Бродяга рода Блэк

В коридоре поддувало. Сириус шёл быстро, почти срываясь на бег, хотя сам не знал куда именно направляется — лишь бы подальше от столовой. Портрет в тяжёлой синей раме проводил его едким взглядом. — Горячая кровь, — проскрипел старик с крючковатым носом, чей мундир был украшен орденами, о назначении которых никто уже не помнил. — Плохая выдержка. Типичный Блэк, лишенный дисциплины. — Зато я живой, — бросил Сириус через плечо, даже не замедляя шага. — Пока, — донеслось ему вслед. Сириус резко развернулся, дёрнувшись к раме, но портрет уже демонстративно закрыл глаза, притворяясь спящим. Смелые, когда мёртвые, — сжал зубы Сириус и толкнул плечом дверь малой гостиной. Комната была пуста. Только в углу, словно затаив дыхание, стоял зачарованный клавесин под чёрной крышкой. В тишине дома его струны иногда начинали вибрировать сами собой, сплетая призрачные менуэты. Сириус помнил: в детстве, когда отец запирал его здесь за провинности, он сидел под этим клавесином, свернувшись калачиком, а Реджи прижимался к его плечу. Над камином висела карта неба. Звезды на ней медленно перетекали одна в другую. Сириус подошёл ближе. Пальцы невольно коснулись края рамы. Он вспомнил тяжёлые ладони отца на своих боках, запах табака и голос Ориона, шепчущий прямо над ухом: «Вот. Сириус. Самая яркая». Он тогда гордился этим так сильно, что неделю ходил за Регулусом, тыча пальцем в небо и безжалостно врал: «У меня есть своя звезда, а у тебя — нет». Регулус тогда хмурился, надувал губы и обиженно сопел. Рядом, ниже и левее, мерцал Регулус — бледнее, скромнее, но тоже ровно. Из коридора донёсся сухой шорох. В дверях стояла Бетти — домовик, чей возраст исчислялся столетиями. Её кожа была похожа на пожелтевший пергамент, а молочные глаза смотрели с невыносимой жалостью. — Молодой мастер Сириус не должны стоять у окна, — сцепила она узловатые пальцы. — Госпожа велели шторы не трогать. Сириус только сейчас понял, что стоит у зашторенного окна. — Прямо и постоять нельзя… Домовик моргнула. Медленно, будто этот простой процесс отнимал у неё остатки сил. — Когда молодой мастер был маленький… госпожа три ночи не спали, когда у молодого мастера была огненная лихорадка. Бетти помнит. Госпожа сидели у кровати, держали руку. Бетти приносила холодную воду. Госпожа не отпускали руку. Внутри Сириуса что-то болезненно дёрнулось. Вспомнил — или ему привиделось? — оранжевые круги перед глазами, жар, сжигающий кожу, и прохладную ладонь на лбу. Он всегда считал, что это была целительница. — Меня это должно впечатлить? — голос прозвучал резче, чем хотел. Стыд обжег щёки. — Нет, молодой мастер, — Бетти поклонилась до пола. — Бетти только говорит, что шторы не надо. Когда она ушла, Сириус, повинуясь деструктивному импульсу, дёрнул тяжёлую портьеру. Серый, мутный свет Лондона хлынул в комнату, ложась на полированное дерево клавесина грязным пятном. — Сириус. Голос был тихим. Он не слышал, как она подошла. Вальбурга стояла в дверях, и на долю секунды маска идеальной леди сползла. Сириус увидел в её глазах настоящую, почти физическую боль — ту самую, которая заставляет побелеть костяшки пальцев, вцепившиеся в дверной косяк. Через миг она снова стала безупречной Вальбургой Блэк. — Что? Солнце тоже не соответствует семейному уставу? Оно недостаточно чистокровное, чтобы осквернить твой ковер? — Задёрни. Этот город задыхается от тех, кто не умеет им управлять. Не пускай это в мой дом, — Вальбурга вошла в комнату. — Конечно! Вдруг предки увидят улицу и умрут со стыда второй раз? — Задёрни, — повторила она. В её голосе не было крика, только сталь. Сириус схватил тяжёлую ткань и дёрнул её с такой силой, что кольца звякнули по карнизу. Комната погрузилась в полумрак, где звезды на карте снова обрели свою неуместную завораживающую яркость. Вальбурга коротко выдохнула — почти незаметно. — После обеда ты будешь в своей комнате, — произнесла она, выпрямившись. — Дождешься Токки. — А если я хочу прогуляться? — Не хочешь. Слова ударили по нервам. Не «я запрещаю», не «нельзя», а уверенное «не хочешь». — Правда? — Сириус усмехнулся, хотя в груди всё клокотало. — И что же я ещё хочу? В глазах Вальбурги мелькнуло нечто глубокое — усталость человека, который несёт на плечах гору, которую сам же воздвиг: Ты мог бы быть великолепным. Ты уже почти такой. Упрямый, яркий, мой. У тебя мой подбородок, мои глаза, моя воля. Почему ты всё время выбираешь стать хуже, чем можешь? — Ты хочешь перестать вести себя смешно, — сказала она гордо. — Просто ещё не понял. — Нет, мама. Я как раз понял, что быть смешным гораздо приятнее, чем мёртвым. У нас же семейная традиция: чем правильнее, тем мертвее. Портреты в коридоре подтвердят. На этот раз она побледнела. Сириус понял, что попал в самое больное и, движимый какой-то самоубийственной честностью, не остановился: — Я не собираюсь становиться твоим любимым покойником. — Выйди вон, — она перешла на шёпот. Кричать больше не имело смысла. Сириус поклонился — низко, почтительно, но с такой откровенной издевкой, что этот жест стал плевком в лицо. — Как пожелает госпожа.

