Снежная страна. Безумство юных.

Pov. Зуко. Я лежал на самом верху старого дубового шкафа, там, где пыль скапливается веками, а до меня не дотягивается никто, даже самые настырные посетители. В тарелке рядом доживала свой век копчёная колбаса идеальный вечер, тишина, покой и полное отсутствие Николауса, от которого вечно пахнет снегом и неприятностями. Жизнь была прекрасна, мир казался местом, где можно просто существовать, не спасая никого от последствий чьего-то идиотизма. Я прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной, как вдруг дверь в комнату, даже не скрипнув, распахнулась. Я даже ухом не повёл, просто лениво приоткрыл один глаз. На пороге стояли Снеж и Игнат, вид у них был такой, будто они не в гости зашли, а собираются брать штурмом государственную казну. Снеж в руках сжимал увесистый свёрток, от которого недвусмысленно пахло элитной ветчиной, а Игнат за его спиной балансировал с целой башней свежеиспечённых вафель, щедро политых карамелью. -- Зуко, -- начал Снеж, и голос его звучал как приговор.-- Мы знаем, что ты не спишь. -- Я умер, -- отозвался я, не меняя позы.-- Похороны завтра, венки приносить к подоконнику. Уходите. -- Мы принесли тебе... -- Игнат сделал шаг вперёд, и запах вафель стал просто неприлично вкусным. -- Нет, -- отрезал я, хотя слюна предательски потекла.-- Уходите, никаких историй. Никаких "Зуко, расскажи, как папа познакомился с мамой". Я на пенсии, мой стаж триста лет, мне положен черт возьми отдых! Снеж молча положил свёрток с ветчиной на стол. Запах ударил в нос так, что я чуть не свалился со шкафа от досады. -- Мы хотим знать не про маму и папу, -- тихо сказал он, -- и не про Люциана. Я замер, навострив уши. -- Если не про них, то про что? А потом увидел их лица. В полумраке комнаты они выглядели неестественно бледными, в них не было того привычного азарта, с которым они обычно выуживали из меня байки, в них был страх, настоящий, холодный страх. -- Зуко, -- голос Игната дрогнул. -- Нам нужно знать правду про Седрика, про тот день, когда его отчислили. Я медленно, очень медленно сел, свесив хвост с края шкафа. Колбаса была забыта, вафли больше не манили, комната внезапно стала казаться тесной и душной. -- Вы не представляете, о чём просите, -- прошипел я, глядя на них сверху вниз. -- Это не сказка, не смешная история про шиншиллу в шарфике, это история о том, как мир, который мы знали, треснул по швам. -- Мы знаем, -- Снеж поднял на меня взгляд. — Мы уже не дети, Зуко. Мы видим, как папа смотрит в окно, когда идёт снег, и как мама прячет глаза, если ее об этом спросить, хотя непонятно, что же в этом такого страшного, ведь все кончилось по итогу хорошо Расскажи нам все с самого начала, как это было на самом деле, до того, как всё превратилось в табу. Я долго смотрел на них, на упрямое лицо Снежа, в котором так отчетливо проступали черты Николауса, и на спокойного Игната, придерживающего его за плечо. И я понял, они не уйдут. Будут стоять здесь, пока я не расколюсь. Я шумно выдохнул, спрыгнул со шкафа, приземлившись прямо на стол, между ветчиной и вафлями. -- Ладно, -- буркнул я, отламывая кусок колбасы, чтобы хоть как-то заглушить горечь во рту. -- Садитесь и не перебивайте, потому что если я начну, я дойду до конца, даже если после этого мне придётся спасаться бегством до самого Южного полюса. Я посмотрел на закрытую дверь, словно ожидая, что сейчас в неё постучит само прошлое. -- Всё началось в среду. День был серый, такой же, как сейчас. Никаких предзнаменований, никакой магии в воздухе. Просто обычная, чёртова среда. Я начал, медленно пережевывая ветчину, но вкус уже не приносил радости. -- Академия была спокойна, как гладь замерзшего озера, но под коркой льда уже вовсю ворочался кошмар. В округе начали находить тела. Юные девушки... ни следов борьбы, ни магии, лишь рваные раны, нанесенные чем-то, что явно имело когти. Я дернул ухом. -- Инквизиторы не искали настоящего убийцу, им нужна была голова, которую можно выставить на всеобщее обозрение, чтобы успокоить перепуганных горожан. А