point of no return

Сцена 2.1: Золотая клетка Локация: Личный пентхаус Хоумлендера на вершине Башни Vought. Огромные панорамные окна, дизайнерская мебель, стерильная чистота. Ни одной личной фотографии. Настроение: Холодная роскошь, ощущение нереальности происходящего, животный страх, маскирующийся под гордость. Энни стоит посреди гостиной с небольшой сумкой. Её вещи перенесли сюда по приказу. Хоумлендер сидит в кресле, попивая молоко из стакана, и наблюдает за ней с ленивым интересом хищника, который уже загнал добычу. Хоумлендер: "Можешь не осматриваться, камер здесь нет. Я не вуайерист, Старлайт. Мне не нужно подглядывать. Я и так знаю каждую твою реакцию. Твоё сердцебиение сейчас — сто двадцать ударов в минуту. Ты боишься". Энни (ставит сумку на пол, голос холодный, но руки слегка дрожат): "Я не боюсь тебя. Я презираю тебя". Хоумлендер (улыбается уголком губ): "О, я знаю. Это самое прекрасное. Все остальные в этой башне либо обожают меня, либо трясутся от ужаса. А ты... ты стоишь там, в моём доме, и смотришь на меня как на грязь под ногами. Это... (он делает глоток)... освежает. Как холодный душ". Энни (скрещивает руки на груди): "Где моя комната? Я хочу, чтобы между нами было как можно больше стен". Хоумлендер (встаёт, подходит ближе, но соблюдает дистанцию — метра два): "Твоя комната — вторая дверь по коридору. Но ты скоро поймёшь, что стены здесь ничего не решают. Я слышу, как ты дышишь. Я слышу, как бьётся твоё сердце, когда тебе снятся кошмары. Кстати, они стали чаще? После того случая на 45-й улице?" Энни вздрагивает. Он снова упоминает её тайну. Она молчит, сжимая челюсти. Хоумлендер (продолжает, уже мягче, но от этого не менее пугающе): "Я не буду тебя насиловать, если ты об этом думаешь. Это... банально. И скучно. Я хочу не твоё тело, Старлайт. Я хочу твоё уважение. Твоё признание. Чтобы однажды ты посмотрела на меня и сказала: "Джон, я понимаю тебя". Вот что мне нужно". Энни (горько усмехается): "Этого никогда не случится". Хоумлендер (пожимает плечами, направляясь к выходу): "У нас много времени. Спокойной ночи, невеста. Завтра у нас интервью. Постарайся улыбаться. Помни про Айову". Он уходит. Энни остаётся одна в огромной, чужой гостиной. Она медленно опускается на диван и закрывает лицо руками. Она пленница. Но самое страшное — она чувствует, что он действительно не хочет её тела. Он хочет её душу. Сцена 2.2: Маски Локация: Телестудия Vought. Яркий свет, камеры, ведущий с голливудской улыбкой. Настроение: Тошнотворный гламур, фальшь на грани срыва, игра на выживание. Идёт прямое включение на всю страну. Хоумлендер и Старлайт сидят на диване перед ведущим. Он — в своём парадном костюме, она — в белом платье, которое он выбрал ("Символ чистоты, Энни. Ирония — наше всё"). Их руки лежат рядом, но не соприкасаются. Ведущий: "Итак, Энни! Вся Америка хочет знать: как вам удалось... гм... возобновить отношения после всего, что произошло? Вы были символом оппозиции, а теперь — будущая миссис Хоумлендер! Это же невероятный разворот!" Энни чувствует, как её желудок сжимается в комок. Она открывает рот, но слова застревают. Хоумлендер (внезапно берёт её за руку — нежно, по-настоящему нежно — и перехватывает инициативу): "Знаете, Джим, это забавно. Люди думают, что мы были врагами. Но правда в том, что мы всегда... уважали друг друга. Просто мы шли к одной цели разными путями. А когда мир оказался на грани хаоса, мы поняли, что по отдельности мы сильны, но вместе... вместе мы непобедимы". Он поворачивается к Энни и смотрит на неё с такой искренней теплотой, что у неё перехватывает дыхание. В этот момент она понимает: он не играет. Вернее, играет, но часть того, что он говорит — правда. Он действительно верит в