Демон и Пёрышко. Любовь под звездным небом.

Pov. Марк. Я поправил воротник, наблюдая за тем, как главные ворота пансиона Святой Бригитты с лязгом открываются. В воздухе висело предвкушение -- за последние дни это стало нашей нормой. Илья нервно потирал руки, Антуан проверял камеру, а Данни… Данни завис на ближайшем дереве, пытаясь оценить уровень угрозы прибывающего объекта. -- Итак, господа, -- провозгласил Антуан, — сегодня к нашему социальному эксперименту присоединяется некий Серж. По слухам, он воплощение того самого пансионного стандарта: длинные ноги, точёные черты лица и взгляд, от которого у местных преподавателей случается эстетический обморок. Нам как раз не хватало такого персонажа для сцены в библиотеке. -- Опять красавец? -- пробормотал я, чувствуя, как у меня начинает дёргаться бровь. -- Антуан, у нас уже есть один бунтующий ангел, который недавно покрасил фонтан в цвет «вырви глаз». Ты уверен, что пансион выдержит двоих таких эстетов? -- Марк, расслабься, -- Тигра, стоявший рядом, лениво приобнял меня за плечи. --Может, это будет любовь с первого… взгляда в зеркало? И тут во двор вошла процессия. Впереди вышагивал администратор, а за ним, с безупречно дорогим чемоданом, плёлся Серж. Он был… преступно красив. Высокий, с аристократичным, почти идеальным профилемем, копной прекрасных волос и глазами, которые, казалось, видели мир исключительно в формате высокой моды. Даже обычная форма пансиона сидела на нем так, будто её сшили лучшие портные Парижа по индивидуальному заказу. Данни, спрыгнув с ветки с грацией разъярённой белки, приземлился прямо перед новеньким. Он открыл рот, чтобы выдать привычную порцию дерзости, но внезапно запнулся. Данни замер, глядя на Сержа, и его привычная, ехидная ухмылка медленно уступила место выражению, которое я видел впервые: абсолютное, нескрываемое замешательство. Серж остановился, окинул Данни медленным, оценивающим взглядом, приподнял идеальную бровь и едва заметно улыбнулся. Эта улыбка была такой, что у меня самого на секунду перехватило дыхание. -- Привет, -- произнес он низким, бархатным голосом. -- Это ты тот самый архитектор хаоса? Мне много рассказывали про твои… цветовые решения. Данни, который обычно сжигал взглядом любого, кто нарушал его личное пространство, внезапно покраснел до самых кончиков ушей. -- Я… я -- Данни, -- выдал он, запинаясь впервые в жизни. -- И это не просто решения, это искусство. -- О, я вижу, -- Серж подошел чуть ближе, и Данни отступил на шаг, выглядя как мальчишка, пойманный за кражей сладостей. -- У тебя отличный вкус, розовый в горошек это был смелый выбор. Я подавился воздухом, Тигра рядом тихо прыснул в кулак. -- Ну всё, -- прошептал я, -- теперь наш бунтарь официально обезврежен. С этого момента всё пошло не по плану. Данни, который до этого был грозой администрации, превратился в самого нелепого романтика в истории Франции. Он начал проявлять знаки внимания в свойственной ему манере: через пятнадцать минут после прибытия Сержа, тот обнаружил у себя на кровати… не ежа, а букет из полевых цветов, аккуратно завернутый в чертежи нового плана побега Данни. -- Это тебе, -- торжественно заявил Данни, стоя в дверях комнаты Сержа.-- Цветы не такие красивые, как ты, но они… ну, в общем, они не вянут, если их полить краской. Серж, который к тому времени уже успел осмотреть наши розовые стены, посмотрел на цветы, потом на Данни, и вдруг мягко рассмеялся. -- Спасибо, Данни. Это… очаровательно. Да уж, очень скоро за их "романом" наблюдал весь пансион и это без преувеличения был совершенно отдельный вид искусства. Данни пытался очаровывать Сержа, постоянно попадая в нелепые ситуации. То он пытался станцевать перед ним на подоконнике, желая впечатлить своей грацией, но зацепился плащом за гардину и повис вниз головой, как летучая мышь, то решил написать признание в любви на стене, но вместо романтики вывел что-то про «интеллектуальное сопротивление диктатуре попечителей». -- Марк, -- жаловался