Седрик... он был самым удобным монстром. Единственный оборотень во всей Академии, молчаливый, угрюмый, всегда держащийся в тени Люциана. Он идеально вписывался в их сценарий. Я посмотрел на Снежа. -- Знаешь, что самое мерзкое? Они даже не дали ему права на защиту. Когда в тот день в Главный Зал вошли трое в серых плащах, они не несли ордер на арест, они сразу несли приговор. Главный Инквизитор даже не утруждал себя поисками доказательств. Он просто ткнул пальцем в сторону Седрика, который сидел в углу с Люцианом, и сказал: "Чудовище должно быть изолировано, пока оно не уничтожило всех вас". Я сжал кулаки. -- Весь зал затих. Люциан вскочил, в его руках уже вспыхивали искры, он был готов залить всё помещение огнем, чтобы не дать их разлучить. Он кричал так, что дрожали витражи, он швырял заклинания в инквизиторов, требуя убраться прочь, ведь Седрик был его... всем. Он был тем, ради кого Люциан перестал быть просто ходячей катастрофой. -- А Седрик? -- тихо спросил Игнат. -- А Седрик... он положил Люциану руку на плечо. Тяжелую, спокойную руку. Он понимал: если Люциан сейчас продолжит бой, если хоть на миг выпустит наружу свою ярость, Инквизиция уничтожит его на месте как пособника. Седрик принес себя в жертву, чтобы спасти того, кто научил его улыбаться. Я нервно прошелся по столу, задевая лапой край вафли. -- Николаус в тот момент стоял рядом с Мартой, и я видел, как он сжал её ладонь до побелевших костяшек. Он сдерживал Люциана, понимая, что если брат Марты сорвется, Академия превратится в братскую могилу. Инквизиторы окружили Седрика антимагическим полем, которое сжигало кожу любого, кто осмеливался подойти ближе. Я перевел дыхание. -- Когда на Седрика надели те самые кандалы, которые подавляли любую магию, я увидел, как меняется его лицо. Он не выглядел виноватым, скорее человеком, который принял решение и это решение было приговором самому себе. Он посмотрел на Люциана в последний раз, и в этом взгляде было не отчаяние. В нём было... облегчение. Он уходил, чтобы Люциана не тронули. Седрика вывели под конвоем через главные ворота. Снег валил хлопьями, засыпая следы, но я видел, как побледнела Марта, стоявшая на ступенях. Она понимала, что это несправедливость, но против государственной машины она была бессильна. А теперь самое страшное, -- я понизил голос до хриплого шепота. -- Тот дикий зверь, который убивал девушек... он не ушел вместе с Седриком. В ту ночь, когда Седрика заперли в казематах, в округе произошло еще одно нападение, прямо под стенами Академии. Я пристально посмотрел на ребят. -- Это могло означать только одно: виноватым был не Сэдрик Инквизиторы знали это, но они всё равно забрали его, потому что им было плевать на убийства, им нужен был козел отпущения. И Николаус... когда он понял, что возлюбленного Люциана забрали за преступление, которое совершил кто-то другой, в его глазах погасли остатки того света, что был в нем раньше. В ту ночь я понял: у нас начались настоящие проблемы. -- Блин, да неужели все было так беспросветно? -- перепугано спросил Снеж. -- Я не верю в это. Такая команда как у отца не могла просто так сдаться. Не нагнетай, Зуко, рассказывай, как было. Я усмехнулся, хотя в груди всё ещё ворочался тяжёлый камень воспоминаний. Спрыгнул со стола на пол, потянулся так, что хрустнули все кости, и хвостом смахнул крошку вафли с края. -- Ладно, -- буркнул я, поглядывая на притихших парней. -- Раз вы настаиваете на том, чтобы я разбавил эту драму... Скажем так: если Инквизиция думала, что, забрав Седрика, они потушили пожар, и его друзья просто так с этим смирятся, то они глубоко заблуждались. Они просто дали Люциану законный повод сбросить с себя остатки приличий. Он решился на бунт, вот только к счастью, у него хватило ума понять, что бунтовать -- это не всегда хватать оружие и бежать убивать инквизиторов, действовать можно и по-другому. Я прыгнул на кресло и уселся по-хозяйски, прищурившись. -- На следующее утро Люциан ворвался в Большой Зал. Не с мечом, не с криком, а с... тележкой. Обычной деревянной тележкой