это извращённое "мы". Ведущий: "Энни, а что скажете вы? Как вы пришли к этому решению?" Энни смотрит на их сцепленные руки. Чувствует тепло его ладони. Вспоминает Айову. Вспоминает Хьюи, который где-то прячется в канализации. Вспоминает труп на 45-й улице. И делает то, чего никогда не ожидала от себя. Энни (улыбаясь, но глаза остаются стеклянными): "Джон прав. Мы... просто перестали бояться друг друга. И когда этот страх ушёл, мы увидели то, что было под ним". Хоумлендер (слегка сжимает её пальцы — жест благодарности, понятный только им двоим): "Именно. Моя Старлайт всегда умела подобрать правильные слова". После эфира, в гримёрке, Энни вырывает руку и отходит к окну. Её трясёт. Энни (не оборачиваясь): "Я ненавижу тебя за то, что ты заставил меня сказать это. За то, что это... прозвучало почти правдиво". Хоумлендер (стоит в дверях, и в его голосе нет триумфа — только странная, мрачная нежность): "Может быть, потому что это и есть правда, Энни? Ты перестала меня бояться. Я вижу это по твоему пульсу. И то, что ты видишь под страхом... тебе это не нравится. Но ты видишь. И это больше, чем кто-либо давал мне за всю мою жизнь". Он оставляет её одну. Энни смотрит на своё отражение в тёмном окне и не узнаёт женщину, которая смотрит в ответ. Сцена 2.3: Сделка с дьяволом Локация: Пентхаус. Вечер. Накрытый стол на двоих. Настроение: Напряжённый торг, первые проблески сломленной воли, неожиданная интимность. Прошло три месяца. Энни выполняет свою роль безупречно. Но сегодня она в ярости: до неё дошли слухи, что Гильотина (один из членов Сопротивления) схвачен и находится в подвалах Vought. Она знает его лично. Он спас ей жизнь два года назад. Энни (не притрагиваясь к еде): "Ты взял Гильотину. Я знаю, что он у тебя. Я хочу, чтобы ты его отпустил". Хоумлендер (разрезает стейк, абсолютно спокоен): "Ммм. Стейк сегодня удался. Ты уверена, что не голодна?" Энни (ударяет кулаком по столу, посуда звенит): "Я не шучу, Джон! Это не игра! Он — хороший человек, он не сделал ничего, кроме того, что пытался остановить тебя!" Хоумлендер (кладёт нож, поднимает на неё взгляд, и в этом взгляде — холод стали): "Он пытался убить меня, Энни. Это по-твоему "ничего"? Но... (он делает паузу, отпивает молоко)... я могу его отпустить. У меня есть условия". Энни (сглатывает): "Какие?" Хоумлендер (откидывается на спинку стула): "Я отпущу его. Прямо сейчас. Но взамен ты сделаешь одну простую вещь. Ты перестанешь прятаться в своей комнате каждый вечер. С сегодняшнего дня мы ужинаем вместе. И не в молчании. Ты будешь говорить со мной. О чём угодно: о погоде, о твоём детстве, о том, какого цвета небо в Айове на закате. Я хочу... разговора. Настоящего". Энни смотрит на него с недоверием. Она ожидала требования секса, унижения, чего угодно, но не этого. Энни: "Ты... ты хочешь, чтобы я с тобой разговаривала? Это всё?" Хоумлендер (внезапно подаётся вперёд, и его голос теряет весь холод. Он звучит почти... уязвимо): "Ты единственная, кто говорит со мной как с равным. Даже когда проклинаешь меня. Даже когда желаешь мне смерти. Это... единственное, что кажется настоящим в этом пластиковом мире. Твоя ненависть настоящая. Твой гнев настоящий. И я хочу... ещё. Я хочу знать, какая ты, когда не думаешь о побеге. Просто... Энни. Не Старлайт. Не символ. Энни Дженьюэри, девочка из Айовы, которая верила в Бога и супергероев. Расскажи мне о ней". Энни молчит. Внутри неё происходит борьба. Она понимает, что это манипуляция. Но она также понимает, что это, возможно, единственный способ спасти невинного человека. И крошечная, подлая часть её души — та самая, которую она ненавидит, — испытывает любопытство. Энни (тихо, опуская глаза): "Отпусти его. Сейчас. И я... буду ужинать с