнее, лучше, и Сириус злился на это примерно так же, как злился на зиму за холод. Обидно было, когда нельзя просто ненавидеть. На спинке кресла висела мантия. Не та, которую он бросил вчера — мятая, с вонючим пятном от пива, — а безупречно вычищенная, выглаженная, с четким изломом на плечах. Сириус поморщился. Стены были его единственной победой. Над изголовьем — плакаты с маггловскими байками. Угол «Triumph Bonneville» отошёл, и Сириус, прищурившись, прижал его пальцем, выдыхая на клейкую ленту. Обои под ними — густо-бордовые, с золотым тиснением — презрительно глядели на «вульгарные» вырезки. Одна из десятка полуголых актрис на плакате, девица с короткой стрижкой и наглым прищуром, подмигнула ему. Сириус усмехнулся: может, заклинание, а может — просто у него наконец поехала крыша. Между плакатами поношенный шарф Гриффиндора был приколот к обоям серебряным ножом для бумаги, реагирующим на кровь «недостойных», «одолженным» из кабинета Ориона. Излишне изящная вещь с рукоятью в виде змеи. «Временно», — говорил он себе два года назад. Сириус подошёл к зеркалу в полный рост. Стекло мерцало, слегка запотевшее от «дыхания» дома. Он протёр его ладонью и замер. На лбу, прямо над левой бровью, красовался прыщ — большой, красный, наглый ублюдок. Сириус ткнул его пальцем, но стало только хуже. — Предатель, — прошипел он. Зеркало, будучи фамильной реликвией, услужливо дрогнуло. Прыщ исчез, волосы улеглись идеальной волной, ворот рубашки выпрямился. На него смотрел юный Блэк — безупречный, холодный, гордый. Будущий лорд. — Не старайся, — закатил глаза Сириус. Отражение послушно вернуло прыщ и растрепанную челку. Зеркало, казалось, с облегчением выдохнуло. Кто-то деликатно постучал в дверь. — Молодой мастер Сириус проснулись? Голос принадлежал Токки. Сириус скривился. Маленький нервный домовик страдал от каждого непослушного волоска на голове Сириуса так, будто тот лично поджигал родовое древо. — Нет, Токки, — крикнул Сириус, не оборачиваясь. — Я умер. Передай матери, что шторы задушили меня во сне. За дверью повисла пауза. Домовики в этом доме были вышколены поколениями службы, и они знали: молодой мастер иногда говорит вещи, на которые лучше не отвечать честно. — Хозяйка ждет молодого мастера к завтраку, — проскрипел Токки. — Через двадцать минут. Хозяйка просила передать… «В приличном виде». Токки запомнил слово «приличном». — О, передай ей, что у меня есть запасной вариант. Регулус сейчас как раз на завтрак собирается. Пусть его посадит на герб, он отлично смотрится на фоне фамильных ценностей. Снова пауза — домовик явно заламывал руки где-то в коридоре. Наконец, дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы просунулась сморщенная ручонка с рубашкой. Воротничок стоял колом. Сириус взял её, но тут же отбросил. Она пахла крахмалом с лавандовыми чарами. Он надел свою — старую, мятую, с запахом пота и маггловских духов, — а сверху накинул домашнюю мантию. Не из послушания: просто коридоры по утрам всё равно кусались холодом, а простуда была бы слишком глупой причиной умереть. Выйдя в коридор, он прошёл мимо тёмных панелей. Между ними висели портреты Блэков — в рамах тяжёлых, золотых, серебряных, чёрных, в зависимости от вкуса покойника и степени его уверенности в собственной важности. Некоторые спали. Некоторые делали вид, что спят. Один старик приоткрыл глаз, увидел Сириуса и фыркнул. — Волосы! — пророкотал старик. — В полном порядке! — отрезал Сириус, не замедляя шага. Портреты зашипели, прабабка в жемчугах возмущенно всплеснула руками. Сириус помахал им, не оборачиваясь, и лестница под его ногами на секунду стала мягче, послушнее, узнавая его поступь. Дом помнил, как он бегал здесь ребёнком, как ступени пружинили под его прыжками, не давая упасть. Дом всё ещё его любил. На кухне звенело серебро. — Не так, Нимми! — шипел голос Кричера. — Герб не той стороной! Нимми позорит дом, Нимми позорит предков… — Кричер позорит тишину, — захохотал Сириус, спускаясь. Старый домовик возник перед ним, сутулый, с носом, похожим на гнилой баклажан. Он держал поднос с таким видом, будто нес Сириусу смертный приговор. — Молодой мастер Сириус изволили восстать? — проскрипел он. — Нет, Кричер. Это мой призрак. Умер от скуки между портретом прадеда и шторой. Кричер издал булькающий звук. Сириус видел, как его челюсть дергается, удерживая поток ругательств. Улыбка на лице Сириуса стала ещё ярче. Сейчас начнёт бормотать, — подумал Сириус. — Десять галлеонов, что начнёт. — Кричер не смеет говорить, что молодой мастер вульгарный мальчишка, — забормотал он, глядя в пол. — Кричер не говорит этого, потому что Кричер верный слуга. Кричер молчит и страдает. — Плохо молчишь, Кричер, — Сириус усмехнулся, глядя на тяжёлые шторы, которые сами, без прикосновения, начали задёргиваться, отсекая свет. — Тренируйся лучше. Сириус остановился в дверях столовой. Дом был красив — до тошноты, до боли в зубах. Он ненавидел этот дом с той же страстью, с какой умел отличить хорошую ткань от дешевой. И именно в этом была самая большая подлость: если бы Гриммо был уродлив, его было бы гораздо легче сжечь.

