Мое июньское счастье. Через тернии к звёздам.

Pov. Кай Рэдл Ненавижу толпы, особенно счастливые, особенно счастливые толпы подростков. Особенно счастливые толпы подростков, которые смотрят на тебя так, словно ты не человек, а редкая зверушка, случайно сбежавшая из заповедника. Большой зал гудел, сотни голосов, сотни лиц, сотни запахов. И что самое неприятное, это были сотни любопытных взглядов, которые прилипали к нам с Эйданом, как репейник к одежде. Я чувствовал их кожей. И слушал шепот. Претория -- достаточно было произнести это название, чтобы половина магической Британии решила, будто ты родился с ножом в зубах. Мы стояли возле преподавательского стола среди первокурсников и выглядели там примерно так же уместно, как дракон на детском празднике. Какой-то рыжий мальчишка, едва достающий мне до плеча, смотрел с таким ужасом, будто я собирался его съесть. -- Не нравится мне это, -- тихо пробормотал Эйдан. Я покосился на него. Он нервно теребил рукав мантии. -- Мне тоже. -- Такое чувство, что сейчас произойдёт что-то плохое. -- Оно уже происходит. -- Что именно? -- Мы здесь. Эйдан закатил глаза и ничего не ответил, ну, а что он мог сказать, если я прав? Дамблдор говорил что-то про новые возможности, про второй шанс, про то, как Хогвартс рад приветствовать новых учеников. Я не слушал, вообще, потому что в какой-то момент поднял взгляд на столы факультетов, и мир внезапно остановился. За гриффиндорским столом сидел парень -- черноволосый, зеленоглазый, с острыми скулами и знакомым изгибом губ. Да даже выражение лица было знакомым -- выражение моего лица. У меня перехватило дыхание. Невозможно, невозможно быть похожими настолько. Будто зеркало вдруг решило выйти из рамы и зажить собственной жизнью. Парень тоже смотрел на меня, не моргая, не двигаясь, и я буквально видел момент, когда до него начало доходить. Секунда, вторая, третья. Лицо стремительно побледнело, а потом он вскочил так резко, что скамья с грохотом перевернулась. Весь зал дёрнулся, кто-то вскрикнул, кто-то выругался. -- Марк?! -- рявкнул сидящий рядом рыжий альфа. Но Марк его даже не услышал, он смотрел только на меня, будто увидел призрака или собственную смерть. -- Какого... Голос его сорвался. -- Какого чёрта... В Большом зале повисла тишина, та самая, тяжёлая, звенящая, когда несколько сотен человек одновременно перестают разговаривать. -- Марк, сядь, -- почти приказал рыжий. -- Нет. -- Марк. -- Фред, ты это видишь?! Рыжий наконец поднял голову, посмотрел на меня и совершенно по-дурацки открыл рот. А потом глубокомысленно выдал. -- О... -- О?! Взорвался Марк. -- Это всё, что ты можешь сказать?! -- Я стараюсь не умереть от шока! -- Там стою я! --Технически не ты! -- Фред, лучше заткнись! По залу прокатился нервный смешок, но почти сразу стих, потому что в этот момент рядом с Марком поднялся ещё один человек. Седрик Диггори, я узнал его сразу. Даже в Претории слышали это имя, слишком известное в данный момент, слишком громкое, слишком болезненное. Но сейчас передо мной был не герой магической Британии, не легенда, не парень, переживший плен Фенрира Сивого, сейчас передо мной стоял человек, у которого только что выбили землю из-под ног, потому что он смотрел не на меня. На Эйдана, и выглядел так, словно разучился дышать. Эйдан тоже застыл, словно кто-то наложил на него Петрификус. Каштановые волосы, серые глаза, одинаковые черты лица, одинаковые улыбки, даже выражение растерянности было одинаковым. Седрик сделал шаг вперёд, потом ещё один, медленно, будто во сне. Будто боялся, что если подойдёт слишком быстро, всё исчезнет. -- Нет... Едва слышно прошептал он, и от этого тихого слова по спине пробежал холод, потому что в нём было столько боли, что становилось не по себе. -- Седрик... Тревожно позвал Джордж, но тот не отреагировал, вообще, словно никого больше не существовало, только он и Эйдан. Семнадцать лет отсутствия между ними, семнадцать лет вопросов, семнадцать лет пустоты. Седрик остановился напротив брата, протянул руку и осторожно коснулся его щеки, словно проверял, настоящий ли Эйдан, живой или сон. Видимо, он боялся, что брат всего лишь галлюцинация, жестокая