тобой". Хоумлендер (достаёт телефон и пишет одним пальцем сообщение): "Готово. Гильотина свободен. С ним ничего не сделали, кроме нескольких синяков. Я знал, что ты попросишь. Это была проверка". Энни (поднимает глаза, в них — шок): "Ты... ты знал?" Хоумлендер (улыбается почти печально): "Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. А теперь... расскажи мне про закаты в Айове". И она рассказывает. Сначала сквозь зубы, потом — сама не замечая — увлекается. Она описывает кукурузные поля, золотой свет, запах летней пыли. Хоумлендер слушает, не перебивая. Он не смотрит на неё как на добычу. Он смотрит на неё как человек, который никогда не видел ничего, кроме стен лаборатории. Сцена 2.4: Неправильное сострадание Локация: Пентхаус. Гостиная. Поздний вечер. Настроение: Тишина после грозы, усталость, момент непреднамеренной близости. Прошёл ещё месяц. Ужины стали ритуалом. Энни ненавидит себя за то, что начала ждать их. Не его — сами разговоры. Возможность сбросить маску и просто... говорить. Сегодня она задержалась в гостиной после ужина. Хоумлендер сидит в кресле и смотрит старую запись своего первого интервью. Того самого, где он ещё молодой, сразу после вступления в "Семёрку". На экране молодой Джон, сияющий, полный надежд: "Я просто хочу помогать людям! Быть героем — это моя мечта с детства! Я обещаю Америке, что никогда вас не подведу!" Хоумлендер смотрит на себя молодого с выражением, которое Энни никогда не видела. Это не гордость. Это не ностальгия. Это глубокая, всепоглощающая скорбь. Энни (осторожно садится на диван): "Ты пересматриваешь это каждую неделю. Почему?" Хоумлендер (не отрывая взгляда от экрана): "Я пытаюсь понять, когда я сломался. В какой именно момент я перестал быть... этим. (кивает на экран). Он верил. Он правда, на полном серьёзе верил, что может быть хорошим. А потом... Мэдлин. Штормфронт. Лаборатория. Толпа, которая аплодирует тебе сегодня, а завтра сжигает твоё чучело. И ты понимаешь, что всё это — ложь. Что любовь — это просто сделка. И ты перестаёшь верить". Энни (молчит, потом неожиданно для себя говорит): "Я тоже перестала верить. После того случая. Я думала, что я хорошая. Что я никогда не переступлю черту. А потом — один миг, одна секунда гнева, и всё... Я убила человека, и часть меня... (она замолкает, не в силах закончить фразу)". Хоумлендер (поворачивается к ней, и его взгляд не осуждающий. Он — понимающий): "Часть тебя получила от этого удовольствие. Потому что ты наказала зло. Ты почувствовала себя богом. Я знаю, Энни. Я знаю". Он встаёт с кресла и садится на диван рядом с ней. Не вплотную, но ближе, чем когда-либо без принуждения. Хоумлендер: "В этом наша трагедия. Мы не можем быть людьми — в нас слишком много силы. Мы не можем быть богами — в нас слишком много совести. Мы застряли где-то посередине, и это... невыносимо". Энни смотрит на него. На его уставшее лицо, на тени под глазами, на губы, которые не улыбаются своей обычной, жуткой улыбкой. И она впервые видит не Хоумлендера. Она видит Джона. Искреннего, сломленного, отчаянно одинокого Джона, который никогда в жизни не слышал слова "я понимаю". Она не говорит этого слова. Но она кладёт свою руку на диван между ними — ладонью вверх. Открытый жест. Приглашение. Хоумлендер смотрит на её ладонь. Его рука дрожит — впервые она видит, чтобы рука самого сильного человека в мире дрожала. Он медленно, неуверенно накрывает её ладонь своей. Они сидят так в тишине, пока запись на экране заканчивается и комната погружается в темноту, освещённую только огнями ночного города. Это не любовь. Это не прощение. Это — двое утопающих, которые случайно схватились друг за друга в ледяной воде. Сцена 2.5: Точка невозврата Локация: Пентхаус. Спальня