мне вечером наш незадачливый герой-любовник, прячась в нашем номере, потому что случайно облил Сержа краской, пытаясь изобразить сияние красоты. -- Почему это так сложно?! Я могу взломать компьютер самого мэра, могу убедить повара сделать торт в форме наручников, но я не могу просто нормально поговорить с этим парнем, не устроив катастрофу! -- Потому что он -- твой идеал, -- мягко сказал Тигра, перелистывая сценарий, -- щи тебе страшно показаться не таким безупречным, как он. Кульминацией стал творческий вечер Антуана. Данни решил прочитать поэму собственного сочинения, он вышел на сцену, пафосно махнул рукой, но… споткнулся об удлинитель камеры, пролетел через всю сцену и эффектно приземлился прямо у ног Сержа, который сидел в первом ряду, выглядя как модель на обложке журнала. В зале повисла мертвая тишина. Данни лежал на полу, глядя вверх на Сержа, чьи глаза в свете софитов сияли какой-то невозможной глубиной. -- Эм…-- выдал наш бунтующий Ангел, не вставая с пола, -- слушай, это была очень продуманная мизансцена в знак протеста против… гравитации. Но если ты не против, я, пожалуй, останусь здесь, твои глаза с этого ракурса отлично смотрятся. Серж, который весь вечер с искренним интересом наблюдал за этим бунтарём, вдруг наклонился, протянул руку и легко поднял Данни на ноги, притянув его к себе чуть ближе, чем того требовали приличия. -- Ты невыносим, Данни, -- прошептал он так, что это услышал весь зал, -- но, пожалуй, ты самое интересное, что случилось со мной в этом пансионе. Антуан, который всё это время снимал, издал радостный визг: -- Золото! Чистое золото! Илья, переписывай всё! У нас теперь линия «Красавец и Бунтарь в условиях французского реалити»! Я посмотрел на Тигру, потом на эту парочку, которая, кажется, совершенно забыла об окружающих. Франция, конечно, место странное, но кажется, даже здесь любовь умеет находить самые хаотичные пути. -- Знаешь, -- шепнул я Тигре, притягивая его ближе, -- кажется, наше приключение только что стало ещё более непредсказуемым. -- Ну, зато скучно точно не будет, -- отозвался Тигра, наблюдая, как Данни пытается объяснить Сержу, почему его розовая краска — это новый символ свободы. Я улыбнулся, глядя на наш маленький, безумный цирк. В конце концов, в этом пансионе, где даже красавцы не могли устоять перед хаосом, любовь была самым нормальным явлением. После «эффектного падения» Данни пансион погрузился в хаос окончательно Кажется, весь педагогический состав от завучей до садовника замер в ожидании: что выкинут эти двое? Я сидел в саду с чашкой кофе, наблюдая за странной картиной. Серж стоял посреди аллеи, безупречный, как статуя, а вокруг него суетился Данни. Он не просто суетился, он пытался улучшить облик Сержа. -- Нет, ты не понимаешь, -- вещал Данни, размахивая баллончиком с нежно-голубой краской. --Твой типаж требует акцентов! Сейчас ты выглядишь как модель с обложки, это слишком… стерильно. Тебе не хватает бунтарской искры! Серж, который, казалось, мог сохранять невозмутимость даже во время землетрясения, терпеливо позволил Данни нанести на свои идеальные кроссовки несколько художественных брызг. -- Данни, -- мягко произнес он, глядя на нашего малыша с тем самым прищуром, от которого у того подкашивались ноги, -- ты уверен, что это добавит мне экзистенциальной глубины, а не штраф от Жан-Пьера? -- Жан-Пьер? -- Данни фыркнул, картинно закатывая глаза. -- Он теперь боится даже нашей тени. После того, как ты вчера посмотрел на него в библиотеке, он трижды перекрестился и ушел пить успокоительный чай. Ты мое секретное оружие! Я посмотрел на Тигру, который сидел рядом и с интересом наблюдал за тем, как Данни пытается научить Сержа правильно развалиться на садовой скамейке, чтобы выглядеть как герой французской революции в отпуске. -- Ты понимаешь, что они теперь неуправляемы вдвоем? -- тихо спросил я. -- Один хаос, другой его идеальная рамка. Антуан уже заказал десять камер, чтобы снимать их круглосуточно. Тигра