для перевозки дров, которую он утащил из хозяйственного блока. На ней сидел огромный, надутый до размеров дирижабля упитанный кот ректора, наряженный в пародию на инквизиторскую мантию. Снеж и Игнат переглянулись, явно пытаясь представить эту картину. -- Люциан катил эту конструкцию по залу, а за ним, как верный оруженосец, топал Николаус, сжимая в руках охапку школьных журналов. Люциан остановился ровно перед кафедрой, где сидел Главный Инквизитор, который с этого дня преподавал у нас Защиту от тёмных искусств и с самым невинным видом спросил: "Простите, ваше преосвященство, вы тут не видели оборотня? А то наш кот что-то подозрительно рычит по ночам и лает на прохожих. Не подскажете, какие процедуры у вас приняты для особо опасных домашних питомцев?" Я хмыкнул, вспоминая вытянувшееся лицо Арнольдуса, так звали Инквизитора... -- Весь зал затаил дыхание, Арнольдус багровел, пытаясь сохранить остатки величия, а Люциан тем временем начал демонстративно проверять коту зубы, комментируя это так громко, что слышно было даже на верхних галереях: "Нет, ну точно зверь! Посмотрите, какие клыки! А какой взгляд прямо как у вас, когда вам не дают вкусный завтрак, верно?" Игнат не сдержал смешка, прикрыв рот ладонью. -- Это было искусство, -- продолжил я. -- Люциан превратил их серьезную государственную операцию по обезвреживанию оборотня в фарс. Он начал приносить в Академию всё, что находил: от чучел до поддельных ордеров, подписанных королем эльфов, и устраивать по ночам проверки на оборотничество. В какой-то момент инквизиторы, которые составляли свиту Арнольдуса начали бояться выходить из своих комнат, потому что каждый второй студент в Академии при виде них начинал выть, лаять или демонстративно грызть кость. Я потёр лапой морду. Николаус в этом участвовал с таким каменным лицом, что никто даже не смел заподозрить его в соучастии. Он просто помогал другу с организацией досуга. Инквизиция пыталась их наказать, но как наказать того, кто действует. с такой виртуозностью? Люциан превратил Академию в цирк, где каждый инквизитор стал посмешищем. Я посмотрел на ребят. Но, парни, в этом-то и была суть. Пока Люциан шутил и разыгрывал спектакли, Инквизиция теряла бдительность. Они были заняты тем, чтобы не выглядеть идиотами перед всем миром, и совершенно не заметили, как Николаус — тихий, незаметный, с идеальной репутацией начал собирать улики против них самих. Я сделал паузу, облизнувшись. -- Ну что, вафли ещё остались? А то у меня от этих историй аппетит разыгрался не на шутку. Хотите услышать историю о том, как ваш папаша умудрился стащить ключи от казематов прямо из-под носа у стражи, переодевшись в кухонного рабочего? Это была та ещё комедия, скажу я вам. Я довольно заурчал, видя, как парни подались вперёд, забыв и про страх, и про всё на свете. Взял вафлю холодную, пропитанную карамелью, и с хрустом откусил кусок. -- Так вот, -- продолжил я, смакуя сладость, -- Николаус. Вы привыкли видеть его... ну, Николаусом. Человеком, который всегда знает, где лежит запасной ключ и почему в доме заканчивается сахар. Но тогда он был совсем другим, молодым, злым и чертовски догадливым. Я понизил голос до театрального шепота: -- Пока Люциан доводил инквизиторов до белого каления своими выходками с оборотнем-котом, Николаус устроился помощником на кухню. Ту самую, которая снабжала казематы провизией. Снеж, ты бы видел это! Твой отец, который сейчас даже замок на калитке не может открыть без ворчания, тогда просачивался сквозь охрану, как тень. Он использовал кулинарию как оружие. Знаете, что такое сонная трава в супе для стражи? Это не просто магия, это искусство расчета. Он добавлял её ровно столько, чтобы караульные не уснули на посту (что вызвало бы тревогу), а начали страдать приступами неконтролируемой болтливости. -- Болтливости? -- Игнат удивленно приподнял бровь. --Именно! -- я хитро прищурился. -- Они начинали рассказывать друг другу всё, что знали о смене паролей, о том, где лежат дубликаты ключей, и даже о том, какая любовница у старшего надзирателя. Николаус