***

Дверь за Сириусом закрылась мягко, без хлопка, словно дом сам позаботился о тишине, поглотив его раздражение. Вальбурга осталась стоять посреди гостиной. В этом доме она знала каждый скрип половицы, каждую тень: она могла бы с закрытыми глазами указать, какую вазу передвинуть, чтобы Бёрки не усмотрели в этом пренебрежения, и каким именно холодным тоном одернуть Беллатрису, чтобы та не начала свой бессмысленный театр ещё до подачи закусок. Она знала всё, что полагалось знать хозяйке Древнейшего и Благороднейшего рода. Кроме одного: как смотреть на собственного сына, когда в его глазах он видел не мать, а баррикаду, которую он жаждал снести плечом. Серая полоска лондонского света, прорвавшаяся сквозь неплотно задёрнутую портьеру, лежала на ковре, как лезвие. Вальбурга смотрела на этот «грязный» свет и чувствовала, как за виском запульсировала боль. Сначала робко, а затем всё настойчивее, поднимаясь к глазнице. Не сейчас. Подошла к креслу у окна, но не села. Сначала расправила складку на мантии, провела пальцами по прическе, убеждаясь, что ни один волосок не нарушает строгой линии. Только потом опустилась — медленно, с достоинством, словно под призрачным взглядом своей матери, оценивавшим, достаточно ли «по-блэковски» она переносит страдания. Из потайного кармана мантии появился узкий флакон. Синее зелье густо качнулось за стеклом. Целитель из Мунго, молодой и суетливый, настаивал на «неразумности» такого частого приёма. Флакон был почти пуст. Запах полыни и металла ударил в нос — резкий, лекарственный. Она выпила больше, чем планировала, и боль вдруг отступила, словно её накрыли тяжёлым стеклянным колпаком. На столике, рядом с пепельницей, лежали приглашения и записка Ориона, выведенная безупречным каллиграфическим почерком: «Розье посадить дальше от Бёрка. Старую историю не поднимать». Вальбурга провела пальцем по бумаге, разглаживая край, хотя тот лежал ровно. Сириус в детстве тоже не терпел «неровностей». Если книга стояла криво, он поправлял её с таким свирепым видом, будто сама концепция беспорядка была личным оскорблением. В семь лет он требовал признать, что его звезда ярче всех. В одиннадцать — заявлял, что Гриффиндор случился с ним как внезапная гроза. Мой мальчик. Она резко зажмурилась, отсекая это слово. Слишком мягкое. В мягкие вещи легко провалиться и забыть о том, что к ужину нужно быть безупречной. Она щёлкнула пальцами, задёрнув магией портьеру. Серая лондонская полоска исчезла. Комната снова стала правильной: тёмной, спасительной. — Кричер, — голос прозвучал ровно, без тени усталости. Старый домовик появился мгновенно, словно материализовался из теней в дверном проёме. Его поклон был столь глубок, что нос почти касался ворса ковра. — Кричер здесь, госпожа. Вальбурга поправила манжету, проверяя, плотно ли прилегает кружево к запястью. — Передай Токки: парадная мантия Сириуса должна быть готова к шести. И проследи, чтобы в его комнате не осталось ничего… неуместного. Кричер поднял глаза — в них блеснуло то самое голодное, фанатичное понимание. — Кричер проследит, госпожа. Сделает всё, чтобы не огорчить род. Она хотела сказать: «Не будь к нему слишком строг» или «проверь, поел ли он». Но горло свело спазмом, и вместо этого она произнесла: — Без лишнего шума. — Конечно, госпожа, Кричер сделает всё, как нужно. Домовик исчез, оставив после себя лишь едва уловимый запах сырости. Вальбурга осталась одна в темноте, пропитанной ароматом полыни и воска. Снизу доносился едва уловимый звон серебра — дом продолжал накрывать на стол для тех, чьё мнение имело вес. Она расправила плечи. К приходу гостей всё будет безупречно. Иного выбора просто не существовало.