рассмеялся, отпивая из своей чашки. -- Марк, признай, это самое забавное, что случалось с нами с момента прибытия в эту «Святую Бригитту». Данни наконец-то нашел кого-то, кто не пытается его исправить, а просто наблюдает за ним с восхищением. Это же почти… трогательно. В этот момент тишину сада разорвал громкий всплеск. Оказалось, что Данни, пытаясь показать Сержу, как эффектно можно перемахнуть через живую изгородь (чтобы избежать встречи с надзирателем), запутался в собственных ногах и с шумом рухнул в фонтан. Серж не моргнул и глазом. Он подошел к краю фонтана, грациозно наклонился, протянул руку и помог Данни выбраться. Данни, мокрый, с прилипшей ко лбу челкой и кувшинкой на плече, выглядел как побитый, но бесконечно счастливый щенок. -- Ты как? -- спросил Серж, не отпуская его руку. -- Отлично. Надеюсь это было эффектно? -- с надеждой спросил Данни, вытирая лицо. -- Более чем, -- улыбнулся Серж, и эта улыбка была настолько искренней, что даже кусты роз вокруг, кажется, стали немного ярче от смущения. -- В следующий раз, может, попробуем что-то менее… водное? -- Завтра планируется захват крыши оранжереи, -- воодушевленно отозвался Данни, мгновенно забыв о падении. -- Там лучший вид на закат и… ну, я могу притащить плед. -- Идет, -- ответил Серж. Антуан, выскочивший из-за кустов с камерой, застыл, открыв рот. -- Снимайте! -- прошептал он Илье. -- Вы видите этот свет? Эта химия! Это же чистый, незамутненный восторг! Я покачал головой. Мы ехали сюда снимать драму, а получили полноценный сериал про «любовь, хаос и розовую краску». -- Ну что, -- я повернулся к Тигре, -- идем спасать их от Антуана, или подождем, пока они не решили покрасить крышу оранжереи в цвет нашей последней нервной клетки? Тигра взял меня за руку, крепко, но нежно. -- Подождем. Мне нравится смотреть, как наш «ангел-разрушитель» наконец-то нашел свою вторую половину. Данни и Серж скрылись в глубине сада, увлеченно споря о том, какой оттенок синего лучше всего подходит для антисистемного граффити, а я понял, что этот пансион навсегда останется в моей памяти не как место съемок, а как самое безумное и прекрасное приключение, в котором даже самые холодные красавцы сдаются перед натиском искреннего, пусть и немного сумасшедшего хаоса. Ну, а завтра... завтра Антуан наверняка придумает что-то еще более невероятное. И, честное слово, я готов к этому. Следующий день в пансионе Святой Бригитты начался не с утренней проверки, а с великого переселения народов. Данни и Серж решили, что оранжерея это слишком мейнстримно, и перенесли свою базу на крышу восточного крыла, где когда-то располагалась астрономическая обсерватория. Когда я и Тигра поднялись туда, чтобы проверить, живы ли наши революционеры, нам открылась картина в духе Антуана: крыша была устлана коврами, вынесенными из актового зала, а посреди этого великолепия стоял телескоп, обклеенный стикерами с надписями "Власть — народу" и "Серж — мой главный арт-объект". Серж, в своей идеальной рубашке, стоящей как половина бюджета всего пансиона, сосредоточенно что-то чертил на бумаге, а Данни, высунув язык от усердия, выводил краской на черепице огромное изображение… сердца, пронзенного молнией, но при этом стилизованного под знак анархии. -- Марк! Тигра! -- Данни подпрыгнул, едва не свалившись с карниза. -- Вы вовремя! Мы тут составляем план по захвату… кухни. Серж говорит, что наш повар слишком самоуверен, и ему нужно преподать урок. Серж поднял взгляд, и в нем читалось то самое спокойное превосходство, которое раньше меня раздражало, а теперь… теперь я понимал, что именно это равновесие единственное, что удерживает Данни от реального тюремного срока.. -- Мы не захватываем кухню, Данни, -- поправил он свое шебутное счасье, не отрываясь от чертежей, -- мы проводим проверку качества пищи, только и всего. Марк, как ты, как признанный эксперт по светским манерам скажи: печенье в форме наручников это китч или ироничное высказывание? Я прислонился к парапету, чувствуя, как на губах сама собой появляется улыбка. -- Если их подать на серебряном подносе лично месье Жан-Пьеру, то это будет не просто высказывание, это будет манифест, -- ответил я, подмигивая Сержу. Серж едва заметно усмехнулся. В этом парне чувствовалась порода, которая в сочетании с безумием Данни давала совершенно взрывной эффект. -- Видишь? -- Данни ткнул Сержа локтем в бок.