стоял рядом, помешивал поварешкой похлебку и записывал всё это в свою память, как в бухгалтерскую книгу. Я рассмеялся, вспоминая тот вечер. -- Самое смешное случилось, когда Николаус решил стащить ключи. Он не просто их выкрал, он подменил их на точные копии, сделанные из... ну, скажем так, очень твёрдого сыра, покрытого сверху тонким слоем олова. Чтобы подмена не была замечена сразу, он умудрился втереться в доверие к главному надзирателю, убедив его, что тот похудел и выглядит болезненно, и подсунув ему двойную порцию своей особой каши. Когда настала ночь, Николаус просто подошел к двери казематов, открыл её сырным ключом, который начал таять прямо у него в руках, и вошел внутрь. -- А Люциан? -- подал голос Снеж. -- Люциан в этот момент стоял на центральной площади перед казармами инквизиторов,-- я едва не поперхнулся от смеха.-- Он притащил туда передвижной орган и всю ночь исполнял «Траурный марш по здравому смыслу Инквизиции», громко, фальшиво, с использованием заклинаний, усиливающих звук так, что у окон в замке дрожали. Инквизиторы пытались выгнать его, но не могли сдвинуть с места. Заклинание, которое придумала сама Марта невозможно было обойти. Это была идеальная отвлекающая операция. Я посмотрел на парней: -- Внутри казематов Николаус нашел Седрика. Тот был измучен, в кандалах, но, увидев Николауса в переднике повара с поварешкой наперевес, он, кажется, впервые за неделю искренне рассмеялся. Ваш отец не стал устраивать пафосный побег. Он просто принес ему ужин и пока Седрик ел, Николаус выкладывал ему всё то, что накопал про инквизиторов. Он не только вывел Седрика, он вынес оттуда доказательства того, что нападения совершала не нечисть а наемные убийцы, работающие по прямому заказу тех, кто проповедовал расовую чистоту Академии. Я замолчал, глядя на вафли. -- Инквизиторы до сих пор не знают, кто именно пробрался в казематы в ту ночь, они думали, что это был Люциан. Некоторые до сих пор уверены, что он прорвался силой. Они не знают, что это была работа Николауса, который просто... договорился с замком, обхитрил охрану и ушел, оставив после себя лишь запах специй и горькое послевкусие поражения. Я перевел взгляд на Снежа: -- Ты хотел знать правду о том, как всё было на самом деле? Вот так. Твой папа не был героем с мечом. Он был тем, кто менял правила игры, когда никто не смотрел. -- А правда, что по дороге на них напали, и Седрик, обратившись, убил всех? -- подпрыгивая от нетерпения, поинтересовался Снеж. Я отложил вафлю в сторону, чувствуя, как внутри ворочается привычное раздражение. Вот поэтому я терпеть не могу рассказывать истории: стоит на секунду отвлечься, как повествование начинает жить собственной жизнью, обрастая деталями, которых не было и в помине. Я сердито мазнул хвостом по воздуху, указывая на Снежа, который застыл с выражением я здесь ни при чем. --Не смотри на меня так, -- проворчал я, -- я рассказываю, как всё было, а не пересказываю ваши бульварные приключенческие романы. Ничего такого не было и в помине, никто никого не ел. Я устроился на подлокотнике кресла, почесал за ухом и продолжил, хотя в глубине души мне хотелось стереть из памяти те недели. --Так вот. Когда Николаус вытащил из казематов первые доказательства невиновности Седрика, началась самая гнилая часть войны, бумажная. Можете сколько угодно насмехаться над Люцианом над его любовью к огненным шарам и театральным сценам, но миром правят не могущественные маги, а идиоты с печатями. И чтобы сокрушить идиота с печатью, тебе нужна бумага с печатью побольше. Я всегда ненавидел бюрократию, её невозможно укусить, в неё нельзя вцепиться когтями, от неё нет спасения. Первые дни Николаус буквально растворился в работе. Он напоминал живой труп: бесконечные свитки, отчеты, отчеты, свитки. Под глазами залегли тени, волосы сбились в колтуны, а на столе остывал чай, к которому он даже не притрагивался. Марта пыталась его кормить, но сдалась спустя пару часов. -- Ник, ты рухнешь, -- повторяла она, как заведенная. -- Через двадцать три страницы, -- отвечал