Мое июньское счастье. Через тернии к звёздам.

Pov. Артур. Знаешь, в этом мире есть только два типа людей: те, кто считает, что жизнь — это подарок, и те, кто точно знает, что жизнь — это паршивый анекдот, рассказанный пьяным клоуном, у которого к тому же нет чувства юмора. Я всегда был во втором лагере. Мне семнадцать, а по ощущениям — сто семь, и большая часть этих лет прошла в попытках понять, почему виски всегда заканчивается раньше, чем проблемы, и почему окружающие так упорно пытаются сделать вид, что нормальность — это хоть сколько-нибудь привлекательная концепция. Я — Артур. Артур Нотт, если верить документам, которые я когда-то имел глупость держать в руках, но для всех, кто хоть немного разбирается в сортах дерьма, я — просто очередной урод из Претории с подпорченной репутацией и очень длинным списком вредных привычек. Мой «достопочтенный» дедушка, этот старый хрыч с куском льда вместо сердца, решил, что два омеги в семье Ноттов — это перебор для их безупречной родословной. Представьте картину: рождаемся мы с Тео, маленькие, розовые, кричащие, и вместо того, чтобы распить по этому поводу что-нибудь выдержанное, дед смотрит на нас как на бракованный товар в витрине элитного бутика. Тео оставили, как «запасной вариант» или просто по недосмотру, а меня, как ненужный балласт, закинули в магловский приют, где единственной магией был способ выжить на баланде и не получить по зубам до отбоя. Я вырос, не зная, что мир вообще умеет искрить и взрываться, пока не начал топить свою жизнь в дешёвом джине. Магия? Ха. Для меня это были сказки для идиотов, которые надеются, что их спасет палочка, а не острый нож в рукаве или умение красиво улыбаться тем, у кого толстый кошелек. К пятнадцати годам я стал тем, на кого приличные люди показывают пальцем, а неприличные — смотрят с вожделением. Я не выбирал этот путь, просто когда ты живешь на улице, ты либо начинаешь жрать первым, либо тебя жрут другие. Я выбрал быть тем, кто оставляет после себя шрамы, а не следы помады. А потом случился тот самый чиновник из Министерства. Имя его я даже вспоминать не хочу, потому что вкус этого разочарования до сих пор стоит у меня в горле. Он думал, что купил игрушку, красивую, дерзкую, послушную, но забыл одну важную деталь: о куклу из фарфора можно порезаться, если случайно ее разбить. Когда я ему надоел — а произошло это чертовски быстро, стоило мне высказать в лицо всё, что я думаю об их министерских посиделках, он не стал устраивать сцену. Он просто щелкнул пальцами, и меня, как ненужный мусор, отправили в Преторию. Ирония судьбы в том, что именно там, за колючей проволокой и в окружении таких же «ошибок природы», я вдруг понял, что мир гораздо больше, чем я думал, и что внутри меня эта чёртова «магия» всё-таки есть, просто она такая же злая и колючая, как я сам. Так что, когда Гермиона — этот ангел в сияющих доспехах, вечно приносящая нам булки и надежду — увидела меня в коридорах Претории, я сначала подумал, что перебрал с чем-то забористо запрещенным. Я сидел в углу, пытаясь заштопать мантию, которую мне чудом удалось отжать у одного из надзирателей, и выглядел, вероятно, как оживший кошмар. Она смотрела на меня так, будто увидела призрака, а я просто ухмыльнулся, выплёвывая изо рта сигарету. Что она во мне увидела? Наверное, те же самые черты, что и у Тео, только стёртые годами борьбы, грубые, циничные. Я не ждал спасения, я не ждал объятий, я даже не знал, жив ли мой близнец — дед ведь мог приказать стереть нас обоих с лица земли еще в колыбели. Но теперь, когда я знаю, что где-то там, в Хогвартсе, существует этот «правильный» Нотт, у меня внутри шевельнулось что-то, чего я не чувствовал никогда: чистое, незамутненное любопытство. Интересно, если я приду к нему и скажу: "Привет, братишка, я тот самый брак, который ты должен был заменить", -- он упадет в обморок или предложит выпить? Надеюсь, второе, потому что, честное слово, за эти годы я научился пить так, что даже самые прожженные маги падали под стол, а нам, Ноттам, всегда было что обсудить, хотя бы количество потраченных впустую лет. И если министерские придурки думают, что после всего, через что я прошел, они смогут просто так запереть меня обратно, они сильно ошибаются — я стал слишком опасной игрушкой, чтобы позволить им снова мною играть. Самое забавное в этой истории — это не то, что я оказался «бракованным» наследником, а то, с каким пафосом эти люди в министерских мантиях пытаются строить из себя богов. Они думают, что если отправить меня в Преторию, то проблема исчезнет. С глаз долой, из магического уравнения — вон. Но они забыли одну маленькую деталь: даже в самой глубокой сточной канаве, если долго копаться, можно найти что-то, что способно перекусить тебе горло. В Претории я не стал святым и не планировал даже этого делать. Там жизнь — это не уроки трансфигурации, это борьба за право дышать, когда у тебя нет ничего, кроме собственного характера, который, надо сказать, у меня всегда был паршивым, как у побитой собаки с замашками тирана. Гермиона… она была единственной, кто смотрел не сквозь меня, а на меня. Знаешь это чувство, когда все видят только твои грязные ногти и ошметки мантии, а кто-то вдруг замечает, что ты, вообще-то, чертовски похож на того, кто сейчас сидит в первом ряду на Защите от Темных Искусств в Хогвартсе? Гермиона постоянно болтала про «семью», про «братские узы», про то, что Тео — он ведь не виноват, что его оставили в семье и постарались воспитать как наследника. Я слушал её, кивал, а сам думал: «Ага, конечно, воспитание. Дедушка, наверное, каждый вечер читал ему сказки о том, как правильно презирать тех, кто родился с неправильным набором качеств». Но при этом внутри меня что-то зудело. Не ненависть, нет. Злость — это скучно, я её уже перерос. Это было странное, почти физическое ощущение пустоты, которое вдруг решила, что его необходимо заполнить. Я всю жизнь думал, что я один такой — «ошибка». А потом выяснилось, что я — лишь половина чего-то большего. Представь встречу: я, весь в шрамах от преторианских «воспитательных» мер, с ухмылкой, которая не предвещает ничего хорошего, и Тео, выглаженный, выхоленный, с этим их фирменным ноттовским высокомерием в осанке. Он, небось, считает, что мир вращается вокруг его родословного древа, а тут появляюсь я — его зеркальное отражение, только пропущенное через мясорубку реальности. И знаешь, что я сделаю, когда нас всё-таки сведут? Я не брошусь в объятия, нет. Я подойду к нему, поправлю его безупречный воротник и скажу: «Слушай, братишка, ты там хорошо устроился, пока я учился виртуозно врать и пить всё, что горит, лишь бы не сойти с ума. Теперь твоя очередь делиться. Расскажи мне, каково это — быть любимчиком дедушки, пока я доказывал миру, что у Ноттов даже ошибки получаются куда интереснее, чем их идеальные наследники». Я хочу увидеть этот момент, хочу увидеть, как его идеальная маска даст трещину, когда он поймет, что я — не призрак, не сказка, а самая что ни на есть реальная угроза его спокойствию. И если он попробует от меня отмахнуться, как от надоедливого насекомого… что ж, я не гордый. Я могу и укусить, у нас, Ноттов, зубы острые, просто у него они пока белоснежные до скрипа от чистоты, а у меня — в крови и пыли. Дед думал, что разделяя нас, он избавится от проблем? О, он совершил самую большую ошибку в своей жизни. Он не разделил нас, он создал две разные силы, которые, рано или поздно, должны будут столкнуться. И поверь мне, когда два таких упрямых засранца, как мы, наконец-то окажутся в одной комнате, искры полетят не от палочек, они полетят от осознания того, что мы теперь — одна Проблема. И эта проблема, чёрт возьми, будет куда масштабнее, чем просто возвращение блудного сына в лоно семьи. Интересно, готов ли дедушка к тому, что теперь у него два омеги-проблемы вместо одного? Что-то мне подсказывает, что старик не переживет и половины нашего знакомства. И эта мысль — единственное, что заставляет меня улыбаться по утрам в этой дыре. Претория — это место, где надежда умирает первой, а любовь… любовь здесь — это не романтическое порхание бабочек, а единственный способ не превратиться в кусок окровавленного мяса, продаваясь учителям. Здесь ты либо жрешь других, либо становишься кормом, но иногда, посреди этого серого ада, случается нечто такое, что выворачивает твои кишки наизнанку, заставляя забыть о том, что ты — подонок, которому плевать на всё живое. Его звали Алексис Малфой. И если я — побитая жизнью дворняга, то он… он был породистым волком, которого лишили клыков и бросили в ту же яму, что и меня. Оказалось, что даже у Малфоев бывают «лишние» дети. Пророчество, родовые проклятия, какая-то магическая чушь — неважно. Важно то, что его тоже вышвырнули из золотой клетки, чтобы