Хоумлендера. Ночь. Настроение: Катарсис, полная уязвимость, самый тёмный вид близости. Гроза над Манхэттеном. Одна из тех редких бурь, которые заставляют задрожать даже стекло в Башне Vought. Энни просыпается в своей комнате от грохота. Она идёт за водой и замечает, что дверь в спальню Хоумлендера приоткрыта. Оттуда не доносится ни звука, что странно — он обычно комментирует всё, что видит. Она заглядывает внутрь. Хоумлендер сидит на полу у окна, прижавшись спиной к стене. Он без костюма, в простой серой футболке и спортивных штанах. Его колени подтянуты к груди, руки обхватывают голову. Вспышки молний освещают его лицо — оно искажено не болью, а чем-то более глубоким. Паникой. Чистой, животной паникой. Энни (тихо, с порога): "Джон?.." Он вздрагивает, как будто его ударило током. Его глаза — красные, не от лазера, а от... слёз? Хоумлендер (голос срывается, он пытается взять себя в руки, но не может): "Уходи. Пожалуйста... уходи. Ты не должна видеть меня... таким". Энни (вопреки всем инстинктам, делает шаг вперёд): "Что случилось? Гроза? Я думала, ты неуязвим". Хоумлендер (горький смех, похожий на всхлип): "Неуязвим... (он стучит себя кулаком по голове)... снаружи. А внутри... там гром никогда не прекращается. Каждая молния... я слышу электричество в проводах за три мили. Я слышу, как люди кричат от страха в своих домах. Я слышу ВСЁ, Энни. И сегодня это слишком громко. Я не могу... я не могу заставить это замолчать". Он сжимается ещё сильнее, и Энни видит то, что, возможно, не видел никто и никогда: Хоумлендера, который не контролирует ситуацию. Хоумлендера, который боится. И что-то внутри неё — то ли остатки человечности, то ли проклятый стокгольмский синдром, то ли просто банальная жалость — заставляет её действовать. Она медленно подходит к нему и садится на пол рядом. Не обнимает. Просто сидит рядом. Энни (негромко, но твёрдо): "Когда я была маленькой, во время грозы мама включала старый телевизор без звука. Просто чтобы экран мерцал. Она говорила, что свет прогоняет шум. Свет... и голос. Человеческий голос". Хоумлендер (поднимает на неё глаза, в них — недоверие, страх, надежда): "Ты... ты не боишься меня? Сейчас?" Энни (смотрит на него долго, прежде чем ответить): "Боюсь. Но не тебя. Я боюсь того, что... я понимаю, что ты чувствуешь. И это пугает меня больше всего". Он смотрит на неё ещё мгновение, а затем — медленно, как дикий зверь, который боится поверить — кладёт голову ей на колени. Его тело напряжено, он ждёт, что она оттолкнёт его, ударит, убежит. Энни замирает. Она смотрит на этого человека — на монстра, который держит её в плену, который убил невинных, который разрушил её жизнь. И она видит также маленького мальчика из лаборатории, которого никогда не обнимали. После бесконечной, мучительной паузы, её пальцы касаются его волос. Сначала робко, потом увереннее. Она гладит его по голове. Медленно. Нежно. Так, как мать успокаивает испуганного ребёнка. Хоумлендер издаёт звук — не то вздох, не то всхлип. Его плечи опускаются. Напряжение уходит. Он закрывает глаза и позволяет себе — впервые в жизни — просто чувствовать. Не силу. Не власть. А человеческое тепло. Хоумлендер (шёпотом, почти неслышно): "Не уходи. Пожалуйста... не уходи". Энни (продолжая гладить его, сама не веря в то, что делает): "Я здесь. Я... здесь". Гроза за окном постепенно стихает. Молнии вспыхивают всё реже. Они сидят на полу в темноте — двое врагов, двое пленников, двое сломленных людей, которые нашли друг в друге странное, тёмное, невозможное утешение. Энни не знает, что это. Любовь? Жалость? Безумие? Но она знает одно: после этой ночи она уже никогда не сможет быть прежней. Она перешла какую-то невидимую черту. И пути назад нет.