Не молчи.

Иногда Джиа пыталась вспомнить, когда это началось. Не для того, чтобы что-то изменить — менять было уже нечего, — а просто чтобы понять, как она оказалась в этой точке. Её мать и мать Сынмина дружили с тех времён, когда дети ещё не умели держать ложку. Их родители купили квартиры на одной площадке в районе Иль­сан — четвёртый этаж, дверь напротив двери, общий коврик у лифта. Мама Сынмина первая принесла в новый дом банчхан — баночки с кимчи, с ростками сои, с обжаренной анчоусной мелочью, — потому что у мамы Джиа в первый день не было даже плиты, только коробки. С этого банчхана всё и началось. Через неделю они уже сидели на кухне у Джиа без обуви, поджав ноги под себя, и обсуждали детский сад. Сынмин и Джиа росли как будто на двух квартирах сразу. Если у Джиа дома была репетиция её матери по фортепиано — а мама работала концертмейстером, и репетировала громко, — Джиа просто переходила через лестничную клетку и делала уроки на полу у Сынмина. Если у Сынмина варилось пэккосан — мать сворачивала ту самую жирную, тяжёлую, незабываемую тушёную свинину, — Джиа ужинала у них и потом не могла встать. У них была общая тайна: техническое окно на лестнице, через которое можно было выбраться на плоскую крышу. Если бы их матери узнали, обоим бы досталось. Они вылезали туда летними вечерами, садились свесив ноги, и Сынмин рассказывал, какие у него планы на жизнь — стать ветеринаром, объехать пол-Кореи на велосипеде, выучить итальянский. План менялся каждое лето. Менялся всегда. В старшей школе он научил её крутить педали. Они ездили вдвоём вдоль реки, и он всё оглядывался — не отстала ли. Она ни разу не отставала. Просто крутила педали изо всех сил, чтобы не отстать. Первый поцелуй случился у него — не у неё. Девочку звали Минчжи, и Сынмин рассказывал о ней Джиа на их крыше, и Джиа смеялась и говорила: «Ну ты даёшь, романтик», и впервые в жизни почувствовала, как что-то внутри неё сжалось так, что стало трудно дышать. Она тогда подумала: показалось. Я просто за него рада. Я просто немного устала. На выпускном он танцевал с ней последний медленный танец — потому что больше было не с кем, сказал он, смеясь, и потащил её в круг. Она положила руки ему на плечи. Они кружились под какую-то старую песню, которую она потом так и не смогла найти, как ни искала. Она смотрела в его лицо и думала: «Только бы он сейчас не догадался». Он не догадался. Он спросил, не хочет ли она ещё пунша. В университете они оказались в одном городе, но в разных вузах. Сынмин снимал комнату в десяти минутах ходьбы. Он приходил к ней есть, потому что сам не готовил — единственное, что он умел уверенно, был рамён с двумя видами специй, который к третьему курсу ей уже снился. Она приходила к нему, когда у неё ломался ноутбук — он чинил всё подряд из принципа. Потом случилась его первая серьёзная девушка. Звали Сэйон. Они встречались полгода, и всё это время Джиа улыбалась через стиснутые зубы и говорила правильные вещи. Когда они расстались, Сынмин пришёл к ней с бутылкой соджу и сидел до утра, и в какой-то момент уснул у неё на плече. Она сидела не шевелясь, чтобы не разбудить, чувствуя его дыхание у себя на ключице, и думала: «Вот сейчас я скажу. Когда он проснётся.» Он проснулся, потёр глаза, поблагодарил её и ушёл. А она не смогла. Потом она встречалась с парнем по имени Тэун. Умным, добрым, не похожим на Сынмина — она специально выбирала не похожего. Они встречались восемь месяцев. Тэун расстался с ней первый. Сказал: «Джиа, я не дурак. Я вижу, что ты со мной, но как будто наполовину. А вторая твоя половина где-то ещё. Я хочу быть с человеком, который весь со мной.» Странно было то, как мало изменилось внешне с появлением Нари. Сынмин по-прежнему приходил. Не каждый день, как раньше, — теперь чаще пару раз в неделю, — но приходил с той же лёгкостью, плюхался на тот же диван, открывал тот же холодильник без спроса. Он по-прежнему писал ей в любое время дня и ночи. Скидывал смешные ролики. Спрашивал, какой свитер ему лучше надеть на собеседование. Жаловался на начальника, на пробки, на то, что в кафе у них на работе перестали привозить нормальную выпечку. Изменилось другое. Изменилось то, что Джиа теперь видела со стороны. Раньше она просто жила своей жизнью, в которую Сынмин был вплетён как воздух — без рефлексии. Теперь, после Нари, она стала смотреть на эту вплетённость глазами наблюдателя. И ей становилось неловко. На её кухонной полке стояли две кружки. Её белая, с трещинкой, и его синяя. Он принёс её сюда давно — большую, тяжёлую, с дурацкой надписью про кофе. Принёс и оставил. Она вымыла и поставила на полку. С тех пор синяя кружка жила у неё. У него дома была своя кофеварка и десять других кружек, эта ему не была нужна. Она просто… была. Как и его зубная щётка в стакане у её раковины — он держал у неё запасную, потому что иногда оставался на ночь, когда поздно засиживались за фильмом и было лень ехать через весь город. Как и его футболка в её шкафу — он однажды переоделся у неё после спортзала и забыл, и потом так и не забрал. Как и кодовый замок на её двери, на котором были забиты обе их даты рождения — отдельно её, отдельно его — потому что Джиа в какой-то момент не выдержала, что он каждый раз звонит, и сказала: «Запомни уже код, пожалуйста». Раньше Джиа на это не обращала внимания. Это были просто вещи. Сейчас она открывала шкаф, видела его футболку, и у неё что-то сжималось. Это было слишком. Это выглядело так, как будто у них общий быт. У них и был общий быт — без всякой романтики, без права на близость, просто привычка двух людей, которые слишком давно знают друг друга. Однажды вечером она достала его футболку из шкафа, аккуратно сложила и положила в пакет. И зубную щётку положила. И две его книги, которые он оставлял здесь почитать. И ещё несколько мелочей. Когда он пришёл в следующий раз, она протянула ему пакет. — Что это? — спросил он. — Твоё. Он заглянул внутрь. — Зачем? — спросил он наконец. — Просто… — она замялась. — Ты теперь с Нари. Мне кажется, странно, что у меня твоя зубная щётка. Понимаешь? Он смотрел на неё так, будто не понимал ни слова. — Странно для кого? — спросил он. — Для Нари? — Для всех. — Нари знает, что мы дружим с детства. Я ей всё рассказал. Она нормальная. Она не из тех, кто будет переживать из-за зубной щётки. — Я знаю, что она нормальная. — Джиа сжала пакет крепче. — Дело не в Нари. Дело во мне. Я… не хочу, чтобы было так. Не хочу, чтобы у меня тут лежали твои вещи, как будто… ну, как будто. Возьми, пожалуйста. Он медленно взял пакет. Поставил его на пол. Сел на диван. — Джиа. — Что? — Ты на меня сердишься? — Нет. — Точно? — Точно. Я просто… просто давай так. Он кивнул, но смотрел растерянно. И, что было хуже всего, не уходил. Сидел и смотрел на этот пакет, как будто тот был обвинением. А синюю кружку она забыла отдать. Не нарочно — забыла.