Драко мог блистать, а Алексис — гнить здесь, в компании таких же «неправильных». Мы встретились в самое дерьмовое утро в моей жизни. Я снова сцепился с надзирателем из-за какой-то ерунды, и меня уже прижали к стене, собираясь выбить последние зубы, как вдруг в коридоре стало невыносимо холодно, а потом я услышал этот голос — надменный, ледяной, но с такой ноткой ярости, которая была мне до боли знакома. Алексис тогда просто шагнул из тени. Он не кричал, не просил, он сделал что-то с воздухом вокруг, и надзиратель вдруг схватился за горло, задыхаясь от собственной магии, которая взбунтовалась против него самого. -- Руки убери, -- сказал Алексис, глядя на надзирателя не как на человека, а как на досадную помеху, и тот не посмел возражать, он просто сбежал! А Алексис вздохнул и сказал: -- Вставай, недоразумение. И свалился же ты на мою голову, защищай теперь тебя. С того дня мы стали как два переломанных крыла у одной птицы. Наша любовь не была похожа на сказку, она была похожа на два пожара, которые пытаются слиться в один, чтобы сжечь всё вокруг. Мы спали на одной койке, прижавшись друг к другу так плотно, чтобы чувствовать каждый удар сердца, убеждая себя в том, что мы еще живы. Он пах озоном, дорогим парфюмом, который всё ещё держался на его единственной мантии, и… чем-то таким родным, что у меня перехватывало дыхание. Я, Артур Нотт, парень, который не верил ни в магию, ни в чувства, начал молиться — не богам, нет — я начал молиться на него. А потом случился тот день, когда небо рухнуло. Надзиратель, тот самый, что повадился докапываться до меня, решил отыграться по-крупному. Он загнал меня в тупик в старом складском секторе, и в его глазах было столько звериной жестокости, что я понял: это конец. Он ударил меня под дых, я упал, чувствуя, как внутри всё разрывается от боли, и уже приготовился к последнему, решающему удару, но удар не последовал, вместо этого раздался такой звук, будто лопнула сама реальность. Я поднял голову и увидел Алексиса. Он стоял посреди коридора, и его глаза… они были чёрными. Не просто злыми, а по-настоящему, бездонно чёрными, как сама Бездна. Его магия больше не была тонким ручейком, это был шторм. Надзиратель висел в воздухе в двух метрах от пола, его лицо стремительно синело, вены на шее вздулись, а из пальцев Алексиса били тонкие, ядовитые молнии, которые впивались в плоть врага, сжигая её дотла. Он едва не убил его, по-настоящему, без колебаний, без сожалений. В этом взгляде, обращенном на угасающего надзирателя, не было ни капли прежнего высокомерия Малфоев — там была только холодная, взрослая решимость уничтожить всё, что причинило мне боль. -- Алексис, нет! -- прохрипел я, едва находя силы подняться. Он вздрогнул, на секунду в его глазах промелькнула искра узнавания, и он отпустил. Надзиратель рухнул на каменный пол, как мешок с мусором, хрипя и захлебываясь собственным страхом. Алексис медленно опустился на колени рядом со мной. Его руки дрожали — не от слабости, а от того, что внутри него что-то надломилось. Он перестал быть ребенком, отвергнутым семьей. В тот день он стал хищником, который принял свою тьму, чтобы защитить единственное, что имело смысл. Он осторожно коснулся моего лица, оставляя кровавый след на моей щеке, и посмотрел на меня так, будто видел меня впервые — без иллюзий, без надежд, просто как человека, ради которого он готов был потерять свою душу. -- Я больше никому не позволю тебя тронуть, Артур, -- прошептал он, и в его голосе не было дрожи, только сталь. -- Даже если для этого придется сжечь весь этот мир, я все равно буду твоим щитом, ты останешься невредим, потому что ты мой. Я прижался лбом к его лбу, чувствуя, как наши магии сплетаются в единый узел. Мы были двумя отверженными, ошибками системы, половинками целого, которое никогда не должно было существовать. Но теперь, сидя на холодном полу Претории, над телом поверженного врага, я знал: нас больше не сломать. Мы повзрослели в ту секунду, когда осознали, что наш мир — это мы. И если кому-то не нравится, что мы нашли друг друга в этой помойке, то… что ж, пусть готовят гробы. У Нотта и Малфоя теперь есть причина, чтобы стать действительно опасными. Естественно вскоре набежали другие надзиратели и Алексиса скрутили, а я... Я теперь живу тем, что пытаюсь понять, жив ли он вообще. Карцер — это не просто холодный бетон. Это тишина, которая