Снежная страна. Безумство юных.

***

Pov. Зуко Когда Снеж и Игнат заявились ко мне вечером, я сразу понял: покоя сегодня не будет. Вообще-то вечер начинался прекрасно. Я лежал на шкафу, передо мной стояла тарелка с вафлями, рядом лежала колбаса, жизнь была хороша, мир был прекрасен. Николаус находился достаточно далеко, чтобы не создавать проблем, словом, идеальная обстановка для отдыха. И тут появляются эти двое, причём лица у обоих такие задумчивые, будто они собрались не семейные байки слушать, а государственный переворот планировать. Я сразу насторожился. Опыт, мать его! Триста лет жизни рядом с этой семейкой кого угодно научат осторожности. -- Зуко, -- начал Снеж. -- Нет. -- Но ты даже не знаешь, о чем мы хотим поговорить! -- Не важно. Нет и все тут. -- Мы принесли колбасу, сырокопченую. Много. Я замолчал, это был серьёзный аргумент, очень серьёзный. Я бы даже сказал, почти неопровержимый. -- Показывайте. Игнат молча положил на стол здоровенную палку копчёной колбасы. И тут я прослезился. Есть вещи сильнее дружбы, сильнее любви, сильнее семейных уз. Колбаса -- с ней и жить-то не так страшно. -- Спрашивайте, -- вздохнув, сказал я. -- Нас интересует история знакомства моих родителей, -- без тени стеснения заявил Снеж. Я застонал, громко, трагично, от души. -- Опять? -- Что значит опять? -- Это значит, что каждые лет двадцать кто-нибудь обязательно начинает копаться в этой истории. -- Потому что она интересная. -- Нет. Она идиотская, совершенно идиотская. Твои Снеж мать и отец — два крайне талантливых человека, которые умудрились потратить уйму времени на то, чтобы усложнить друг другу жизнь. -- Папа рассказал свою версию. -- О, боги... Я даже глаза прикрыл. -- И сколько процентов правды там было? -- Ну... -- Десять? -- Может быть, с натяжкой, наверное, да. -- Щедро. Я спрыгнул со шкафа, уселся на спинку кресла и задумчиво посмотрел в окно. За стеклом медленно падал снег, где-то вдалеке светились окна дома, а память вдруг сама собой потащила меня на несколько столетий назад, в ту самую Академию, тот самый двор, в день когда всё началось. -- Ваш отец любит рассказывать о себе так, будто он был романтичным мальчиком, не верьте, никогда. Ваш отец был проблемой, большой, ходячей, очень красивой проблемой. Когда он приехал в Академию, ему было четырнадцать, высокий уже, плечистый, удивительно красивый для своего возраста. Темные волосы, синие глаза, такой мальчишка, на которого девчонки начинают заглядываться ещё до того, как он успевает открыть рот. А потом он открывал рот, и всё впечатление мгновенно портилось. Он приехал из монастыря Святого Иезиса. Если вы думаете, что монастырь — это тишина, молитвы и добрые старцы, то вы очень плохо знаете монастыри, особенно те, куда отправляют неудобных детей, особенно тех детей, которых нужно сломать, но которые, черт возьми, ломаться категорически не желают. Николаус был именно таким. Его пытались переделать годами, научить послушанию, смирению, покорности, сделать удобным. И знаете, каким был результат? Равным абсолютному нулю. Они вырастили не послушного мальчика, они вырастили волка, очень злого волка, который больше всего на свете ненавидел поводки. В первый день в Академии директор торжественно произнёс речь, долгую, очень долгую, настолько долгую, что даже я чуть не уснул. В конце он важно спросил: -- Есть вопросы? Весь зал молчал, а твой отец поднял руку, один единственный из всех. -- Да ты хотел что-то спросить, отрок? -- А отсюда точно сбежать нельзя? -- спокойно поинтересовался он. Тишина была такая, что можно было услышать падение снежинки. Через три часа он уже сидел в карцере. -- За что? -- Проще спросить, за что не сидел. Сначала подрался, потом снова подрался, потом ещё раз. Устроил пожар, случайно, хотя насчёт случайно я не уверен до сих пор. Потом украл ключи от башни алхимиков и выпустил оттуда мантикору, сам же помогал её ловить, получил награду за помощь, и сел в карцер, когда выяснилось, что именно он её выпустил. Преподаватели его ненавидели, студенты обожали, девушки сходили