Omne animal

Александр лежал, откинувшись на подушки, и рассеянным взглядом следил, как перо скользит по бумаге, быстро съедая пустое пространство, заполняя его буквами, помарками, чертами, знаками, точками, кляксами… Почерк был убористый. Мысли выплёскивались на бумагу яростно, плевками. Капли чернил с кончика пера падали на смятые простыни и голую кожу. До чего же славно, что на этот раз они встретились не в постели Александра. Он мысленно проговорил «не моя постель» и мысленно же огорчился. Василию их торопливая близость неизменно даровала вдохновение — вот и сейчас он полулежал на подушках, подобно восточному султану, и писал, перечёркивал, правил. А на Александра украдчивые ласки наводили самую настоящую тоску-печаль и вызывали разброд в мыслях. Разброд с уклоном в меланхолию. Будь он сам поэтом — сел бы рядом и принялся бы марать бумагу какой-нибудь трагедией. Post coitum omne animal triste est . Яростный скрежет пера стих. — Поспи, — одышливо раздалось над ухом, и губы коснулись чуть влажного от пота виска. Александр вздрогнул. Ничуть этого не смутился, только пожал острыми голыми плечами. — Поспи, — повторил Василий. — Меня до утра не потревожат. Я велю почистить твой мундир. Никто и не заметит, что ты ночевал не у себя. А если кого удивит, что мы явились во дворец вдвоём, то сделаешь вид, что проявил служебное рвение и пришёл к государю спозаранку. Как-то в минуту оскорбительного откровения Василий назвал Александра идеальным возлюбленным: «Ты приятен глазу, но не настолько красив, чтобы мучиться ревностью. В меру умён, но не из тех, рядом с кем почувствуешь себя недоучкой. А ещё скромен и воспитан. Однако не можешь отличить сарказма от иронии, а иронии — от чистосердечного признания. При дворе тебе тяжко придётся». Василий словно намеренно забывал, что Александр «при дворе» с детства, и тяжко ему даже с Павлом Петровичем не было, хоть бы и потому, что тогда всем было одинаково безнадёжно. Но очень может быть, что именно его неумением читать между строк и объяснялось полное отсутствие карьерного продвижения уже во времена достославного, досточтимого, достойнейшего из достойных… одним словом Ангела . Ничего кроме понижения добиться не смог. Зато при новом государе… До сих пор голова кружится. А может, сегодня Василий целовал особенно страстно, и голова кружилась от этого? Александр фыркнул, подцепил ногой одеяло, чтобы прикрыться наконец, и едва не разлил чернила. — Какой ты, Александр Христофорович, право, неловкий, — Василий, изогнувшись, свесился с высокой кровати и аккуратно поставил чернильницу на пол. Вскоре туда же отправился исписанный лист и перо. — Неловкий и нетерпеливый, — Василий лёг набок, подперев голову кулаком. Пальцами свободной руки пробежался по груди Александра, по выступающим рёбрам, по животу до паха. — Ты в тонкости стана решил соперничать с государыней? Я-то, грешным делом, решил, что ты поддался модам и заказал себе корсет. Думал, мало тебе оков… молчу, молчу, не закатывай глаза. За время следствия похудели многие по обе стороны допросного стола. Не все — от дурного питания. — Это ты ещё Чернышёва не видел, — сказал Александр вполголоса. — Он вместе со злостью все лишние фунты сжёг. Красавец. Пальцы скользнули выше, ущипнули за бок. Александр прищурился — стало щекотно. — Сам меня торопил, а теперь каких-то чернышёвых в нашей постели нахваливаешь. — Говорят, ему графское достоинство пожалуют… — продолжал Александр задумчиво. — И я тебя не торопил. Мне ещё памятна твоя гневная отповедь о том, что поэт не покорен ни времени, ни власти. Ни обстоятельствам. — А, раз памятна, тогда чего ж ты требуешь от Пушкина писать под государственную дудку, строчить стихи на заказ? Вопрос застал врасплох, на что Василий, видно, и рассчитывал. — Сравнил тоже — себя и… этого. Да и что сложного… — Александр дёрнул плечом. — Такое же ремесло, как и сотни других. Нужно просто научиться приводить себя в рабочее состояние, а не ждать, когда свыше снизойдёт вдохновение . Василий долго молчал. Должно быть, дипломатично подбирал слова