***

Утреннее спокойствие сменилось лихорадочной активностью, характерной для Гриммо 12, накануне приёмов: здесь всё было пропитано воском, полиролью и запахом еловых лап. Рамы фамильных портретов чистили специальными щётками, и одна из прабабок, чьё лицо было искажено вечным недовольством, ворчала, что её левую сторону рамы натёрли хуже правой. В гостиной Флипп, жилистый эльф с вечно трясущимися ушами, колдовал над камином — тот плевался зелёным пламенем и пеплом, проверяя готовность сети к наплыву гостей. Сириус стоял в галерее, скрестив руки на груди, и сверху наблюдал за суетой. — Молодой мастер Сириус мешает, — пробормотал Кричер, проходя мимо с чёрной бархатной коробкой. Он поклонился — недостаточно низко, чтобы это было искренне, но достаточно, чтобы соблюсти приличия. — Молодой мастер Сириус вечно стоит под ногами, пока бедная госпожа старается… — Кричер, — перебил его Сириус, не меняя позы, — если ты будешь бормотать громче, я начну разбирать слова, и нам обоим станет неловко. Эльф прижал коробку к груди, и сапфиры на застёжках внутри глухо звякнули. Именно эти украшения Вальбурга всегда надевала или на домашние приёмы, или на благотворительные аукционы в поддержку фонда чистокровных сирот. В молочных глазах домовика отражалось больное обожание своего рода. — Кричер служит Древнейшему и Благороднейшему роду Блэк... — с чувством начал он. — А я, видимо, служу твоей страсти к драматизму, — Сириус оттолкнулся от перил, закатывая глаза. — Молодому мастеру следует подготовиться к вечеру, — бросил Кричер и поспешил прочь. — Молодому мастеру следует завести себе дом, где домовики молчат. — Нет такого дома, — тонко пискнул младший эльф из угла и тут же в ужасе зажал себе рот ладонями. Сириус посмотрел на него. Эльф крупно дрожал, ожидая наказания, но Сириус лишь громко, беззлобно рассмеялся.