с ума, а парни мечтали придушить. Обычная жизнь Николауса Винтера, наследника Темного дома. Но самое страшное было не это, самое страшное началось в сентябре, в обычный солнечный день, когда он впервые увидел Марту. Она шла через двор Академии в окружении друзей, смеялась, что-то рассказывала, размахивала руками. Черноволосая, красивая, яркая. Такая, что даже воздух вокруг неё казался немного теплее. И тут Ник её увидел. Я сидел у него на плече в тот момент, поэтому всё наблюдал в первом ряду. Он замер, смотрит, молчит и опять смотрит. Я жду, потом наконец наконец спрашиваю: -- Умер? -- Нет. -- Тогда что? -- Зуко, она красивая, -- выдал он. -- Поздравляю с открытием, в Академии ещё человек триста это заметили. -- Я женюсь. Я тяжело вздохнул. -- Ты даже имени её не знаешь. -- Узнаю. -- Ты с ней ни разу не разговаривал. -- Поговорю. -- Она старше тебя. -- Молодость -- это недостаток, который очень быстро проходит. Вот именно тогда я понял, мы все обречены, потому что если Николаус что-то решил... Всё, пиши пропало, легче землетрясение остановить. Самое забавное, что тогда он действительно был влюблён не в девушку, не в красоту, не в романтику, нет. Он был влюблён в ощущение жизни, которое от нее исходило. Марта смеялась, громко, свободно, без страха, она спорила с преподавателями, ругалась, мечтала. Жила так, словно весь мир принадлежал ей, и для мальчишки, выросшего среди каменных стен, наказаний и запретов, это выглядело настоящим чудом. Она была всем тем, чем он никогда не был -- свободной, раскрепощенной; и именно поэтому он потянулся к ней, как подсолнух к солнцу, хотя сам бы скорее умер, чем признался в этом. Конечно, знакомство прошло ужасно, как и всё в жизни вашего отца. Он увидел её на лестнице, решил подойти, споткнулся, упал, снёс кадку с цветами, перепугал кота ректора, разбил окно и только после этого сумел сказать: -- Привет. Марта смотрела на него секунд десять, потом спросила: -- Ты всегда такой? -- Нет, -- честно ответил он. -- Правда? -- Сегодня я старался выглядеть приличным мальчиком, -- прямо заявил он. Она расхохоталась и всё, в этот момент ваша мать совершила роковую ошибку: она решила, что этот идиот ей нравится. Не как мужчина, упаси боги, педофилией она никогда не страдала, он понравился ей как человек, а потом она начала с ним дружить, именно это её и погубило. Потому что ваш отец привязывается намертво, потому что, если он впускает кого-то в сердце — это навсегда, без вариантов, без права на возврат, поэтому, когда спустя много лет он встретил её снова, после Агнессы, скандалов, ошибок и всей той боли, которую он испытал, у него не было ни единого шанса. Он проиграл в тот самый день, на лестнице Академии, когда услышал её смех, просто понял это гораздо позже. Я замолчал. Снеж сидел задумчивый, Игнат тоже, а потом Снеж неожиданно улыбнулся, очень похоже на Ника, даже слишком. -- Знаешь, Зуко... -- Что? -- Кажется, папа влюбился ещё сильнее, чем рассказывал. Я хмыкнул, отломил кусок колбасы и философски заметил: -- Сынок, если бы твой отец тогда мог, он бы уже через неделю построил храм имени Марты Свенсен, и, что самое страшное: нашлись бы люди, которые начали бы туда ходить. Я замер с куском колбасы у самого рта, медленно опустил лапку и посмотрел на Снежа с Игнатом с таким глубоким укором, на какой способны только белки с трёхсотлетним стажем. -- Ладно, каюсь, это я погорячился, -- буркнул я, откусывая кусок.-- Но папаша ваш чистокровный, отмороженный на всю голову снежный дух. Из тех самых, от которых зимой зубы стучат, даже если ты сидишь у камина. Но в шестнадцать лет этот великий повелитель бурь и буранов превратился в обычный замерзший сугроб с гормонами. Причём сугроб на удивление упрямый. Так вот, до шестнадцати лет этот ледяной принц из монастыря ещё хоть как-то шифровался под адекватного друга. Ну, как адекватного… Если не считать того, что он таскал Марте редкие алхимические ингредиенты, которые воровал из запертых складов, и готов был заморозить до состояния сосульки любого, кто смотрел на неё дольше