-- Я же говорил! Марк наш человек. В этот момент снизу донеслись крики. Антуан, который, похоже, не спал всю ночь, пытаясь смонтировать шедевр из вчерашней возни в фонтане, ворвался во двор с мегафоном. -- Данни! Серж! Спускайтесь! Жан-Пьер приказал закрыть доступ на крыши! У нас восстание дирекции! -- Восстание дирекции? -- Данни просиял. -- Это же заявка на финал первой серии! Он схватил Сержа за руку и, даже не подумав о том, что высота крыши — это не шутки, подвел его к краю, где была какая-то хлипкая пожарная лестница. -- Готов к приключениям? -- спросил Данни, в глазах которого горел азарт. Серж посмотрел на лестницу, потом на Данни, потом на нас с Тигрой. Он медленно поправил свои идеальные волосы, по-хозяйски перехватил руку Данни покрепче и кивнул. -- С тобой хоть в карцер, хоть в посольство, -- ответил он с такой невозмутимостью, что даже я на секунду затаил дыхание. Они начали спускаться. Данни прыгал через ступеньки, а Серж следовал за ним с грацией хищника, даже в этом хаосе умудряясь выглядеть так, будто он спускается не по ржавой лестнице, а по подиуму. Тигра подошел ко мне, прижался щекой к моему плечу и прошептал: -- Ты заметил? Парни перестали играть, они просто живут, и это выглядит невероятно круто, даже если эта жизнь сплошной сюрреализм. Я посмотрел вниз, где Данни уже успел развернуть перед ошарашенным Жан-Пьером плакат с надписью "Свободу творчеству и хорошим десертам", а Серж с невозмутимым видом протягивал директору цветок, который он вытащил из вазы в холле. -- Пожалуй, -- сказал я, наблюдая, как Жан-Пьер, находясь в состоянии глубокого шока, берет цветок, -- сценарий Антуана можно выкидывать, реальность пишет сюжеты куда круче. -- Идем вниз? -- предложил Тигра. -- Кажется, скоро начнется самое интересное: дегустация авторских десертов, за продовижение которых так радеет Данни. Мы спустились, зная, что в этом пансионе завтрашний день -- это всегда загадка. И, глядя на то, как Бунтарь и Эстет стоят плечом к плечу против системы, я понял: пока мы вместе, никакая «Святая Бригитта» нас не сломает, наоборот это мы её изменим до неузнаваемости. А впереди нас ждал еще целый день, полный розовой краски, кулинарных диверсий и чего-то, что всё больше начинало походить на самое настоящее счастье. Через некоторое время стало понятно, что наша жизнь окончательно превратилась в абсурд, но этот абсурд был веселым. Жан-Пьер, наш доблестный директор, стал ходить исключительно с прищуром и постоянно оглядываться, подозревая, что каждая вторая дверная ручка намазана клеем, а каждая первая — заминирована конфетти. Наступил вторник, который по плану Антуана должен был называться Днем высокого искусства и глубокой рефлексии, но у Данни и Сержа были другие планы. Мы с Тигрой зашли в столовую и замерли. За столом администрации, где обычно восседали чопорные преподаватели, теперь гордо высилась инсталляция: месье Жан-Пьер, чьи усы кто-то (я даже не буду показывать пальцем, но у Данни была подозрительно довольная морда) уложил в форме идеальных розовых сердечек, пытался есть суп ложкой, привязанной к двухметровой палке. -- Это терапия дистанции! -- звонко объявил Данни, проходя мимо нас. -- Мы решили, что руководство должно научиться сохранять личное пространство даже во время обеда! Серж, безупречный в своей идеально отглаженной форме, просто был рядом и с невозмутимым видом поправлял усы Жан-Пьера, которые от влаги пара начинали терять форму. -- Видите, месье, -- бархатным голосом произнес он, -- мы постарались сделать все, чтобы придать вашему образу нотку французского