имеет вес, давящая, вязкая, как гудрон. Первые два дня я просто считал удары своего сердца, пытаясь убедить себя, что Алексис жив. Если он дышит, значит, я существую. Если он перестал — значит, смысла во всём этом цирке больше нет. Я чувствовал его магию — тонкую, как натянутая струна, вибрирующую где-то в глубине коридоров, — и эта ниточка была единственным, что удерживало меня от того, чтобы разбить голову о стену. Потом пришли за мной. Тяжелые сапоги, лязг железа, грубые руки, впивающиеся в плечи. Я не сопротивлялся. В какой-то момент я даже улыбнулся, если они ведут меня в карцер к нему — это подарок. Пусть мы будем в крови, пусть в грязи, пусть в боли, но мы будем в одной клетке. Это всё, что мне нужно было от этой чёртовой жизни. Я шел, волоча ноги, почти в бреду от предвкушения того, что увижу его, коснусь его бледных пальцев, даже если они будут в кандалах. Но когда дверь кабинета директора распахнулась, я не увидел карцера. Я увидел свет. Яркий, почти ослепляющий после серых подземелий Претории. И в центре этой залитой солнцем комнаты, неестественно прямой, с гордо вскинутой головой, стоял Алексис. На нём была чистая мантия, а на лице — та самая ледяная маска Малфоя, которая в Претории служила ему щитом.Он обернулся. В его глазах, когда он увидел меня, промелькнуло всё: ярость, ужас, нежность, и — самое страшное — бесконечная, грызущая тоска. -- Артур, -- выдохнул он, и это имя прозвучало как молитва А потом мы увидели, что в кабинете присутствует ещё и седовласый старик, в котором я лично без труда узнал Альбуса Дамблдора, директора Хогвартса, который сразу обратился к нам. -- Мистер Нотт, мистер Малфой, -- голос директора был сухим, как старый пергамент. Он сидел за столом, нашего директора, интересно, а его он куда дел? И рассматривал нас через свои очки - половинки с таким видом, будто мы были редкими экспонатами в его коллекции. -- Я полагаю, вы ожидали увидеть друг друга в менее официальной обстановке, -- начал он, -- однако у судьбы, как и у Министерства, бывают свои, довольно причудливые планы. Я не слушал его, я смотрел только на Алексиса, на его руки, которые он сжимал в кулаки, чтобы не броситься ко мне через весь кабинет. -- Вы отправляетесь в Хогвартс, -- продолжил Дамблдор, и его слова ударили меня под дых сильнее, чем любой удар надзирателя. -- Претория больше не является вашим домом. Программа реабилитации… скажем так, претерпела значительные изменения. Ваша кровь, ваша связь, ваши способности — всё это слишком ценно, чтобы быть запертым в этой дыре. -- Это какая-то ловушка, -- прошипел я, не сводя глаз с директора. Моя рука рефлекторно дернулась к карману, где когда-то была палочка. -- Вы хотите перевезти нас в другую клетку? Хогвартс — это та же Претория, только с фальшивым блеском на стенах. --- Это шанс, Артур, -- перебил меня Алексис. Его голос дрожал, но в нём было столько отчаяния и надежды, что я замер. -- Они не сажают нас в клетку. Они… они выпускают нас на свет. -- Вы будете зачислены на соответствующие факультеты, -- добавил чиновник из министерства, стоявший в тени, с тем же брезгливым выражением лица, с каким смотрят на дохлую крысу. -- Но помните: вы под присмотром. Любой шаг в сторону — и вы вернетесь в Преторию навсегда. Я рассмеялся. Это был короткий, хриплый, почти безумный смех. Хогвартс. Семья, о которой я читал в сказках и которую ненавидел всю свою сознательную жизнь. Золотые мальчики, идеальные наследники, правила, которые нужно соблюдать... -- Вы серьезно думаете, что мы впишемся в этот ваш пафосный цирк? — я сделал шаг вперед, чувствуя, как внутри меня начинает закипать та самая тьма, которую Алексис так отчаянно пытался сдержать в Претории. -- Мы не дети из учебников. Мы — дети Претории. Мы привыкли выживать, а не учиться по книгам. -- Именно поэтому я и пригласил вас, -- Дамблдор едва заметно улыбнулся, и эта улыбка была самой пугающей вещью из всего, что я видел за день. -- Школа —это не только знания, мистер Нотт. Это место, где можно найти нечто большее, чем просто информация из учебников. Алексис подошел ко мне. Он сделал это медленно, нарушая все правила приличия, и положил руку мне на плечо. Его пальцы были ледяными, но от них по моей коже пробежало электрическое тепло. Мы стояли друг напротив друга прямо перед человеком, который управлял судьбами мира, и я понял: мир изменился. Нас выдернули