двух секунд. Но в шестнадцать лет у Николауса в голове окончательно что-то переклинило. Он проснулся утром, посмотрел в зеркало на свою красивую, наглую физиономию и решил: пора. Время великих свершений пришло, Марта Свенсен должна осознать своё счастье, даже если для этого придётся превратить всю Академию в филиал вечной мерзлоты. План у него был надёжный, как швейцарские часы, и такой же идиотский, как весь его подростковый максимализм. Первым делом он решил доказать ей, что он уже не «тот забавный маленький мальчик-льдинка», а зрелый, опасный и невероятно загадочный мужчина. Для этого Ник не придумал ничего лучше, как начать курить трубку. Он где-то раздобыл жуткий, вонючий табак, уселся на перила парадной лестницы, как раз там, где Марта ходила на лекции по боевой магии, и принял, по его мнению, самую роковую позу в истории человечества. Я сидел на дереве неподалёку и молился, чтобы он просто не устроил локальный буран от усердия. Появляется Марта. Ник делает глубокую затяжку, прищуривает свои синие глаза, собирается сказать что-то невероятно глубокомысленное про тлен бытия и… начинает кашлять. Да так, что его согнуло пополам. А поскольку контролировать эмоции в шестнадцать лет снежные духи умеют примерно никак, от его кашля изо рта полетели не просто искры, а натуральные ледяные сосульки. Трубка вылетела, попала в капюшон деканской мантии и мгновенно там примёрзла, а сам Ник отчаянно заплевал инеем весь пол. Марта остановилась, похлопала его по спине, от чего с его плеч посыпался свежий снег, вздохнула и протянула ему мятную конфету: -- Винтер, успокойся, иди попей водички, а то весь коридор засыплешь, -- сказала она и спокойно ушла. Думаете, это его остановило? Ха! Николаус не умел отступать. Раз образ рокового мужчины не зашёл, он решил взять штурмом её сердце с помощью романтики. Но поскольку о романтике он знал только из монастырских хроник, методы у него были специфические, с лёгким северным колоритом. В один прекрасный день он решил спеть ей серенаду. Голоса у твоего отца, Снеж, в шестнадцать лет не было от слова «совсем» — у него как раз ломался бас, и звуки он издавал такие, будто на лесопилке заклинило пилу. Но это полбеды. Вместо гитары он притащил какой-то старинный струнный инструмент из музея древностей. И вот, полночь, общежитие старшекурсниц. Ник забирается на раскидистый дуб прямо напротив окна Марты, устраивается на ветке и начинает драть струны, завывая о своей вечной любви. От избытка чувств он включил свои способности на полную мощность: вокруг дерева закружился персональный хоровод из снежинок, а стёкла в окнах начали покрываться красивыми, но абсолютно непрозрачными морозными узорами. На третьей ноте проснулось всё крыло, потому что в комнатах резко похолодало градусов на десять. Из окна высунулась разъярённая староста в шерстяном платке и пообещала запустить в него кирпичом. Марта открыла окно последней, предварительно продышав дырочку в обледеневшем стекле. Она посмотрела на этого отмороженного Ромео, который к тому времени уже примёрз штанами к ветке и отчаянно пытался не свалиться, и громко шепнула: «Винтер, придурок, лезь сюда, пока ты нам всё отопление не вырубил!». В итоге вместо романтического свидания при луне Марта битый час отогревала его уши бытовой магией, материлась сквозь зубы и накладывала компрессы, пока Ник сидел с абсолютно счастливым видом, считая, что крепость пала. Но апогеем его шестнадцатилетнего ухаживания стала история с «рыцарским подвигом». Ник где-то услышал, что женщины любят защитников. Проблема была в том, что на Марту никто не нападал. Она сама могла разложить на атомы половину курса боевых магов, и защищать её требовалось разве что от самого Ника. Но Николауса это не смутило. Он подговорил троих первокурсников за пару золотых монет «напасть» на Марту в парке, чтобы он, весь в белом и сверкающем инее, выскочил из кустов и спас её. План был прекрасен, если бы не одно «но»: первокурсники отнеслись к заданию слишком серьёзно, нацепили маски и выскочили на Марту с криками. Твоя