***

Он бродил по дому, как неприкаянный дух, пока не дошёл до библиотеки. Сириус любил это место. Это была одна из тех правд, которые он предпочитал не трогать голыми руками. В детстве он прятался здесь от гувернёра и читал про дуэли, проклятия и древние магические контракты, понимая половину и гордясь второй. Орион иногда находил его между полками и не ругал. Просто забирал у него книгу, смотрел на закладку и говорил: «Сначала основы». Потом давал другую. Это почти считалось разговором. — Тебе запрещено трогать атлас без разрешения отца. Сириус обернулся. Регулус стоял у двери. В библиотечном полумраке, при слабом свете ламп, он выглядел почти так же, как в детстве, когда они прятались здесь, а Сириус придумывал истории, что каждая звезда в небе — это предок, взорвавшийся от скуки. Регулус тогда смеялся, прикрывая рот ладошкой, и просил: «Ещё, Сири, ещё». — Я не трогаю, — бросил Сириус, убирая палец с пергамента. Фигурки на Косой аллее в атласе облегчённо зашевелились, возвращаясь в свои крошечные переулки. — Ты только что трогал. — Ты всегда был доносчиком или это сезонное обострение? Регулус вошёл и плотно прикрыл за собой дверь. Он двигался бесшумно, по-блэковски. Это отточенное изящество — прямая спина, ровный шаг — раздражало Сириуса. — Я не собирался говорить отцу. Я... просто зашёл. — Как благородно. Спасибо, что не побежал к маме с докладом о моей деградации. — Ты невозможен. — А ты скучен, — Сириус сел на край стола, хотя знал, что это три нарушения приличий в одном флаконе. — Мама велела тебе прийти и прочитать мне лекцию о «поведении»? Регулус сжал губы. Он держался из последних сил, пытаясь быть старше, чем есть на самом деле. — Мама хочет, чтобы ты сегодня не устраивал сцен. — Мама много чего хочет. Это её любимый вид спорта: хотеть и разочаровываться. По очереди. — Сириус, не делай хуже. Эта фраза, сказанная с пугающей серьёзностью, вдруг ударила под дых. Сириус почувствовал, как внутри закипает привычная злость, смешанная с чем-то куда более горьким. — Скажи честно, Реджи. За столом — ты это всерьёз? — Про Андромеду? — Регулус сделал шаг ближе, и даже книги в этом доме, казалось, затрепетали, чувствуя его верность правилам. — Она выбрала человека, которого любила. — Она выбрала магглорождённого, — ответил Регулус. В его голосе не было яда — лишь холодный факт, выученный как молитва. — О, ради всех дохлых предков, ты слышишь себя? Ты звучишь как портрет прадеда. — А ты звучишь как человек, который думает, что мир вращается только вокруг его «бунтарства», — Регулус поднял глаза, и в них блеснуло нечто похожее на усталость. — Ты думаешь, что если ты громкий, то ты единственный правый. Вот паршивец. Умеет же. Сириус спрыгнул со стола. Внутри стало пусто и холодно. — А если бы я ушёл, как Меда? — слова сорвались с губ сами собой, как будто он проверял, насколько глубока пропасть между ними. — Куда? — Регулус резко развернулся к брату. — В Хогвартс. В ад. Куда угодно, где нет этого проклятого гобелена. Ты бы пошёл со мной? Регулус смотрел на него долго, мучительно. Сириус ждал. Он хотел услышать: Я пойду с тобой. Скажи, что всё это за столом было для них. Что мы всё ещё команда. — Нет, — сказал Регулус. Сириус рассмеялся, и звук получился резким в библиотеке. — А, ну да… Нет, всё прекрасно. Я просто уточнял. Для протокола. Вдруг семейный атлас записывает. — Ты не понимаешь, — в голосе брата слышалась боль. — Да куда уж мне! Это ты у нас теперь понимаешь всё. Чистоту крови, предательство, приёмы. Поздравляю, Реджи. Ещё пара лет — и тебя можно будет повесить на стену рядом с дедом. Будете вместе шипеть на всех живых. Регулус побледнел. Он развернулся и пошёл к выходу. На пороге, не оборачиваясь, он тихо бросил: — Ты думаешь, что если уйдёшь, то перестанешь быть Блэком? Сириус почувствовал, как ярость, до этого момента сдерживаемая, прорвалась наружу: — А ты думаешь, что, если останешься, они тебя полюбят больше? Регулус вздрогнул, будто получил пощёчину и прикрыл рот рукой. Дверь закрылась — бесшумно и плотно. Сириус остался один. Атлас на столе медленно перелистнул страницу, скрывая переулки, в которых так легко потеряться. Сам виноват, Реджи — подумал Сириус. — Не надо было говорить их голосом.