в ответ. Александр ждал. Ждал не ещё одной отповеди, гневной или усталой, приберегаемой лишь для любимого, но нерадивого ученика. Он ждал, что Василий отмахнётся с холодным «тебе просто не дано понять». В детстве в Байрейте ему в каждой драке доказывали, что он русский. Вырос — и каждый второй пытается доказать ему, что он немец, а значит, не способен понять загадочной русской души. Повезло с Василием — тот до такого пока не опускался. Хотя мог бы. Вот прямо сейчас и мог бы — в ответ на нечаянную шпильку: ему-то писать в угоду государю было не впервой. А русские, немцы — одинаково хорошо все по-французски говорят и пишут. Любимца Василия в Лицее русским не дразнили, величали Французом. Не способен понять души — стало быть, и поэзия для тебя сокрыта, тайна за семью печатями. Бюрократ, сухарь, чинуша. Кому доказывать, что в юности зачитывался романами Радклиф ? Что грезил наяву её замками, её героями? Да и зачем. — Знаешь, ты ведь не прав, а вот в словах твоих истина, — наконец произнёс Василий. Не имея сил скрыть удивление, Александр приподнялся на локтях и обвёл спальню взглядом — по широкой дуге, ничего перед глазами не видя. Василий тем временем продолжал, медленно и несколько отстранённо: — Поэзия — ремесло, но поэт — не ремесленник. Это труд, это дар. Направляемый, но не контролируемый. — Василий Андреевич, — Александр перебил его, неожиданно для самого себя потеряв всяческое терпение, — нынче не пишет только ленивый. Я сам с юных лет… — он рассмеялся, легко, но невесело. — Ты же читал мои записки. — Не читал, — слишком быстро возразил Василий. Слишком быстро. Александр даже почувствовал лёгкий укол обиды. — Не читал? Ну, стало быть, проглядывал. Будто я не знаю, что ты в моих бумагах роешься. Он поднялся с постели, шагнул к стулу с одеждой и усилием воли заставил себя остановиться. Почувствовал себя неприятно голым, некрасивым: высоким как жердь, тощим как циркуль. Надо бы отъесться немного, набрать вес. Зашуршали простыни. Василий обнял со спины, прижался лбом к затылку. — Теперь я стану думать, что настолько плох в постели, что от меня любовник сбегает посреди ночи. — Три часа. Вставать уж скоро, — потом всё же спохватился: — Да и не плох ты, не прибедняйся. — Эх, Александр Христофорович, — Василий хохотнул, — да ты знаешь, какая бездна протянулась между «не плох» и «неплох»? Хотя… знаешь, точно знаешь, иначе ответил бы по-другому, — он поцеловал Александра между лопаток, царапнув проклюнувшейся щетиной. — Привези мне свои записки — почитаю. Обещаю не бранить за развратную молодость, но стану выпивать стопку всякий раз, как ты пишешь об очередном успешном завоевании. И я сейчас не о твоих боевых подвигах, как ты понял. — Так ты даже до 1802 года не дочитаешь, — произнёс Александр сухо. А до 1802 года он исписал всего страниц двадцать. Бюрократ, сухарь, чинуша — в юности был повеса, каких поискать. Благо, стишками не баловался. Он всё ещё чувствовал себя уязвлённым и уязвимым, беззащитным и обнажённым. Post coitum omne animal triste est. Закончить бы всё одним махом, перерубить, как саблей, бесконечно тянущуюся нить. Только Василий будто чувствовал его настроение — обнял крепче, утянул обратно в постель, укутал в мягкое одеяло, сплёлся с ним, как лоза, обвил ногами, руками. Сделалось тепло, уютно, тесно — и безопасно. Начало клонить в сон. Ленивое тело ещё успела кольнуть искра желания — не торопливой осторожной близости, а яркого короткого удовольствия. Но она быстро угасла. Перерубить бы всё. Не давать больше себя использовать. Не использовать самому. Не лгать. Себе. Ему. Не гадать, что сильнее привязывает тебя к любовнику — твоя привычка и тяга к однообразию, проявившаяся с возрастом, или его страстное желание защитить ученика и возможность потешить самолюбие. Твоё одиночество или его тщеславие. — Не мучь себя, — прошептал Василий, без усилий угадав, какая буря снова бушует в голове Александра. — Ты слишком сильно не любишь перемены. — А ты? — А я, наверное, слишком сильно люблю тебя. Сделалось тепло, уютно, тесно — а ещё безоружно.