мать, Снеж, не стала ждать спасителя. Она на автомате выдала такое тройное заклинание огненного хлопка, что бедных наёмных злодеев разбросало по кустам. В этот момент из кустов с криком «Я спасу тебя!» вываливается Ник, пытается на ходу сотворить пафосную ледяную стену, но от волнения промахивается мимо цели. Земля под ногами мгновенно превращается в идеальный каток, сам же Ник на этом льду поскальзывается, делает изящное сальто и кубарем летит прямо под ноги Марте, сшибая по пути парковую скамейку. Марта стояла посреди этого побоища, вокруг неё таял свежевыпавший от испуга Ника снег, она посмотрела на стонущих первокурсников, потом на «рыцаря», который лежал в луже подтаявшего льда, и всё поняла. Она подошла, пнула его носком сапога по плечу и сказала: «Винтер, если ты ещё раз попытаешься устроить мне тут ледниковый период, я тебя лично в карцере запру. И ключ расплавлю». Я тогда сидел на ветке, отряхивал хвост от инея и думал: господи, дай мне сил пережить его шестнадцатилетие, потому что если этот снежный дух продолжит в том же духе, мы до семнадцати просто не доживём — нас либо казнят за порчу академического имущества, либо Марта прибьёт его из жалости. Но самое смешное, что даже с мокрым носом и в грязной мантии этот идиот умудрялся улыбаться так, словно только что заморозил для неё весь мир. И знаете, что самое странное? Это сработало. Не знаю, какая именно деталь Марту доконала — то ли примёрзшая к деканскому капюшону трубка, то ли её собственная комната, превращённая в филиал ледника, но через неделю после «эпического спасения в парке» Марта Свенсен сдалась. Она подошла к твоему отцу после лекции по артефакторике, когда Ник уныло ковырял пальцем очередную ледышку, и просто сказала: «Ладно, Винтер. Суббота. В пять вечера у главных ворот. Если ты опоздаешь или попытаешься притащить с собой дрессированную мантикору, я тебя заморожу обратным заклинанием и разморозить тебя не сможет даже декан, ясно?». Николаус в этот момент выглядел так, словно ему на голову свалился весь годовой запас монастырских вафель. Он даже дышать перестал, и вокруг его шеи тут же закружился крошечный, восторженный вихрь из сверкающих снежинок. Субботний вечер я, разумеется, пропустить не мог. Обязанности личного фамильяра и по совместительству единственного вменяемого существа в этой компании обязывали меня бдеть. Ник готовился к этому свиданию так, словно собирался подписывать мирный договор между расами. Он извёл три флакона какого-то жутко дорогого одеколона, который пах морозной хвоей и почему-то цитрусами, полчаса укладывал свои вечно растрёпанные тёмные волосы и, честное слово, раз десять переспросил меня, не выглядит ли его мантия слишком синей. Когда мы подошли к воротам, Марта уже ждала. На ней было простое тёмное пальто и забавный вязаный шарф, в который она прятала нос от вечерней прохлады. Ник остановился как вкопанный, и я почувствовал, как от его волнения воздух вокруг нас резко стал холодным. -- Привет, -- выдавил Ник, и его голос снова дал петуха на стыке баса и подросткового писка. Марта тихонько рассмеялась, и этот звук, как обычно, подействовал на Ника волшебным образом. Отрепетированная в комнате пафосная речь про «прекрасную даму» была мгновенно забыта. Они просто пошли по старым улочкам академического городка. Тот вечер я помню удивительно чётко. Это было самое странное и одновременно самое красивое свидание, которое мне доводилось видеть за мои триста лет. Ник ужасно робел. Человек, который в одиночку мог устроить бунт в монастыре и, не моргнув глазом, смотреть в лицо разъярённому директору, теперь не знал, куда девать свои длинные руки. Он то и дело спотыкался на ровном месте, нес какую-то чушь про классификацию ледяных кристаллов и то торопился, то отставал. Но магия была в другом. Стоило Марте мимоходом заметить, что по вечерам осенью становится слишком сыро, как под её ногами мгновенно замерзали все лужи, превращаясь в идеально ровный, сухой хрустальный настил. Когда они проходили мимо старой заброшенной оранжереи, Ник незаметно коснулся