***

Регулус вышел из библиотеки. Его шаг был мягкий, бесшумный, именно такой, какой требовался. Ему нельзя было позволить себе быть «просто мальчиком». Свернув в узкий коридор, ведущий к малой галерее, Регулус остановился. Только здесь, в тени гобеленов, он позволил себе прислониться спиной к холодной стене. Сердце колотилось в горле. Это было унизительно — чувствовать себя так, словно его только что вызвали на допрос в кабинет директора. Как тогда, на первом курсе, когда он стоял в Большом зале и молил шляпу не совершать ошибки. Он посмотрел на свои руки: кончики пальцев мелко дрожали. Зачем он вообще спросил? Зачем я позволил Сириусу затащить себя на эту территорию? Сириус всегда вел разговор так, будто все вокруг — его личные игрушки, включая младшего брата. «Ты бы пошёл со мной?» — это не было предложением. Это было требованием вернуться в детство, в то время, когда они были одни против всего мира. Но Регулус больше не хотел быть чьим-то воспоминанием. Он хотел быть тем, кто может стоять в этом доме с прямой спиной, не оглядываясь на старшего брата. Он машинально потянул за манжет. Ткань лежала идеально, серебряная запонка блестела в тусклом свете, но он не мог перестать цепляться за неё, будто этот металл был единственной точкой опоры в коридоре, который вдруг стал слишком тесным. «Нет». Одно короткое слово. Оно вышло из него твердым, холодным, но внутри словно образовалась воронка. Он чувствовал, как после этого звука в груди стало пусто. Сириус рассмеялся. Естественно. Его брат всегда использовал смех как щит и как оружие — превращал боль в фарс, а нежность в насмешку. Он всегда умел сделать так, что мир прощал ему всё — просто потому, что его жестокость была такой яркой, такой «красивой». Регулус ненавидел эту лёгкость. И ненавидел себя за то, что в глубине души он всё ещё искал одобрения в этих диких глазах. Рядом, в тяжёлой раме, притаился портрет прабабки. Она притворялась спящей, но тонкая полоска света между веками выдавала её. — Что? — шепнул Регулус, не выдержав. Портрет приоткрыл глаз — мутный, пристальный. — Ничего, дитя, — проскрипела она. — Просто наблюдаю. — Тогда спите дальше, — отрезал Регулус. Старуха выдавила улыбку — кривую, лишённую даже тени тепла. После смерти от Блэков оставались только убеждения, рамы и вечность, и эта вечность выжигала в них остатки человеческого. — Старший брат всегда должен быть шумным, — заметила она, глядя куда-то сквозь Регулуса. — А младший должен слушать родителей. Таков порядок хороших семей. Регулус почувствовал, как к горлу подступил жар. — Сириус не шум… он просто… он ещё не… он не шум! — выпалил он, сам удивляясь своей защитной реакции. Старуха лишь приподняла бровь, и этот жест был настолько пренебрежительным, что Регулус резко отвернулся, чувствуя себя глупо. Идиот, — насмешливо отозвался в его голове голос брата. Внизу, в глубине дома, послышался голос Кричера — эльф что-то ворчал, расставляя приборы. Мимо по коридору проплыла салфетка, свёрнутая в идеальный треугольник; она на секунду замерла в воздухе, словно оценивая вид Регулуса, и, одобрительно хмыкнув, опустилась на столик. Он снова посмотрел на дверь библиотеки. За ней остался Сириус — злой, растрепанный, тот самый Сириус, который «Реджи» произносил как должность. Регулус сделал шаг к двери. Но тут же остановился, заставив себя окаменеть. Нет. Он уже ответил. Если он вернётся, Сириус снова решит, что победил, что это была просто очередная детская ссора. Он превратит всё в шутку, в драку, в беготню по коридорам… Но больше не было «раньше». Регулус с силой одёрнул рукав — в третий раз, уже с раздражением к самому себе. Он расправил плечи, придал лицу ту самую холодную, спокойную маску, которую требовал статус наследника, и зашагал к своей комнате. Перед приёмом нужно выглядеть безупречно. Если не для себя, то хотя бы для тех, кто будет смотреть на него сегодня вечером и, может быть, не увидит в нём просто младшего.

