Не молчи.

Джиа знала звук этого звонка наизусть. Два коротких нажатия, пауза, ещё одно — будто человек на пороге сомневался, не слишком ли поздно, но всё равно решался. Сколько Джиа помнила Ким Сынмина, столько он так и звонил. Других людей у её двери не существовало; этот ритм она бы узнала из тысячи. На экране Нетфликса висела пауза. Шла третья серия «Супер чудаков». Джиа поставила пульт на подлокотник дивана, и уже у двери, кладя ладонь на замок, поймала себя на привычном движении — провела рукой по волосам, словно это имело значение. Словно он замечал. — Дай угадаю, — сказала она, едва распахнув дверь. — Нари. Сынмин стоял на площадке в расстёгнутой куртке, с растрёпанными после ветра волосами и с тем самым выражением лица, от которого у неё каждый раз что-то обрывалось внутри. Уже взрослый Сынмин — а улыбается всё так же, как в детстве, когда выигрывал у неё в догонялки во дворе. — Как ты это делаешь? — он прошёл мимо неё в квартиру, на ходу скидывая куртку на спинку стула, который давно негласно считался «его». — Я даже слова не сказал. — Тебе и не надо. У тебя на лице написано. Чай или сразу к делу? — И то, и другое. Он упал на диван, поджал под себя одну ногу и развернулся к ней всем телом — так, как делал всегда, когда собирался рассказывать что-то важное. Покосился на телевизор. — О, что смотришь? — Супер чудаки. Джиа ушла на кухню, поставила чайник и достала с полки две кружки. Свою — белую,. И его — большую синюю, с дурацкой надписью «Не разговаривайте со мной, пока я не выпью кофе», которую он сам когда-то здесь оставил и так и не забрал. С тех пор синяя кружка просто жила у неё, как и многое другое: его футболка в её шкафу, его зубная щётка в стаканчике у раковины, его запасные тапочки за дверью. — Мы ходили в тот ресторанчик у Хангана, — начал он из комнаты. — Помнишь, я тебе говорил? С верандой. И, Джиа, я, кажется, пропал. Она смеялась над моими шутками. Над моими дурацкими шутками, представляешь? — Представляю, — отозвалась она, заливая пакетики кипятком. — Над твоими шутками смеялась я ещё в начальной школе. Я в курсе, какой это подвиг. Он засмеялся, и этот звук прокатился по всей маленькой квартире, заполнив её до краёв. Джиа стояла спиной к комнате, смотрела на поднимающийся над чашками пар и улыбалась — по-настоящему, потому что была рада ему. И одновременно где-то под рёбрами привычно тянуло. Это началось не вчера. Она даже не смогла бы назвать день, когда дружба внутри неё незаметно переросла во что-то, чему она долго отказывалась давать имя. Может, в то лето после первого курса, когда он сидел у неё на этом самом диване с банкой соджу, болтая что-то про несданный экзамен, и его колено случайно прижалось к её колену, и не отодвинулось. Может, раньше. Может, всегда. Беда была в том, что Сынмин этого не знал. И, судя по тому, с каким лицом он сейчас рассказывал про Нари, знать не собирался. — А потом она сказала, что ей нравится, как я говорю о людях, — продолжал он, когда Джиа вернулась с кружками и села рядом, подобрав ноги. — Будто я их вижу. — Это значит, что у неё хороший вкус, — сказала Джиа и протянула ему синюю кружку. — Держи. Осторожно, горячо. Их пальцы соприкоснулись на секунду, и она убрала руку первой — слишком быстро, чтобы это выглядело естественно, но он, конечно, ничего не заметил. Он никогда не замечал. Это была одновременно её защита и её проклятие: для Сынмина она была настолько своей, настолько частью пейзажа его жизни, что он не видел в ней женщину, на которую можно смотреть так, как он смотрел сейчас, рассказывая о Нари. — Ты сегодня тихая, — вдруг сказал он. — Всё нормально? И вот это было хуже всего. Что он замечал её настроение, её усталость, тень под глазами после плохой ночи — всё, кроме главного. — Устала просто, — она пожала плечами. — Что было после ресторана? Он рассказал. Подробно, тепло, размахивая руками, забыв про остывающий чай. Рассказывал, что они потом гуляли вдоль реки, что Нари мёрзла, и он отдал ей свою куртку, и шёл рядом в одном свитере, а потом она рассмеялась и сказала, что он самый старомодный мальчик из тех, что она встречала. А Джиа слушала. Смотрела, как загораются его глаза, запоминала морщинки в их уголках, кивала в нужных местах и задавала правильные вопросы. Потому что если она не могла быть той, о ком он рассказывает, она хотя бы будет той, кому он рассказывает. На это место никто, кроме неё, не претендовал. И она держалась за него обеими руками. Когда он