он, не поднимая головы. Через два часа, когда она попыталась снова, он так же отстраненно бросил: --Тогда через двадцать две. Мы с Мартой обменялись взглядами: стало ясно, что сдвинуть гору было бы куда проще. Тем временем Люциан развернулся во всей красе. Если Николаус сражался с системой, то Люциан решил её высмеять. Он создал хаос в промышленных масштабах. К тому моменту инквизиторы при одном виде его силуэта начинали креститься и оглядываться в поисках святой воды. Всё началось с табличек. Аккуратные, лакированные, с золотым тиснением они появились на дверях всего Академгородка. "Осторожно. Возможно, оборотень". Они висели везде: на кабинете Главного Инквизитора, на дверях ректора, на столовой, на туалетах. Академия превратилась в змеиный клубок подозрений. К вечеру каждый косился друг на друга, ожидая подвоха. Кроме Седрика. Седрик в это время прятался в укромном месте. До суда, а Николаус решил отстоять его права в юридическом поле, ему лучше было не отсвечивать. Но истинный апокалипсис наступил через неделю. День был мерзкий, промозглый, снег таял, превращаясь в грязную кашу под ногами. Люциан вышел на центральную площадь, таща за собой невесть откуда взявшуюся кафедру. Он взобрался на неё и, как глашатай конца света, объявил начало конкурса: "Обвини соседа без доказательств". Толпа сперва опешила, потом зашлась в хохоте. -- Я обвиняю магистра Эдмунда в том, что он русалка! -- гремел Люциан. --Доказательств нет, но разве это когда-то мешало нашей доблестной Инквизиции? Площадь ревела от восторга, Инквизиторы бледнели, чувствуя, как авторитет тает под напором этого безумия. А потом появился Николаус. Он вышел на площадь невозмутимый, как зимнее небо, с увесистой папкой в руках. Веселье смолкло мгновенно. Все знали: когда Николаус так спокоен, кто-то обязательно умрет, пускай не буквально, юридически, но бесповоротно. Он поднялся на кафедру рядом с Люцианом и начал читать. Сухие факты, даты, показания, отчеты стражи, заключения лекарей. Никакого пафоса. Только правда, которая камнем падала в воду. Становилось очевидно: физически Седрик не мог быть там, где его видели Настоящие преступления продолжались даже после его ареста, а алиби у парня было железным. Лицо Главного Инквизитора в тот момент стоило всех мучений: человек осознал, что яма, которую он прилежно рыл для другого, теперь зияет прямо под его ногами. Николаус добился открытого заседания суда, и на слушание собралась вся Академия. Даже призраки, которые, к слову, подготовились лучше всех: один старый дух притащил кресло, термос и бутерброды прямо в первый ряд. Уважаю. Седрик пришёл в зал сам. Он выглядел ужасно истощенный, бледный, словно тень самого себя, но когда его взгляд встретился со взглядом Люциана, он улыбнулся. И Люциан, на секунду перестав быть олицетворением стихийного бедствия, просто выдохнул. Я сидел на балке под потолком и думал: если эти двое не перестанут так смотреть друг на друга, меня стошнит от избытка драмы. Инквизицию разбирали на запчасти медленно, вежливо, с холодной жестокостью. Никогда еще крах власти не выглядел так заслуженно. Поняв к чему идёт дело, Люциан просто закрыл глаза. Он не ликовал, не устраивал огненных шоу. Он просто вдохнул впервые за долгие недели, он справился, его бунт против системы удался и этого ему было достаточно. Я сидел наверху, глядя на них, и думал, что кошмар закончился. Какой же я был наивный дурак. Впрочем, в тот день мы все были немного идиотами, но это было то самое драгоценное безумие, ради которого стоит жить. Худшее осталось позади по крайней мере, на какое-то время, а людям, знаешь ли, иногда просто жизненно необходима такая передышка. День, вечер, несколько часов чистого, звенящего счастья, за которые потом держишься годами, как за спасательный круг. Я тяжело вздохнул и вытянулся на кресле, чувствуя, как внутри разливается несвойственное мне спокойствие. Снеж и Игнат молчали, не перебивая, даже вафли свои забыли на столе, а это в наших краях лучший показатель того, что история действительно стоит внимания. -- Когда