***

В столовой уже сидела семья в полном составе. Сириус замер в дверях — ровно на секунду, чтобы вдохнуть этот воздух: запах жареного хлеба, пряной корицы и то самое, едва уловимое, металлическое «послевкусие» магии, пропитавшее стены до последней щели. Он тут же натянул на лицо привычную маску — ленивую, развязную ухмылку, которая действовала на мать безотказнее любого проклятия. Вальбурга сидела у окна, спиной к серому зимнему свету. Она была безупречна: тёмные волосы убраны в сложную, гладкую прическу, глубокая сливовая мантия — из ткани, чья цена могла бы прокормить любую семью на год вперёд. У виска едва заметно, но ритмично билась тонкая жилка. Орион занимал место во главе стола. Газета «Ежедневный пророк» парила перед ним, страницы переворачивались сами собой от лёгкого движения его пальца. На передовице, обращенной к Сириусу, кричали огромные чёрные буквы: «ТРАГЕДИЯ В ДЕВОНЕ: ТРОЕ МЁРТВЫ, МЕТКА СНОВА В НЕБЕ». Колдография под заголовком дергалась: полуразрушенный дом, зеленый свет, полыхающий над крышей, и чья-то смазанная фигура, бьющаяся в истерике на руках колдомедиков. Газета буквально источала панику. Ниже была приписка: «Министерство магии призвало жителей окрестностей, включая магические поселения близ Оттери-Сент-Кэтчпол, соблюдать осторожность». Орион, не меняясь в лице, изящным движением серебряного ножа отрезал кусочек яйца пашот. Желток мягко вытек на хрустящий тост. Женщина на колдографии беззвучно закричала — так надрывно, что Сириусу показалось, будто он слышит этот вопль сквозь тишину столовой, и поморщился. Орион скривил губы, словно от фальшивой ноты, и перевернул страницу, уходя в раздел экономики. Когда Сириус вошёл, Орион не поднял глаза, продолжая читать. Конечно, — подумал Сириус. — Газета могла бы пострадать, если бы отец вдруг потратил на меня внимание. Регулус уже сидел на своём месте. Четырнадцать лет — такой же сероглазый, как брат, но аккуратнее, тоньше. Мантия застёгнута на все пуговицы, руки лежат по обе стороны тарелки — точно так, как того требовал этикет. Сириус поймал себя на мысли, что помнит, как этот «маленький лорд собственной тарелки» в пять лет размазывал варенье по лицу и выл в три ручья, когда игрушечный дракон проглотил пуговицу от отцовского жилета. Тогда он, семилетний Сириус, полчаса выуживал эту пуговицу из брюха дракона щипцами для сахара, а Регулус преданно смотрел ему в рот. Теперь же Реджи сидел, превращаясь в копию портретов на стенах. — Доброе утро, — отчеканила Вальбурга. Сириус прошаркал к стулу и тяжело на него опустился. Ножки с неприятным звуком проехались по дорогому ковру. Ложка у его тарелки нервно дёрнулась, выравниваясь, как по линейке. — Если ты настаиваешь, — пожал плечами Сириус. Мать задержала взгляд на его рубашке. На торчащей нитке на плече, на несвежем воротнике. Она молчала долго, выматывающе. Это молчание было страшнее крика — крик можно было высмеять, отбить дерзостью. — Я смотрю, Токки не справился, — процедила она наконец. — Токки выжил. Я бы назвал это достижением. Регулус не улыбнулся. Но Сириус заметил, как дрогнул уголок рта — там, где когда-то была детская ямочка. Сириус откинулся на спинку стула, закинув руку на пустое место рядом, демонстративно нарушая границы. Взгляд матери тут же пригвоздил его к месту. — Сириус. Он не подчинился сразу. Выдержал две секунды — смотрел прямо в её серые глаза с вызывающей, острой улыбкой. Медленно, нарочито расслабленно он убрал локоть. Победа была жалкой — всего две секунды, но это были его секунды. Он мог бы и три, но три — это уже война, а войну с утра он объявлять не планировал. Кричер поставил перед ним тарелку — яйца пашот, тосты, ломтик ветчины, — и исчез прежде, чем Сириус успел открыть рот. Нимми возникла у буфета с серебряным кофейником, и бесшумно налила кофе в чашку Ориона. Токки, едва выглядывая из-за спинки стула Вальбурги, поправил складку на её мантии — крошечными, быстрыми