Крылья юности: время первой любви

Разговор с сыном

      В то летнее утро я сидел в саду на открытой террасе, неспешно потягивал утренний кофе, любовался окружающей меня природой. Лёгкий, тёплый ветерок едва заметно колыхал распустившиеся цветы пионов, разнося по округе пленительный сладкий аромат. Над розовыми, малиновыми, белыми и красными большими пышными цветами порхали бабочки и летали крупные мохнатые шмели. Прямо передо мной фонтан выбрасывал в небо столбы воды. Вода разлеталась мириадами брызг, принося прохладу. В лучах яркого солнца капли переливались всеми цветами радуги.       Красотища!       Была бы идиллия, если бы солнце жарило не так сильно. Даже в белых тонких хлопковых брюках и футболке мне было жарко. А раздеться, сменить брюки на шорты мне было не по статусу. Глава самой большой корпорации в стране не может щеголять в чём захочет! Даже дома. Где справедливость? Надо бы устроить себе отпуск. Уехать с семьёй на собственный остров и отдохнуть от всех. Вот только сначала следовало текущие дела закрыть. Одно из таких ждало меня через час, несмотря на выходной день.       Я уже представлял, как скину все дела на помощников, взойду на борт яхты и вместе с любимой и дорогой женой и детьми отправлюсь в плавание. Воображение нарисовало белый песок, чистое, прозрачное море, пальмы и другие тропические растения и белоснежный особняк, утопающий в зелени на собственном острове.       Прикрыв глаза, я замечтался и не услышал, как ко мне подошли.       – Папа, доброе утро! – весело, громко и бодро поздоровался сын.       Я резко выдохнул. Говорить, что он меня напугал, я не стал, не по статусу. Будь он неладен статус этот.       Я медленно повернул голову в его сторону и привычным взглядом прошёлся по нему. Как всегда, его волосы были в беспорядке и торчали как попало, даром, что он их расчесал, это заметно только тем, кто знал, как он выглядит спросонья.       – Доброе утро, сын! – ответил я. – Опять не причесался…       – Да они сами так торчат! – возмутился Дензел, рукой ероша волосы и приводя их в ещё больший беспорядок.       Я лишь скромно улыбнулся.       – Ты встал в такую рань, нашёл меня… что-то случилось? – спросил я.       На часах не было и девяти, а сынуля большой любитель поспать. Ещё с самого детства разбудить его, чтобы он не опоздал в школу, было большой проблемой. И чем старше он становился, тем сложнее нам приходилось. Сейчас, когда ему четырнадцать, он мог проспать до самого обеда, если его не будить. Поэтому тот факт, что он сам встал выходной день в такую “рань несусветную”, как он называл любое время раньше одиннадцати часов, меня обеспокоил.       Сын замялся, потупил взгляд. Хоть он и присел по ту сторону стола, от меня не укрылось, что его плечи слегка ссутулились, и он нервно ковырял ногти на опущенных на колени руках.       Я не торопил его. Пусть соберётся с мыслями.       – Пап, слушай… – начал он несмело и тут же замолк.       Я заинтересованно на него посмотрел. Сын покраснел. Продолжать он не торопится.       – Дензел, если мы прогуляемся по саду, тебе будет легче рассказать, что тебя беспокоит? – как можно мягче спросил я.       У него сейчас такой возраст, что он мог фыркнуть, психануть и разозлиться от любой мелочи. Он пришёл ко мне, по всей видимости, за советом. А это дорогого стоило. Я не должен его спугнуть.       – Да! Давай пройдёмся! – с радостью согласился сын, ухватившись за отсрочку в разговоре.       Он рывком поднялся и спустился по ступеням к фонтану. Я встал и последовал к нему. Мы неспешно шагали по огромному, ухоженному саду среди больших кустов роз. Сад в основной резиденции семьи был воистину произведением искусства и кропотливой работы дюжины садовников. Содержать его стоило не дёшево. Но это визитная карточка поместья. Так было нужно. Статус обязывал.       Опять этот статус. Похоже, я превращаюсь в собственного отца. От этой мысли я чуть не скрипнул зубами. Отмахнувшись от неприятного сравнения, я всеми мыслями устремился к сыну.       – И что же тебя беспокоит? – плавно, без нажима спросил я.       Он отвёл глаза, вздохнул и спросил:       – Пап, а как признаться девушке в любви?       Я остановился. Мои брови взлетели вверх. Но я молчал, ожидая продолжения.       – Понимаешь, я влюбился, – признался Дензел. Его щёки приобрели розовый цвет. – А как сказать об этом, не знаю.       – По-моему, Мэгги и так об этом знает…       – Это не Мэгги! – перебил меня Дензел, отчаянно краснея.       А это что-то новенькое.       Дензел радовался не меньше родителей Мэгги, когда она родилась. И лишь потому, что она оказалась девочкой, а пятилетнему ему на тот момент срочно была нужна “невеста”. “Красивая, а не эти страшилы из садика!” Однако его предположение о том, какими бывают маленькие дети и реальность сильно отличались друг от друга. “Ладно, подожду, когда ты подрастёшь!” – заявил он, быстро потеряв интерес к маленькому комочку в пелёнке. Время шло. Дети росли. Малышке Мэгги было интересно рядом с большим, в сравнении с ней, Дензелом. А ему, конечно же, нет. Она каждый раз, когда приезжала с родителями в гости, умудрялась что-нибудь натворить в его комнате: сломать игрушки, порвать книгу, разбить какую-нибудь памятную и не очень безделушку и обязательно что-нибудь утащить потому что “ну очень надо!” Она всегда умудрялась довести до белого каления Дензела, который сам довёл до истерики не одну няню.       Приблизительно немногим больше года назад кто-то из взрослых случайно обмолвился о том случае, когда малыш Дензел назвал Мэгги своей невестой. И она это услышала. Характером Мэгги пошла в свою мать, натуру романтичную, но смелую и бойкую. Она с большим энтузиазмом восприняла эту новость. И начала кошмарить Дензела, совсем забывшем о его давней идее. Она настолько его замучила, что Дензел стал её избегать, игнорировать, если не получалось первое, или грубить, если не хватало терпения на второе. Но на то Мэгги и дочь упёртых Бэкки и Юэна, что её подобным не пронять и не остановить. Ей настолько понравилась идея с невестой, что даже Юэн в итоге смирился с желанием дочери.       Я за один миг припомнил очень многое из жизни сына. Он не проявлял раньше повышенного интереса к девчонкам, так что его заявление сейчас стало для меня неожиданностью.       – Понимаешь, у нас в классе есть девушка… – сын замолчал, собираясь с мыслями. – Она мне нравится.       – Нравится или люблю? – уточнил я.       – А что, есть разница? – он поднял на меня удивлённые глаза.       – Конечно есть, – ответил я и, видя полнейшее непонимание на его лице, пояснил: – Когда любишь, по-настоящему любишь, готов на всё ради любимой. Готов пойти против всех, против устоев, готов заплатить за возможность быть с той единственной любую цену. А когда просто “нравится”, то такой решимости не будет.       Сын смотрел с изумлением, всё ещё не понимая меня.       – Без той, которую любишь, ты не можешь представить свою жизнь, каждое расставание подобно пытке, а признаться… – я вздохнул, – признаться в чувствах очень тяжело. Страх быть отвергнутым сильнее, чем неопределенность и неизвестность. Ведь пока ты не знаешь ответ, всегда остаётся надежда. Но когда рискнёшь и признаешься, и узнаешь, что твои чувства взаимные – у тебя вырастают крылья и появляются силы преодолеть любые препятствия.       Я мечтательно смотрел на полураскрывшийся бутон белой розы, перед мысленным взором появились воспоминания из юности, из моих школьных лет, воспоминания о моей первой и единственной любви.       – Кх-м, – несмело кашлянул Дензел. – У тебя с мамой так было?       – Эм-м-м…       Я смущённо почесал висок указательным пальцем.       – У нас с твоей мамой всё было довольно сложно…       Я отчетливо вспомнил то время.       Дензел молчал, но по нервозному ёрзанью и тому, как он взволнованно перебирал пальцами, я понял, что ему было интересно услышать нашу историю. Ту часть, о которой мы не рассказывали.       – Ты уже почти взрослый, думаю, всё сможешь понять… – неуверенный, что вообще стоило об этом говорить, пробормотал я.       – Расскажи, пожалуйста! Вы же учились вместе. Как ты понял, что влюблен в маму? – Дензел с интересом посмотрел на меня.       Я повернул к нему голову. Раньше он лишь отмахивался или кривился, если речь заходила о прошлом, нередко ехидно выдавая: “Старпёры”.       Я думал, а надо ли рассказывать. Но против такого знакомого просящего взгляда не устоял, указал рукой на белую деревянную беседку, сделанную в нише.       – Думаю, нам лучше будет присесть.