***

В комнате Сириуса было по-прежнему уютно и тепло: камин, подогреваемый магией дома, упорно игнорировал попытки хозяина создать вокруг себя атмосферу разрухи и страдания. На заправленной кровати белела рубашка, которую он утром с раздражением отшвырнул в сторону. Рядом, словно напоминание о неизбежном, застыли три чехла от мантий: чёрная, тёмно-синяя, серебристая. На каждой — крошечная, вышитая нитями цвета старого золота бирка с гербом Блэков. Сириус захлопнул дверь и с силой провернул ключ. Наложил заглушающее, хотя знал: стены этого дома слышат не звуки, а намерения. Он опустился на ковер, подтянув колени к подбородку. Так же, как в детстве, когда они с Регулусом строили крепости из тяжёлых бархатных подушек, а Кричер ворчал, что молодые хозяева ведут себя как «маггловские щенки». Тогда Регулус, худенький и большеглазый, ловил каждое его слово. Стоило Сириусу шепнуть, что под ковром притаился тролль, как Реджи, бледнея, осторожно обходил ковер стороной, стараясь не касаться бахромы. — Ну что, отлично, — вслух бросил он пустоте. — Все маленькие недоноски внезапно стали личностями! Плакаты на стенах молчали. Маггловская девушка на снимке улыбалась с той вызывающей беззаботностью. Сириус рывком поднялся и выдвинул ящик стола. Среди вороха перьев и свитков лежала записка от Ремуса: аккуратные, раздражающе правильные буквы. «Верни книгу, Блэк». Снизу, по привычке, Джеймс размашисто приписал: «Не возвращай, так смешнее!», а Питер оставил нелепую кляксу. Лунатик бы сказал, что я драматизирую. Потом молча налил бы чаю — без сахара, он знает… и просто сидел бы рядом. И слушал и все равно сказал, что я драматизирую. Он подошёл к чехлам и с досадой расстегнул молнию. Чёрная мантия. Ткань — плотная, тяжёлая, с едва заметным узором созвездий, вытканным по подолу. Работа тончайшая. Она была безупречна. Она была его. Сириус накинул её на плечи и посмотрел в зеркало. Отражение ответило ему холодным блеском серебряных застёжек. Острые скулы, тёмная волна волос, глаза, ставшие ярче на фоне чёрного бархата… Он выглядел именно так, как требовалось. Он выглядел великолепно. — Проклятие, — прошипел он и сорвал мантию, швырнув её на кровать.

***

Вечер подступал быстро. Внизу клавесин сам начал свою партию. Серебряные ноты, казалось, просачивались сквозь щели в дверях. Сириус представил картину: гости, парадные мантии, мать, сохраняющая идеальную осанку; отец, чей покой выглядит как приговор; Регулус, который станет идеальным наследником, потому что так проще. Не буду стоять как мебель. Сделаю какую-нибудь пакость, — решил он. Он достал палочку и, чуть помедлив, навел её на верхний угол плаката с мотоциклом. «Permanent Sticking». Плакат вздрогнул и намертво врос в стену. То же произошло и с другими плакатами. Выйдя в коридор, он направился прямиком к родовому гобелену. Золотые нити переплетались, создавая карту судеб. Sirius Orion Black. Его имя было тёплым на ощупь, дом узнавал его. Рядом — Regulus Arcturus Black. И чуть дальше — дыра. Обожжённая ткань, шрам, который кричал о своём присутствии громче любого имени. — Не советую. Голос отца застал его врасплох. Орион стоял в тени, и в его присутствии коридор словно сжался. — Почему? — вызывающе спросил Сириус. — Это заразно? Орион подошёл ближе. Он был выше, но уже не казался недосягаемым великаном. — Потому что ты делаешь это не из убеждения, — сухо сказал отец. — А чтобы доказать свою значимость. Ты требуешь свидетелей для собственного бунта. Сириус почувствовал, как внутри закипает ярость. — Вы ведь мастер по тому, чтобы не видеть. Орион посмотрел на него без гнева — с отстранённой жалостью, которая била больнее любой оплеухи. «Мальчишка», подумал он. «Слишком много огня, слишком мало выдержки. Копия Вальбурги». — Ты переоцениваешь значение своего протеста. — А вы недооцениваете, насколько мне плевать на ваш «чистокровный» маскарад. — Нет, — отец сделал шаг к нему, — я прекрасно это понимаю. Именно поэтому ты не устроишь сцен. Ты будешь вести себя разумно. — Или? — вызов в голосе Сириуса был почти детским. — Или выставишь себя в дурном свете. Сириус рассмеялся, резко и сухо. — У нас в доме даже угрозы подают к чаю с серебряной ложкой? Орион отвёл взгляд, его плечи на миг опустились под грузом невидимой ноши. — Ты умнее, чем хочешь казаться, — тихо сказал он. И, помолчав, добавил: — Не заставляй мать жалеть, что ты наш сын, пока в доме гости. — Передайте матери, что её аппетит в безопасности, — отрезал Сириус и зашагал прочь, не оглядываясь. Лишь в конце коридора он обернулся — Орион стоял у гобелена и смотрел не на дыру от Андромеды, а на его, Сириуса, имя.