пальцами, — и растворился в тенях прежде, чем Сириус успел состроить ему рожу. Серебро на столе жило своей жизнью: ножи отодвигались от края, салфетки сворачивались в острые треугольники. Сириус в детстве находил эту магию восхитительной – магия, которая умела судить. Сейчас она казалась ему снобской. Впрочем, когда Питер в прошлом году на рождественском ужине у Поттеров взял не ту десертную ложку и замер с ней в руке, красный и растерянный, Сириус поправил его раньше, чем успел вспомнить, что ему якобы плевать на манеры. Не считается. Это была услуга обществу. — Сегодня вечером у нас приём, — не глядя на семью произнес Орион. Сириус застыл с вилкой у рта и ветчина плюхнулась на тарелку. — Какой ещё приём? Рождество вчера закончилось. — Сириус нахмурился. — Мы уже сидели за столом. С тёткой Араминтой и её новым мужем, который боится собственной тени. Я помню индейку. Индейка помнит меня. — Именно поэтому, — сухо ответил Орион, — мы принимаем тех, кто не входит в ближайший круг. — Как удобно, — Сириус балансировал на задних ножках стула. — Надеюсь, я не вхожу в список приглашенных? — Не остри за завтраком, — отрезала Вальбурга. — Я не знал, что остроумие подают только после кофе. — Приличие подают всегда, — холодно парировала она. — Если человек умеет им пользоваться. — А что входит в комплект «приличного Блэка»? — Сириус подался вперёд, впиваясь локтями в столешницу. — Молчать, кивать и не кусать гостей за лодыжки? — Если первые два пункта окажутся тебе по силам, — произнёс Орион, с сухим юмором, — третий мы сочтём приятным дополнением. Регулус снова дёрнулся. Сириус, не удержавшись, пнул его под столом. Тот ответил ударом — точным, в косточку, прямо как раньше. Сириус подавился воздухом, скрывая улыбку. Ах ты паршивец. — Будут Малфои, Розье, Бёрки... О, Орион, забыла сказать: семья Лонгботтомов прислала извинения, но после недавних заявлений Августы в Визенгамоте о… расширении прав для нежелательных элементов, их отсутствие за нашим столом — это благо, — перечисляла Вальбурга. — Также будут ваша тётя Друэлла с дочерью. Если Беллатриса сочтет возможным явиться без своих… театральных эффектов. — Невозможно, — вставил Сириус. — Белла без драмы — это как Слизерин без заносчивости. — И несколько людей, чьё мнение имеет значение, — закончила мать. — Мнение о чем? — О будущем, — Орион наконец отпил кофе. Пар затуманил его очки, делая взгляд менее колючим. Он слегка кивнул на свёрнутый «Пророк». — На севере снова… инциденты. Министерство окончательно расписалось в своей беспомощности. Сириус покосился на газету: там писали о семье магглорожденных, которых вырезали прямо в их постелях. — Это не инциденты, это бойня, — громко закричал Сириус. Вальбурга изящно поднесла к губам фарфоровую чашку. — Это болезнь, Сириус. Болезни редко проходят без жара. — Людей убивают! — Люди умирают и тогда, когда целители слишком долго спорят о методах. — Её голос был гладким, как шёлк, без единой ноты ненависти или злорадства. — Когда организм заражен, лихорадка неизбежна. Те, кто сейчас наводит порядок, действуют радикально и слишком… театрально, но иногда это единственный способ очистить кровь. К ужину эти темы подниматься не будут, это дурной тон. Но мы должны понимать, на чьей стороне окажется влияние, когда пыль осядет. — Счастье-то какое… без крови и трупов невинных до ужина, — Сириус снова перешёл на яд. — А Андромеды не будет? Без неё, боюсь, семейное сборище потеряет интеллектуальную часть. Зато Беллатриса обеспечит театральную. Баланс. В столовой стало тише. Или Сириусу показалось. Может быть, дом просто приглушил звуки — шторы, впитывающие эхо, ковёр, глушащий шаги, — но тишина явно стала плотнее, как вода в Чёрном озере из того самого сна. — Это имя, — прошипела Вальбурга, — не произносится за моим столом. — А где оно произносится? Возле гобелена? Нужно шептать в дырку, которую мы прожгли, чтобы скрыть её рожу? — Сириус, — голос