шутка судьбы, но Эйдан был настоящим У Эйдана задрожали губы, а потом произошло то, чего никто не ожидал, Седрик заплакал. Слёзы просто текли по его лицу, одна за другой... И от этого зрелища у меня внутри что-то неприятно сжалось, потому что плакал не знаменитый гриффиндорец, не герой, не любимец факультета, плакал брат, который только что нашёл потерянную половину себя. -- Семнадцать лет... Прошептал он. -- Что? -- растерянно спросил Эйдан. -- Семнадцать лет тебя не было рядом. Семнадцать лет мне лгали, что тебя убил Долохов и вот. Он порывисто обнял Эйдана, так крепко, словно боялся отпустить, словно Вселенная могла снова отнять у него брата. По залу прокатился потрясённый вздох, даже преподаватели молчали, даже Дамблдор, потому что некоторые вещи невозможно прервать. Я перевёл взгляд на Марка, он всё ещё стоял неподвижно, только теперь в его глазах не осталось шока, там была злость, страшная, горькая, отчаянная, та злость, которая рождается из боли. -- Нас разделили, -- тихо сказал он. Это был не вопрос, не предположение, это был факт. -- Нас специально разделили. Фред осторожно положил руку ему на плечо, Марк тут же стряхнул её, резко, почти зло, не потому что сердился на Фреда, нет, просто сейчас никакие объятия не могли помочь, никакие слова, никакая любовь. Потому что в одну секунду выяснилось, что вся его жизнь была неполной, и моя тоже. Наши взгляды встретились через весь Большой зал, и впервые за этот вечер я увидел в нём самого себя: ту же злость, то же непонимание, тот же вопрос. За что? Кому мы, два младенца помешали настолько, что нас лишили друг друга? И почему никто ничего не сказал? Понадобилось семнадцать лет, чтобы мы оказались в одном помещении, и это было, конечно, прекрасно, но если подумать об упущенном времени... Марк смотрел на меня ещё несколько секунд, а потом вдруг криво усмехнулся, так знакомо, так по-родному, словно мы росли вместе. -- Ну и кто из нас старший? Несколько человек нервно рассмеялись, я моргнул, потом пожал плечами. -- Понятия не имею. -- Чёрт. -- Что? -- Я надеялся командовать. И впервые за весь вечер по залу прокатился настоящий смех, неровный, растерянный, но настоящий, а потом Марк спрыгнул со скамьи, прошёл через весь зал и остановился прямо передо мной. Мы стояли так близко, что я видел каждый шрамик на его лице, каждую эмоцию, каждую трещину в идеально спокойной маске. Несколько секунд он просто смотрел, а потом тихо сказал: -- Привет, брат. И почему-то именно эти два слова ударили сильнее всего, потому что до этой секунды брат был строчкой в документах, случайностью, теорией, а теперь он стоял передо мной живой, настоящий, мой. И внезапно весь мир стал гораздо сложнее, чем был ещё десять минут назад. Я начинал понимать, почему люди так помешаны на семьях. Раньше не понимал, совсем. В Претории подобные вещи быстро теряли смысл, там не спрашивали, кто ждёт тебя дома, не интересовались семейными праздниками, не обсуждали родителей, наверное потому что ни у кого не было ни праздников, ни родителей. Половина студентов были сиротами, а от половины родители отказались. Там жили сегодняшним днём, иногда — ближайшим часом, потому что завтрашний был не гарантирован. Но потом появился Марк, и всё стало сложнее. Или легче. Я чувствовал, как меняюсь, попав в слаженный и такой странный мирок, состоящий из двух Уизли, Марка и Седрика, меняюсь медленно и верно, наслаждаясь каждым моментом общения и пытаясь разобраться в своих чувствах. Оказалось, что иметь брата — это странно, очень странно. Например, теперь за завтраком кое-кто постоянно таскал еду с моей тарелки. -- Это мои тосты, -- возмущался я, пытаясь отобрать тарелку у Марка. -- Наши тосты, -- невозмутимо поправлял Марк. -- Нет. -- Да. -- Это мои тосты, -- едва ли не плакал я, и не надо считать меня жадным, это полуголодная жизнь в. Претории наложила свой отпечаток. -- Кай, мы -- близнецы, -- расслабленно говорил Марк, -- мы делим ДНК, лицо, трагическое прошлое. Неужели тебе жалко хлеба? -- Очень жалко, -- честно ответил я, упрямо пытаясь отобрать тарелку. Фред чуть не подавился чаем. -- Мерлин, их теперь двое! -- простонал