из нашей помойки и швырнули в самое сердце того, что мы привыкли презирать. -- Мы едем вместе? -- тихо спросил я, глядя ему прямо в глаза. -- Вместе, -- ответил Алексис, и в его глазах я увидел то, которое значило больше, чем любые приказы Министерства. Если Хогвартс хочет получить две «ошибки природы», которые знают, как выжить в аду, — что ж, они их получат. Мы возьмём эту школу, вывернем её наизнанку, и если кому-то не понравится, как мы улыбаемся — пусть помнят: мы научились убивать в карцерах Претории, и у нас еще остались силы, чтобы переписать правила этой игры под себя. -- Ну, что ж, -- я криво усмехнулся, глядя на Дамблдора. — Надеюсь, в Хогвартсе хотя бы есть приличный виски, потому что, боюсь, это будет очень долгий учебный год. Поездка в Хогвартс была похожа на лихорадочный сон. Мы ехали в отдельном купе, под присмотром двух авроров, чьи лица выражали такое же удовольствие, как если бы они перевозили пару гиппогрифов с бешенством. Алексис всю дорогу сидел, вцепившись в мою ладонь так, будто боялся, что я испарюсь, если он разожмет пальцы. Мы почти не разговаривали — за нас говорили наши магии, которые, почувствовав простор, начали неистово переплетаться, заполняя купе густым, звенящим причудливым волшебством. Когда замок наконец вырос перед нами, ощетинившись башнями в лунном свете, я почувствовал странное дежавю. Это место было таким же древним и холодным, как стены Претории, только здесь вместо плесени на камнях лежал слой пафоса и вековых тайн. Дамблдор, видимо, решил поберечь нервы преподавателей и нервную систему первокурсников, поэтому в Большой зал мы вошли, когда шум ужина уже достиг своего апогея, может быть, он надеялся, что тогда нас не сразу заметят. Как бы не так, ага. Скрип тяжелых дубовых дверей прозвучал как приговор. Сотни лиц обернулись в нашу сторону. Сотни глаз, полных любопытства, страха и предвкушения, впились в нас, как маленькие иглы. Я шел, высоко подняв подбородок, с той самой пренебрежительной усмешкой, которая когда-то спасала меня от ножей в спину. Алексис двигался рядом — грациозный, опасный, с невозможным для любого школьника холодом во взгляде. Мы были чужеродными телами в этом идеальном мире, битым стеклом в куске масла. И тут я увидел его. За столом Гриффиндора сидел парень. Каштановые волосы, тонкие, аристократичные черты лица, которые я видел каждый день в зеркале — только вот в его глазах не было той мутной пелены опыта, которую оставила после себя Претория. Это был Тео, мой «идеальный» близнец. Он замер, занеся вилку над тарелкой, и его лицо стремительно теряло краски, превращаясь в маску из чистого, первобытного шока. Он смотрел на меня так, будто я был его собственным отражением, сошедшим с ума и решившим прийти за ним в самый неподходящий момент. Алексис, который до этого момента казался монолитом, вдруг на секунду споткнулся, его пальцы, сжимавшие мою руку, судорожно сжались до боли. Я проследил за его взглядом. Чуть поодаль от Тео, сидел другой парень. Светловолосый, с острыми скулами и тем самым холодным высокомерием, которое Алексис когда-то пытался скопировать, чтобы хоть немного соответствовать статусу Малфоя. Драко. Его губы были слегка приоткрыты, а глаза — те самые серые, ледяные глаза — расширились в немом потрясении. В Большом зале повисла такая тишина, что можно было услышать, как трещит воск в канделябрах. Четыре пары одинаковых глаз встретились в пространстве. В этот момент весь Хогвартс, все учителя, все министерские планы, всё это место перестало для меня существовать. Были только мы — выжившие, изуродованные и такие до тошноты похожие. Тео медленно встал, Драко последовал его примеру, сам того не осознавая. Они смотрели на нас так, словно мы были призраками их собственных грехов, возвращенными из ада, чтобы напомнить: то, что было выброшено, не всегда остается мертвым. Я почувствовал, как Алексис делает шаг вперед, его магия, до этого сдержанная, выплеснулась в зал легкой рябью, от которой по тарелкам пошла дрожь. Я усмехнулся — криво, больно, самой честной улыбкой, на которую был способен. -- Ну что, братишка, -- тихо прошептал я, уверенный, что Тео меня услышит. --Надеюсь, ты подготовил нам место за столом? Потому что возвращаться в клетку мы больше не намерены. Мир вокруг окончательно треснул. И я знал: с этого момента ни для кого из нас уже не будет прежней жизни. Игра началась.