отца прозвучал без крика, без угрозы. — Что? — Сириус натянуто улыбнулся, хотя внутри всё сжалось. — Я просто уточняю правила. Однако Сириус почувствовал, как горло стянуло. Он ненавидел это. Ненавидел, что одного слова отца иногда всё ещё хватало, чтобы тело вспомнило: мальчик, стой ровно; мальчик, не позорься; мальчик, заслужи взгляд. Ему было шестнадцать, он был высоким, умел колдовать так, что МакГонагалл иногда хвалила его сквозь зубы, мог превратить дверь в камень и обратно, мог наложить Дезиллюминационное заклинание на бегу — но, когда отец произносил его имя вот так, он всё ещё чувствовал себя ребёнком. — Она сама выбрала, — вдруг сказал Регулус. — Никто не заставлял её предавать семью. Сириус резко обернулся к брату. — Предавать? Ты это сам придумал или Кричер спел колыбельную о чистоте крови? Регулус вспыхнул — не от стыда, от злости. Скулы окрасились в ярко-красный цвет. — Я умею думать сам! — Правда? Выглядит как семейная рассылка. — Достаточно! — Вальбурга ударила ладонью по столу. Сириус смотрел только на Регулуса, не обращая внимания на родителей. — Она вышла за человека, которого любила, — бросил Сириус, глядя Регулусу в глаза. — За магглорожденного, — голос Регулуса был пугающе спокойным. Будто констатировал факт о погоде. Орион, до этого момента не сводивший глаз с экономических сводок, медленно перевёл взгляд на младшего сына и уголок губ заметно дрогнул в улыбке. Это был маленький жест, но для Регулуса он стал сродни вручению ордена Мерлина. И в этом спокойствии Сириус увидел пропасть и вскипел. — И что с того? Тед что, ест младенцев? — Ты правда не понимаешь, или просто притворяешься, чтобы досадить матери? — голос Регулуса дрогнул. — Осторожнее, Реджи. Ещё пара таких фраз — и матушка разрешит тебе сидеть за взрослым столом без подушки. Регулус побелел. Его ноздри затрепетали. — Лучше быть верным семье и традициям, чем бегать за Поттером, как собачка, — выдал он. Это было не самое страшное, что он мог сказать. Даже не самое умное. Оно было глупым — «собачка» — и Сириус где-то на задворках сознания понял: это ранило самого брата — мысль, что Сириус предпочёл кого-то другого, а не Регулуса. Орион сложил газету. Четко. Ровно. — Ты переоцениваешь значение своего протеста, Сириус. Ты просто играешь в бунт, пока тебя кормят за этим столом. Сириус почувствовал, как уши горят от унижения. — А вы недооцениваете, как мало мне хочется сидеть здесь и слушать. — Достаточно, — повторил отец. И это «достаточно» было финальной точкой, превращая его бунт в детский каприз. Орион медленно сложил газету. В этом жесте было столько спокойствия, что Сириус почувствовал себя по-настоящему смешным. Да пошли вы все к дементорам! — Вечером ты будешь в парадной мантии. Токки подготовит её после обеда, — напомнила мать, снова не глядя на него. — Волосы приведёшь в порядок. — Может, ещё хвост завязать? Чтобы гостям удобнее было водить меня на поводке? — Поводок понадобился бы, если бы я считала тебя животным, — холодно ответила Вальбурга. — А ты не считаешь? — Я считаю тебя своим сыном. Эта фраза, сказанная с такой уверенностью, звучала для парня, как яд. Просто фраза, которая должна бы согреть, а вместо этого встала поперёк горла. Потому что в её голосе это «сын» значило не то, что у Поттеров. Не то, как миссис Поттер говорила «сынок, убери локти со стола», и в этом было больше смеха, чем приказа. У Вальбурги «сын» значило: Мой. Наследник. Долг. Никогда — просто Сириус. — Как трогательно, — буркнул он в тарелку. Завтрак закончился, хотя никто не встал. Сириус доел тост из принципа. Хлеб был чуть тёплым, хрустящим, с маслом и капелькой джема, и он жевал его, глядя в стену напротив, где на портрете прадед делал вид, что спит. Сириус ощущал, что джем слишком сладкий, что масло тает на языке, что мать пьёт чай, и жилка у виска бьётся, бьётся, бьётся. И что до конца каникул ещё полторы недели. А до вечера — всего несколько часов.