он, хватаясь за голову. -- Я не выдержу двух любителей тостов! -- Не ной, -- сказал Марк, -- рядом с тобой сейчас сидят два самых прекрасных любителя тостов во всей Магической Британии. Цени это. И вообще, я всю жизнь мечтал о брате. -- Ты мечтал о сообщнике, -- поправил его Джордж. -- Это почти одно и то же. Все за столом засмеялись, даже Седрик. Я поймал себя на том, что улыбаюсь именно в этот момент, в самый обычный момент, без драм, без потрясений, без громких признаний. Просто сидя за завтраком среди людей, которые спорили о тостах. Наверное, именно тогда я впервые почувствовал себя частью чего-то очень большого и важного, понял, что могу измениться и стать счастливым, поэтому удар оказался особенно болезненным. В кабинет Дамблдора нас вызвали вечером. Меня и Эйдана вообще-то. Марк пошёл с нами сам, без приглашения, Седрик тоже, ну, и, естественно, Уизли не остались в стороне. Никто даже не обсуждал этот вопрос, все просто бросили свои дела и пошли с нами, вот такая вот маленькая магия. Кабинет директора встретил нас тяжёлым запахом лимонных долек, старой бумаги и тем удушающим, мнимым спокойствием, от которого в Претории у меня сразу же чесались кулаки. Дамблдор сидел за своим монументальным столом, переплетя длинные пальцы, и смотрел на нас поверх очков-половинок с той самой невыносимой, всепрощающей скорбью, которая обычно предшествует какому-нибудь изощрённому кошмару. Рядом с ним, неестественно выпрямившись, стоял представитель Министерства магии в безупречной дорожной мантии, и его холёный, равнодушный вид не предвещал ничего хорошего. Мы ввалились в кабинет шумной, угрюмой стеной: я, Марк, Эйдан, Седрик, Фред и Джордж. Никто из них не должен был здесь находиться, но стоило Макгонагалл передать нам с Эйданом записку от директора, как вся эта новоиспечённая гриффиндорская банда молча поднялась со своих мест. Марк просто встал плечом к плечу со мной, Седрик крепко взял Эйдана за локоть, а близнецы Уизли с одинаково мрачными ухмылками двинулись следом, отрезая любые попытки отправить их обратно в гостиную. -- Рад видеть вас всех, -- мягко произнёс Дамблдор, хотя в его глазах промелькнула тень замешательства при виде нашей делегации.-- Хотя признаюсь, повод для нашей встречи, увы, далёк от праздничного. Мистер Рэддл, мистер Диггори... и вам, молодые люди, тоже стоит выслушать это, раз уж вы проявили такую заинтересованность. Вчера вечером Попечительский совет и Отдел магического правопорядка приняли окончательное решение относительно программы реабилитации студентов из Претории. Министерский чиновник сухо кашлянул, разворачивая пергамент с тяжёлой министерской печатью, и заговорил скрипучим, казённым голосом, от которого у меня внутри всё мгновенно заледенело. Из его напыщенной речи, полной юридических терминов и ссылок на «безопасность общественности», суть проступала отчётливо и уродливо. Министерство сочло слишком опасным оставлять двух студентов Претории в стенах Хогвартса одновременно. «Повышенные риски», «необходимость поэтапной интеграции», «ограниченные квоты». Смысл сводился к одному короткому, безжалостному факту: в школе может остаться только один из нас. Либо я, либо Эйдан. Второй же должен был немедленно, в течение двадцати четырёх часов, вернуться обратно в Преторию. И не просто вернуться, а быть переведённым на усиленный режим изоляции под надзор авроров, которым разрешено применять физические наказания в случае, если студент откажется подчиняться правилам. В кабинете повисла такая оглушительная тишина, что было слышно, как тикают многочисленные старинные часы на полках. Слова министерского чиновника падали, словно тяжёлые капли кислоты, выжигая всё то хрупкое, тёплое и настоящее, что мы успели построить за эти короткие недели. Мои тосты, наши дурацкие споры, ощущение того, что у меня впервые в жизни появился дом и брат, который защищает, ну или иногда оспаривает моё право на кусок хлеба, – всё это разом попытались растоптать. -- Это шутка? -- первым нарушил тишину голос Марка, и в этом голосе было столько опасной, звенящей ярости, что чиновник невольно отступил на шаг ближе к столу директора. -- Вы