наконец ушёл — уже за полночь, всё с той же дурацкой счастливой улыбкой, — Джиа закрыла за ним дверь, прислонилась к ней спиной. — Идиотка, — сказала она вслух, самой себе. А потом вымыла обе кружки, поставила синюю на полку — на её обычное место, рядом со своей, — и пошла спать. Нари Джиа впервые увидела через несколько недель. Сынмин позвал их обеих на ужин — «вы обязательно должны познакомиться, вы же два самых важных человека в моей жизни», сказал он по телефону. Джиа потом долго смотрела на погасший экран, прежде чем согласиться. Она знала, что согласится. Отказ потребовал бы объяснений, а объяснений у неё не было — таких, которые она готова была произнести вслух. Они встретились в маленьком итальянском ресторанчике в Самчондоне — низкие потолки, свечи на столах, открытая кухня, откуда доносился запах базилика. Нари оказалась красивой. Не той броской красотой, которую легко не любить, а тихой, спокойной — длинные тёмные волосы, мягкая линия плеч, внимательные глаза, которые смотрели на собеседника так, будто он единственный человек в комнате. Она пожала Джиа руку обеими ладонями и сказала, что слышала о ней так много, что чувствует себя так, будто они уже знакомы. — Сынмин про вас постоянно рассказывает, — сказала Нари, когда они сели за стол. — Я уже начала ревновать. Она засмеялась, давая понять, что это шутка. Сынмин засмеялся тоже, чуть смущённо. А Джиа улыбнулась и сказала: — Сколько помню, всё время рядом. Что с нами поделать. Все засмеялись. Вечер покатился дальше. И он был хорошим, этот вечер. Вот что было самым невыносимым. Нари была умной, тёплой, с тем же тихим чувством юмора, что и у Сынмина. Она расспрашивала Джиа о работе — Джиа работала редактором в небольшом издательстве — и слушала внимательно, без той вежливой полуулыбки, с которой слушают «второстепенных» людей в чужой жизни. Когда принесли пасту, Нари без спросу подвинула Сынмину свой кусок брускетты — потому что он любил брускетту, и она это уже знала. От этой бытовой нежности у Джиа першило в горле. Они смотрелись правильно, эти двое. Они смотрелись так, как смотрятся люди, у которых впереди общая жизнь. — Тебе она понравилась? — спросил Сынмин позже, когда провожал Джиа до остановки. Нари уехала на такси — у неё с утра была встреча, — и они снова остались вдвоём, как всегда, как тысячу раз до этого. — Очень, — честно сказала Джиа. И это была правда, и от этой правды было только хуже. — Она замечательная, Мин. Держись за неё. Он остановился у самой остановки, под жёлтым фонарём. Посмотрел на неё — долго, странно, так, что на секунду у неё перехватило дыхание и подумалось абсурдное: вот сейчас. Сейчас он что-то скажет, и всё изменится. — Знаешь, — медленно произнёс он, — мне почему-то очень важно, чтобы вы поладили. Вот прямо очень. Не знаю, почему. — Поладим, — сказала Джиа. Они стояли молча. Ветер с реки трепал ему чёлку. На остановке кроме них никого не было, мимо проезжали редкие машины. Джиа смотрела на табло: её автобус — через семь минут. Семь минут оказалось очень много, когда не знаешь, что ещё сказать. — Холодно, — наконец сказала она, чтобы хоть что-то. — Возьми мою куртку. — Не глупи, я в автобус сейчас. — Возьми. Он начал стаскивать куртку прямо там, на пустой остановке. Джиа засмеялась, остановила его за рукав. — Не надо. У тебя есть кому отдавать куртки. Это вышло резче, чем она хотела. Он замер. Она тут же добавила: — Я шучу. Жду автобус, пять минут осталось. Он не настаивал. Засунул руки в карманы. Подошёл её автобус — наконец-то, — она махнула ему и зашла в салон. Села у окна и не обернулась. Знала, что он стоит на остановке и машет, — он всегда стоял, пока автобус не скрывался за поворотом. Она просто смотрела прямо перед собой и считала фонари, чтобы не думать ни о чём. Дома она достала телефон и долго смотрела на их с Сынмином фотографию — старую, ещё школьную, где они оба нелепые, в форме, он обнимает её за плечи и корчит рожу в камеру. И написала ему: «Спокойной ночи. Нари правда классная. Я рада за тебя.» Он ответил почти сразу: «Спасибо, что пришла. Ты лучшая. Что бы я без тебя делал.» Джиа посмотрела на эти слова. «Что бы я без тебя делал.» Он бросал эту фразу легко, не вкладывая в неё ничего, кроме привычной благодарности. А она читала её и перечитывала, как будто в ней мог обнаружиться второй смысл, спрятанный между строк. Его там не было. Она это знала. И всё равно перечитала ещё раз, прежде чем положить телефон экраном вниз на тумбочку.