***

Сириус поднялся на второй этаж, стараясь ступать громко, как гиппогриф. На пороге он невольно остановился. Дверь в комнату Регулуса была приоткрыта, и оттуда, из тёплого оранжевого света лампы, веяло чем-то до боли знакомым. Регулус сидел за столом, ссутулившись над раскрытой книгой. Вернее, альбомом. Сириус сделал беззвучный шаг ближе, прищурившись. С его ракурса было отлично видно страницу: чёрные, плотные листы пергамента, на которые с маниакальной аккуратностью были наклеены вырезки из «Ежедневного пророка». Чёрные колдографии с пляшущим в небе зеленым светом. Статьи о «восстановлении естественного порядка». Регулус не просто читал — он благоговейно разглаживал край газетной вырезки подушечками пальцев. В его комнате не было нелепых плакатов с маггловскими актрисами — его идолы носили маски и прятались в ящике стола. Регулус вздрогнул, почувствовав чужой взгляд, и захлопнул альбом так резко, что лязгнула серебряная застёжка. Он поднял голову. Секунду они смотрели друг на друга через узкий, тёмный коридор. — Любуешься своим карманным диктатором, Реджи? Обменяетесь потом с Беллой карточками? — слова сорвались с губ Сириуса прежде, чем он успел их взвесить. — Чего тебе надо? — голос Регулуса прозвучал сухо, но в нём проскользнула паника, которую он тут же подавил. Сириус стоял, ухватившись за дверной косяк. На языке вертелись тысячи слов: ты правда не пошёл бы?; ты ведь помнишь, как мы поджигали пергаменты за этой самой дверью?; ты всё ещё мой брат, даже если фанатеешь по монстру? Вместо этого с губ слетело: — Запонки кривые. Регулус бросил взгляд на кровать. Там лежала парадная мантия. Тёмная, идеально выглаженная, она казалась почти крошечной по сравнению с тем, как быстро вытянулся сам Сириус. Рядом, на подушке, тускло поблескивали серебряные запонки. — Они лежат идеально ровно. — Значит, это комната кривая. Однобокая какая-то. Регулус медленно перевёл взгляд обратно на брата. — Иди переодеваться. Время вышло. — Не командуй мной, Реджи, — Сириус шагнул ближе, его тон стал вызывающим. Младший Блэк на секунду прикрыл глаза, словно пытаясь отгородиться от всего мира, включая старшего. — Тогда не стой в дверях, как заблудившийся призрак. Это нервирует. — Призраки в этом доме воспитанние, — усмехнулся Сириус, опираясь на плечо о дверной проём. — Не все, — парировал Регулус. В его голосе проскользнула тень той самой насмешки, которая когда-то была их общим секретом. Это было почти шуткой. Внизу внезапно хлопнул камин. Затем другой. Дом на площади Гриммо, 12, начал принимать гостей. Регулус резко выпрямился. — Прибыли. Сириус почувствовал, как внутри всё сжалось. Он хотел бы развернуться и уйти в окно. Но он лишь кивнул — сам не понимая, кому: себе или брату — и молча двинулся к своей комнате. Дверь закрылась за ним тихо, без щелчка. В комнате стоял тяжёлый запах каминной сажи и сладковатый, приторный флёр лавандового заклинания, которым Токки щедро сдобрил ту самую «приличную» рубашку. Чёрная парадная мантия лежала на кровати. Сириус с досадой скинул её на пол, но тут же, повинуясь какому-то внутреннему сопротивлению, поднял. Ткань была слишком хороша, чтобы пачкаться, а он… он всё ещё был Блэком, как бы сильно ни хотел перестать им быть. Подошёл к зеркалу и стал переодеваться. Когда он накинул чёрную мантию, отражение изменилось. Лицо стало строже, скулы — резче, а в глазах поселилась та самая фамильная холодность, которую он так яростно ненавидел. В зеркале на него смотрел Наследник Блэков. И этот Наследник был готов к выходу. Почти.