издеваетесь над нами? Вы разделили нас семнадцать лет назад, заставили расти порознь, а теперь, когда мы только нашли друг друга, вы хотите снова запереть моего брата в этой дыре? -- Мистер Рэддл, держите себя в руках, это решение Высшего Совета... -- попытался высказаться чиновник, но его перебил глухой, страшный рык Седрика. Диггори сделал шаг вперёд, заслоняя собой Эйдана, который побледнел до синевы губ и судорожно вцепился в мантию брата. Седрик, всегда такой правильный, вежливый и образцовый гриффиндорец, сейчас выглядел как раненый хищник, готовый растерзать любого, кто посмеет приблизиться к его семье. Семнадцать лет лжи о смерти брата, семнадцать лет боли и ран, которые только-только начали затягиваться, и теперь министерские крысы снова тянули свои руки к его обретённой половине. -- Вы не прикоснётесь к нему, -- тихо, но так отчётливо произнёс Седрик, что стёкла в шкафах жалобно звякнули. -- Вы не заберёте его обратно. Только через мой труп, слышите вы, министерская шваль? Я прошёл через плен Сивого, и если вы думаете, что я испугаюсь ваших бумажек, то вы глубоко ошибаетесь. -- Профессор Дамблдор! -- испуганно вскрикнул чиновник, ища защиты у директора. -- Уймите ваших студентов! Это неподчинение закону! Фред и Джордж синхронно сделали шаг вперёд, их палочки как бы случайно скользнули в ладони из рукавов мантий. На их лицах больше не было и следа привычного веселья; близнецы смотрели на представителя министерства с холодным, расчётливым прищуром загонщиков, загнавших добычу в угол. -- Закон, говорите? -- протянул Фред, зловеще улыбаясь. -- А нам кажется, что этот закон слегка... протух, -- закончил Джордж, перебрасывая палочку из руки в руку. Я смотрел на эту стену из людей, которые окружили нас с Эйданом, и чувствовал, как к горлу подступает тяжёлый, горячий ком. Из Претории меня вышвырнули бы в два счёта, там никто никогда никого не защищал, там каждый был сам за себя. Но здесь... Здесь Марк дышал со мной в один такт, его магия искрила от ярости, переплетаясь с моей, а Уизли и Седрик были готовы разнести этот чёртов кабинет по кирпичикам прямо на глазах у сильнейшего мага столетия. Я переглянулся с Эйданом, в его серых глазах застыл первобытный ужас перед возвращением в серые, холодные стены Претории, на этот раз – в глухую, одиночную камеру усиленного режима. Я знал, что это такое, знал, что усиленный режим ломает даже самых сильных, я понимал, что не смогу позволить им забрать его. Но и уехать, зная, что из-за меня Марк снова останется один, было выше моих сил. -- Альбус, сделайте же что-нибудь! --почти умоляюще крикнул чиновник, оглядываясь на Дамблдора, который всё это время хранил молчание. Директор медленно поднялся со своего кресла, его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине голубых глаз вспыхнул тот самый опасный, древний огонь, который заставлял трепетать Тёмных Лордов. Он посмотрел на министерского работника, затем перевёл долгий, пронзительный взгляд на нас – на сжатые кулаки Марка, на побелевшие пальцы Седрика, на мою упрямо вскинутую голову. Магия в кабинете сгустилась настолько, что воздух стал сладковатым на вкус. Мы стояли друг за друга, готовые к войне с министерством, с Дамблдором, со всей Магической Британией, и прямо сейчас, в эту самую секунду, я окончательно понял: назад, в Преторию, они не смогут вернуть ни одного из нас, потому что теперь у нас была сила, которой у нас не было никогда раньше. У нас была семья. Дамблдор молчал ещё несколько секунд, удерживая эту звенящую, осязаемую паузу, пока министерский чиновник окончательно не сдулся под тяжестью его взгляда и нашей общей, глухой ярости. Затем директор мягко, почти невесомо опустил ладони на стол, и этот простой жест подействовал как гасящее заклинание — магия в воздухе перестала искрить, но напряжение никуда не исчезло. -- Изменения в законах Магической Британии — вещь безусловно серьезная, мистер Эйкман, -- негромко произнёс Дамблдор, и его голос, лишенный всякой благожелательности, прозвучал подобно удару колокола. -- Однако Хогвартс испокон веков руководствовался древним кодексом защиты своих учеников. Разделение