романтизма. Теперь вы не просто директор, вы — арт-объект. Жан-Пьер хотел что-то рявкнуть, но его ложка на палке описала широкую дугу, отправив порцию овощного пюре прямо в стоящего рядом преподавателя математики. Тот, не долго думая, ответил куском булки. Через три минуты в столовой начался самый элитный в истории Франции продуктовый баттл. Антуан в этот момент бегал по столам, вопя: -- Не останавливайтесь! Кто-нибудь, бросьте в них торт! Мне нужна драма! Где мой кадр с летящим эклером?! Я прикрыл Тигру собой, когда мимо нас пролетел поднос с капустными кочерыжками. -- Слушай, -- прошептал я Тигре, который уже не мог сдержаться и хохотал в голос, -- мы точно снимаем драму? Кажется, это больше похоже на «Тома и Джерри», только с бюджетом в пару миллионов. Данни, тем временем, взобрался на люстру, решив, что это лучшее место для контроля боевых действий. -- Серж, бери левый фланг! -- кричал он, бросая вниз бумажные самолетики, которые, при ближайшем рассмотрении, оказались распечатками штрафов, выписанных студентам за последние три месяца. -- Засыпаем их бюрократией! Серж, не теряя своего аристократического достоинства, взял со стола вазу с фруктами и начал… нет, не метать их, а раздавать как призы самым метким студентам. -- За точное попадание в месье Жан-Пьера -- яблоко! За попадание в завуча --виноград! - объявлял он с таким видом, будто вручал премии на кинофестивале. В какой-то момент Жан-Пьер, окончательно потерявший самообладание, попытался встать, но… Данни заранее приклеил его стул к полу супер-клеем Директор дернулся, стул остался на месте, а Жан-Пьер… плавно сполз под стол, из-под которого теперь раздавались лишь гневные бульканья и звон разбитой посуды. -- Антуан, -- я подошел к режиссеру, который уже рыдал от счастья, снимая, как преподаватели в панике пытаются вытереть муку с лиц, -- ты это снимаешь? Это же просто… апофеоз абсурда. -- Марк, ты не понимаешь! -- Антуан чуть не уронил камеру. -- Это гениально! Завтра же выложим это как бунт против скучной реальности! Весь интернет будет наш! К вечеру пансион напоминал поле после битвы: везде лежал салат, в коридорах пахло кремом для тортов, а на стенах висели манифесты, написанные кетчупом. Мы с Тигрой сидели в нашей комнате, пытаясь отчистить друг друга от следов битвы. Дверь тихо скрипнула, и внутрь заглянули Данни и Серж. Данни выглядел так, будто его провернули через мясорубку из сладостей, а Серж… Серж каким-то магическим образом остался почти чистым, если не считать маленького пятнышка джема на идеальном воротнике. -- Ну что, -- Данни плюхнулся на кровать, -- мы официально лишились завтрака, обеда и, кажется, нашего будущего в этом пансионе. -- Зато, -- Серж подошел к нему и с удивительной нежностью стер пятнышко джема с его носа, -- Жан-Пьер сегодня впервые за десять лет искренне улыбнулся. Правда, когда стул остался на полу, но это уже детали. -- Ты считаешь это улыбкой? -- хмыкнул я. -- Это был нервный тик. -- Одно другому не мешает, -- парировал Серж. -- Слушайте, -- Тигра улыбнулся, глядя на них, -- а вы не думали, что завтра нам придется объяснять, почему у директора усы в форме сердец, а в столовой вырос сад из кочерыжек? Данни подмигнул Сержу и вытащил из кармана… целый мешок конфетти. -- Завтра? Завтра будет день Великого примирения. У меня есть план, как заставить Жан-Пьера танцевать танго с нашей уборщицей. -- Боже, -- простонал я, падая на подушки. -- Данни, ты неисправим. -- В этом весь смысл! -- рассмеялся он. А Серж, обняв его за плечи, тихо добавил: -- Главное, что нас из этого фильма еще не вырезали. Я закрыл глаза, зная, что завтра будет еще смешнее, еще нелепее и, черт возьми, еще лучше. Франция, конечно, не была к этому готова, но у неё, кажется, и выбора-то не было. Утром все началось с того, что пансион Святой Бригитты превратился в одну огромную танцевальную площадку. Данни не врал: День Великого примирения он реализовал с размахом, достойным голливудского блокбастера. По всему