председатель суда зачитал решение, в зале стало настолько тихо, что я услышал, как где-то в дальнем углу чихнул призрак старого библиотекаря. "Все обвинения с Седрика Рейнхарта снимаются полностью". Мир словно выдохнул, будто кто-то невидимый сбросил тяжелую каменную плиту с груди сотни людей одновременно. Сначала послышались робкие хлопки, потом еще, а через секунду зал взорвался громом аплодисментов. Кричали студенты, свистели магистры, а почтенные преподаватели, которые обычно выглядели так, будто родились старыми и вечно недовольными, сияли, как начищенные монеты. А Главный Инквизитор… о, это лицо стоило всех пережитых нами невзгод. Он сидел, поджав губы, словно только что целиком проглотил живого, очень колючего ежа. И, судя по выражению его глаз, ежу там было не менее неприятно, чем самому инквизитору. Седрик поднялся. Кандалы, надетые на него при входе в зал, уже сняли, но на запястьях остались багровые, воспаленные следы -- немые свидетели его ада. Он словно не замечал боли. Через весь зал к нему летел Люциан. Я никогда не видел, чтобы человек двигался с такой скоростью: стулья разлетались щепками, магистры едва успевали отскакивать, а один неудачливый чиновник даже оказался у Люциана на плече, сам не поняв, как это вышло. Люциан врезался в Седрика с такой силой, что они оба едва не рухнули на пол, сплетаясь в нелепых объятиях. И впервые за долгие месяцы я увидел, как Седрик смеется. По-настоящему. Громко, счастливо, без тени страха или той тягучей усталости, что пропитала его насквозь. Они выглядели как два абсолютных, неисправимых идиота. Я даже прослезился, совсем немного, -- просто пыль в глаз попала, ясно? Нечего на меня так смотреть! К ночи Академия превратилась в эпицентр стихийного, совершенно незаконного и оттого восхитительного праздника. Кто-то притащил музыку, кто-то бочки с яблочным сидром, кто-то еду. Ректор сперва пытался разогнать это безобразие, но, увидев лица своих студентов, лишь тяжело вздохнул, взял кружку и присоединился. С того момента я стал уважать его по-настоящему. Самое прекрасное произошло около полуночи. Николаус, весь день пропадавший в дебрях бюрократии, свидетелей и отчетов, наконец вышел на площадь. Он остановился, оглядывая этот хаос: костры, смеющихся друзей, Люциана, который каким-то чудом умудрился взобраться на крышу библиотеки и теперь дирижировал хором студентов. И Николаус улыбнулся. Не той вымученной улыбкой, с которой он правил бумаги, а теплой, тихой, искренней. Я понял: он прошел через всё это не ради сухой справедливости. Он сделал это ради этих конкретных людей. Ближе к рассвету повалил снег. Мягкий, пушистый, он укрывал площадь, приглушая остатки музыки и догорающие костры. Я сидел на каменной ограде, наблюдая, как Люциан задирает голову к небу. -- Видишь, Седрик? -- бросил он. -- Я же говорил, что всё будет хорошо. Седрик посмотрел на него тем самым взглядом, которым смотрят только на тех, кто спас тебе жизнь. -- Нет, -- тихо ответил он. -- Это ты всё сделал хорошо. Люциан, разумеется, немедленно расправил плечи: -- Конечно. Я вообще молодец. И тут же получил снежком прямо в лоб. Заслуженно, черт возьми. Я замолчал, глядя на догорающие поленья в камине. За окном тоже кружился снег, почти такой же, как в ту ночь. Снеж сидел, подперев подбородок ладонью, Игнат тихо улыбался. Я доел последнюю вафлю и довольно облизнулся. -- Вот так его и оправдали, -- подытожил я, спрыгивая с кресла. -- Никаких подвигов с мечами, никаких древних пророчеств или эпических жертв. Просто несколько неисправимых идиотов, которые отказались бросить своего друга. В комнате повисла теплая, правильная тишина. Снеж поднял на меня глаза и тихо спросил: -- И они были счастливы? Я посмотрел на огонь, вспоминая ту площадь, и неожиданно для самого себя искренне улыбнулся. -- В тот день, мелкий? -- мой хвост лениво качнулся из стороны в сторону. -- В тот день они были счастливы настолько, насколько вообще может быть счастлив человек. И, честно говоря… я думаю, ради таких дней и стоит терпеть всё остальное.