рукой замёрзшего стекла, и на нём расцвели такие невероятные морозные лилии, каких не создал бы ни один придворный художник. Он не хвастался силой, он просто… выстилал перед ней мир своей стихией, делая его уютным и безопасным. Они зашли в крошечную кондитерскую на окраине. Марта взяла себе горячий шоколад, а Ник — какое-то ледяное пирожное, которое он от волнения даже не заметил, как съел. Они сидели у окна, о чём-то говорили, Марта то и дело качала головой и смеялась, а твой отец, Снеж, смотрел на неё так, словно она была единственным источником света во всей Вселенной. И вот тогда, сидя на подоконнике этой кондитерской и лениво умывая лапой усы, я вдруг поймал себя на очень странной мысли. Я посмотрел на Николауса. На этого невыносимого, колючего, злого мальчишку, который приехал в Академию с волчьим оскалом и полным отсутствием веры во что-либо, кроме собственной силы. Того Ника, который ненавидел весь мир за карцеры, наказания и поводки, больше не было. Из его взгляда исчезла эта вечная, изматывающая готовность к драке. Рядом с Мартой его лед перестал быть оружием, от которого хочется спрятаться. Он стал… живым. Тёплым, если вообще можно так сказать о снежном духе. Этот невозможный монастырский подкидыш умудрился не просто влюбиться. Он позволил кому-то растопить свою броню, и, судя по тому, как бережно он забирал у Марты пустую чашку, это было окончательно и бесповоротно. Я понял, что с этого дня моя жизнь изменилась навсегда: мне больше не нужно было охранять дикого зверя от людей. Теперь мне нужно было охранять это хрупкое, глупое и совершенно прекрасное человеческое счастье, которое они только что создали вдвоем среди осенней прохлады. Я вздохнул, утащил с тарелки Снежа последний приличный кусок сырокопчёной колбасы и сыто зажмурился. Конечно, впереди их ждала уйма идиотских ошибок, Агнесса, скандалы, пара разрушенных зданий и куча поломанных судеб. Но в тот субботний вечер шестнадцатилетний ледяной дух Николаус Винтер впервые в жизни улыбался не оттого, что победил в драке, а просто потому, что рядом с ним шла черноволосая девушка в смешном вязаном шарфе. Они кстати гуляли ещё довольно долго и опоздали к отбою, помню, Марта проникла в общежитие сидя на прекрасной ледяной змее, которая подняла ее в окно и доставила буквально к кровати. А Ник бегал от коменданта по темным аллеям часа полтора, не меньше. Комендант студенческого городка Ника терпеть не мог, все пытался поймать его на правонарушении, любом и посадить в карцер, но ничего у него как правило не получалось, ему было уже глубоко за..., а твой отец в шестнадцать, как и сейчас, впрочем, был со спортом на ты. Когда нам все же удалось убежать от разъяренного коменданта и попасть к себе в комнату, я быстро организовал ужин, ну, то есть нарезал колбасы, да да, своей, из заначки вытащенной, от сердца оторванной, и разогрел вафель побольше, потом налил этому Ромео монастырскому огромную, трехлитровую наверное кружку горячего кофе и потом с умилением смотрел как он ест. Ну вот сильно во мне отцовское начало и так было всегда, что тогда, что сейчас. Я обожал Ника как сына и переживал за него также. -- Ну что, доволен? -- спросил я, глядя, как щеки этого недоделанного героя-любовника наконец-то приобретают нормальный, пригодный для жизни цвет. -- Может, хоть теперь ты немного успокоился? -- Какое там, -- отмахнулся Ник, -- теперь-то уж я точно не успокоюсь! Ты, кстати, вытряхивай свою заначку (я знаю, что ты потихоньку приторговываешь орехами), нам надо купить кольцо и цветы, свататься идём. Мой скорбный стон, парни, закончил я свой рассказ услышали даже пингвины на Южном полюсе. Нет, я совсем не жадный, но как только представил, что в нашу семью придет Марта, которая никогда не знала стопа в своих тратах, и мне придется заботиться ещё и о ней... Ой, я был слишком молод тогда и совершенно не готов к такому. Впрочем, это уже совсем другая история, которую вы можете узнать завтра, если хорошо заплатите, конечно. Тариф вам известен, а пока я хочу спать, похоже у вас колбаса со снотворным.