пансиону были развешаны динамики, из которых на полной громкости гремело знойное, страстное танго, а в центре главного холла, наспех превращенного в бальный зал с помощью разноцветных лент, застыл Жан-Пьер. Он выглядел так, будто проглотил не то что ложку на палке, а целый сервиз, но, к его несчастью, к его локтю была привязана тонкая леска, идущая от руки нашего дирижера Данни, который сидел на перилах второго этажа. -- Месье директор, шаг влево, шаг вправо и вы -- звезда нашего шоу! -- прокричал Данни в мегафон. -- Танцуйте! Для искусства нет преград! Жан-Пьер, понимая, что сопротивление бесполезно, а за ним наблюдают все студенты, решил, что лучше красиво проиграть, чем некрасиво висеть на скотче. Он с достоинством, делающим часть французскому королю пригласил на танец ошарашенную уборщицу мадам Клод. Та, впрочем, не растерялась, подхватила его за пояс, и пара закружилась в вихре, который вызвал у присутствующих сначала шок, а потом бешеные овации. Антуан, разумеется, был в экстазе. -- Илья! Снимай общий план! Это финал! Это триумф человеческого духа над скукой! Я стоял у стены, чувствуя, как Тигра крепко держит меня за руку. Мы смотрели на Данни и Сержа. Данни, всё ещё сидя на перилах, выглядел совершенно счастливым, а Серж стоял внизу, глядя на него снизу вверх с такой нежностью, что мне стало даже неловко подглядывать. В какой-то момент Данни спрыгнул вниз, прямо в центр танцующей толпы. Музыка внезапно сменилась на что-то более медленное и тягучее. Данни подошел к Сержу, который, как всегда, выглядел безупречно, даже в этом хаосе. -- Знаешь... -- Данни вдруг замолчал, его вечная хулиганская маска дрогнула. Вокруг танцевали директор и уборщица, студенты снимали всё это на телефоны, Антуан орал команды, но для них двоих мир как будто замер и ничего не имело значения. -- Я вчера всю ночь думал… Я же по жизни привык всё взрывать. А ты… ты как-будто пришел и аккуратно расставил всё по местам. Даже мой хаос. Серж едва заметно улыбнулся, его холодная аристократичная маска полностью растаяла. -- И это был самый лучший хаос в моей жизни, -- тихо ответил он. Данни, не задумываясь о том, что на них смотрят человек сто, сделал то, чего от него никто не ожидал: он встал на одно колено прямо посреди холла, вытащил из кармана… нет, не кольцо, а значок "Разрушитель стереотипов", который он сам выпилил из куска медной трубы. -- Серж, -- громко, на весь зал, провозгласил Данни, -- я тут подумал: ты единственный человек, с которым мне не хочется строить баррикады. Я хочу с тобой их… ну, не знаю, разукрасить в розовый! Будешь моим главным соучастником в этом апокалипсисе? В холле наступила гробовая тишина. Даже Жан-Пьер замер в объятиях мадам Клод. Серж смотрел на Данни секунду, две, а потом, к полному шоку всех присутствующих, не просто принял значок, а притянул Данни за воротник и поцеловал его прямо при всех. Это был поцелуй, в котором было больше искренности, чем во всех драматических сценах, которые мы снимали за последние недели. -- Буду, -- прошептал Серж в его губы, когда они отстранились.-- При условии, что я выбираю цвет краски. Толпа взорвалась. Студенты начали скандировать что-то вроде: "Ро-зо- вый ха- ос!". Антуан, рыдая, снимал это крупным планом, а я почувствовал, как Тигра прижался ко мне, пряча улыбку в моем плече. -- Ну что, -- сказал я, наблюдая, как Жан-Пьер, вздохнув, снова закружил мадам Клод в танце, -- кажется, наш социальный эксперимент окончательно вышел из-под контроля. -- И слава богу, -- ответил Тигра. -- Потому что это была самая прекрасная и идиотская сцена, которую я когда-либо видел. Мы стояли посреди этого безумия: танцующий директор, влюбленные бунтари, розовые ленты и понимание того, что завтра мы наверняка придумаем что-то еще более невероятное. И, честное слово, я бы не променял этот абсурд ни на какой нормальный сценарий. Франция наконец-то узнала, что такое русская душа в режиме максимальный хаос, и, судя по всему, ей это даже понравилось.