близнецов и семейных уз, доказавших свою неразрывность, противоречит самому фундаменту магии, на котором стоит этот замок. Передайте Попечительскому совету, что Хогвартс берёт на себя полную, единоличную ответственность за безопасность обоих молодых людей. Квоты министерства не могут быть выше законов крови. И если министр захочет оспорить моё решение лично — я буду ждать его в этом кабинете. А сейчас, полагаю, ваши бумаги больше не имеют юридической силы на территории школы. Доброго вечера. Чиновник открыл было рот, переводя взгляд с непреклонного директора на Фреда и Джорджа, которые синхронно и очень недобро улыбнулись, а затем молча, судорожно сгреб свои пергаменты в портфель и буквально выскочил за дверь, едва не запутавшись в собственной мантии. Как только тяжёлая дубовая дверь захлопнулась, воздух в кабинете словно снова стал пригодным для дыхания. Эйдан, до этого не двигавшийся, шумно, с хрипом выдохнул и осел бы на пол, если бы Седрик тут же не перехватил его, намертво прижимая к себе и утыкаясь лицом в его каштановые волосы. У Седрика мелко дрожали плечи, и эта непривычная для идеального студента, коим он уже полгода являлся, слабость говорила о пережитом ужасе яснее любых слов. Я стоял, чувствуя, как внутри медленно отпускает ледяной зажим. Марк резко повернулся ко мне, схватил за плечи и с такой силой встряхнул, что у меня зубы клацнули. В его зеленых глазах, ещё минуту назад горевших безумной, разрушительной злостью, теперь плескалось бешеное, дикое облегчение. Он ничего не сказал — да и что тут скажешь? — просто коротко, по-медвежьи обнял меня, хлопнув ладонью по спине так, что из легких вышибло остатки воздуха, а затем отстранился и привычно, криво усмехнулся, пряча за этой ухмылкой всё то, что едва не разорвало его изнутри. -- Ну что, любитель тостов, -- подал голос Фред, с преувеличенным вздохом пряча палочку в карман мантии. -- Похоже, отсидеться в тишине Претории у тебя не выйдет, придётся терпеть нас дальше. -- И учти, Кай, -- подмигнул Джордж, взъерошив свои рыжие волосы, -- утром за завтраком мы лично проследим, чтобы Марк не украл у тебя ни единой корочки. Мы, Уизли, своих в обиду не даём, даже если главный враг — твой собственный прожорливый близнец. Дамблдор смотрел на нас, и в его глазах снова зажглись привычные тёплые искры, словно он только что стал свидетелем какого-то очень важного, правильного волшебства, которое не опишешь ни в одном учебнике заклинаний. Мы уходили из его кабинета всё той же сплоченной, угрюмой, но теперь абсолютно счастливой стеной. Спускаясь по винтовой лестнице, я чувствовал, как Марк идёт вплотную, задевая моё плечо своим, а позади Седрик тихо, успокаивающе шептал что-то Эйдану. Мир вокруг нас по-прежнему оставался сложным, запутанным и полным вопросов, на которые у нас не было ответов. Но теперь, шагая по прохладным коридорам Хогвартса, я впервые в жизни точно знал: куда бы нас ни повернула судьба, мы больше никогда не будем одни. А на следующее утро мы узнали, что сезон близнецов продолжается, потому что к Дамблдору примчалась заплаканная Гермиона и сказала, что видела в Претории нечто ужасное. Она часто посещала школу, из которой мы вырвались, в качестве волонтёра, лечила раны, проносила голодным студентам еду, помогала тем, у кого не получалось какие-то заклинания, одним словом была нашим добрым ангелом хранителем. Так вот, в этот раз она примчалась к Дамблдору с абсолютно белым лицом и сказала, что видела в Претории близнеца Теодора Нотта. Она немного поговорила с местными и выяснила, что ребенка в сие райское место сдал любящий дедушка, посчитавший, что два Омеги в приличном семействе -- это уж слишком и от одного нужно избавиться как можно скорее. Естественно, вскоре об этом узнал и сам Тео и тоже был в шоке. Он прибежал к нам за утешением и, естественно, получил и утешение, и заверения в том, что мы поможем ему и вытащим его брата во что бы то ни стало. Ну, да, мы опять готовимся лезть в серьезные неприятности, потому что, думаю, эту авантюру не одобрит даже Дамблдор, но лично мне отчего-то совсем не страшно, потому что теперь я знаю: мы вместе, а вместе мы можем все.