Шаммурамат было ей имя

Ты лишь будешь мне мужем, я буду женою! Приготовлю для тебя золотую колесницу, С золотыми колесами, с янтарными рогами, А впрягут в нее бури — могучих мулов. Войди в наш дом в благоухании кедра! «О всё видавшем»

        Она знала, что ее брат, как и все шумеры, был слегка легкомысленен.       — Я отвезу тебя в Алжир, моя ория, тебе ведь всегда нравились ливийцы, — увивался он вокруг нее дымом. — В окрестностях Ашкелона, где ты родилась, я припрятал два клинка из твоей родной дамасской стали. Мы славно повеселимся, моя прелестная сестрица, наденем пурпур, и тебя вновь будут звать Инанной, Аштар, богиней распри и плотских утех…       — Выключи кофеварку, Нимрод, — ровным голосом отозвалась Лейла Гонт.       Нимрод обиженно материализовался в крупного человека с лицом сатрапа.       — Помнится, прежде ты пила только настоящий кофе, сваренный на песке. В медной турке потом можно было, обжигаясь, потанцевать, если прикрыть ее пробкой…       Лейла пригубила капучино и не было видно, улыбается она или нет.       — Нимрод, я обещала. Мой муж…       — Я был твоим мужем! Три тысячи лет назад, разве ты не помнишь?       Он воскликнул это, шутливо простирая руки, но в глазах его Лейла заметила древний, как египетские пирамиды, гнев.       Она вздохнула.         ...Кем бы он ни был, он всегда был огромен, ее старший брат. Правнук Геракла или сам Орион, он был древнее Ассирии и разве что Ракшас знал, кто был его отец. Ей он, шутя, говорил, что ее нашли под цветущим теревинфом в окружении голубей. Она помнила только бесконечные поля зеленой травы и стада волов — весной, и страшную красную сушь — летом. Нимрод отводил ее в пустыню за Тигром и учил становится пламенем, грозно проводя черту между ними и людьми.         Нимрод ничуть не возражал, когда она выбрала себе мундусянина в мужья, — лишь поинтересовался насмешливо, долго ли держится он в постели, когда на нем скачет первая из Марид. Все они влюблялись в людей, время от времени, за такую долгую жизнь избежать этого было просто невозможно. Но Нимрод всегда относился к людям, как к домашним животным, а вот Лейла…       Когда она собралась переезжать в Нью-Йорк, он заволновался.       — Более дикого места не нашлось? — угрюмо пыхтел он сигарой, когда она заехала к нему попрощаться. — Когда я последний раз слыхал об Америке, там бегали койоты по скалам.       Она достала кубинскую сигару из его пальцев и постучала ногтем по золотой надписи "Trinidad" на ободке.       — Не прикидывайся дурнем.       — Тринидад… Это где-то под Уэльсом? — жалостливо произнес Нимрод, ее царь и охотник. — Моя дорогая, мне так все равно, чем занимаются аборигены за океаном, покуда у меня есть Багдад, Курнет-эс-Сауда и ты.       Он взял ее за руку, и загорелые пальцы его резко выделялись на ее белой коже.       — Мне было куда проще понять, когда твоя стрела пронзила мне горло, — произнес он, и голос его вибрировал, словно натянутая струна. — Но куда ты бежишь от меня? И с кем?         …Она убивала его трижды.       Первый раз на охоте, когда они развлекались, метая диски меж горных деревьев — те догоняли козлов и оленей, и они гнались следом, соревнуясь, кто попадет по зверю быстрее. Люди часто видели ее — на Делосе и Крите — и полюбили ее за юную грацию и пылающий взгляд. Ее назвали Дианой, но брат звал ее по своей шумерской привычке — Инанна. Ему уже была сотня лет, и он был все так же огромен и странно смотрел на нее, пока вместо лука его руки не обхватили ее молодую девственную грудь, и она, не задумываясь, воткнула кинжал, которым снимала шкуру медведицы, в его горячую сухую ладонь. От того ли, что она была молода, или от того, что испугалась неведомых чувств, металл стал скорпионом. Мертвенная бледность разлилась по лицу ее брата, и она перепугалась еще больше, превратилась в дым, а люди говорили, что она вознесла их героя к звездам.       Второй раз он отправился следом за ней под землю, туда, где правила их сводная сестра Эрешкигаль. Лейла успела отдать платок, щитки с грудей и браслеты, и тогда Нимрод — тогда его звали Думузи, воскресающий бог, — остался в Преисподней вместо нее, и его тело почернело. Он все твердил, что без нее умирает, но она не хотела понимать этого.       Она приносила своим дорогим пастухам лето, а он кормил охотников зимой.       Третий раз он забрал ее из объятий Онна, увез из любимой Ассирии и дал в подарок властвовать над Азией целую неделю. В первый же день она пронзила ему горло стрелой от ярости, и стража ничего не могла поделать, потому что она была — царица.       Царица Шаммурамат, так ей запомнилось. Когда они перебрались за Урарту в Армению, скрываясь от черных подземных джинн Гуль, она стала Семирамидой, а он — прекрасным Ара.       Он ничего не говорил о Вавилонской башне, а она молчала о своих Садах.         Лейла вернулась к своим вещам. Комплект одежды удобно помещался в небольшой чемодан Globe-Trotter, все остальные вещи она отправила загодя. Простой банковский клерк Джеймс Гонт дожидался ее в Нью-Йорке, и она знала, что он станет богатым. Не может не стать.       — Я не вернусь. Я устала.       — От чего? От старой крови, пропитавшей эту колыбель человечества? Или туристов, наводнивших наши родные развалины?..       Со времен их бегства на север он стал ниже ростом, и побрился, как римлянин. В тоске по царскому пурпуру он носил красное, в вечном холоде — а для них все было холодно после золотых лет в Месопотамии — пристрастился к курительным трубкам и огню в авантюрных потерянных душах.       Лейла не знала, как объяснить, что ей постыл прилипший к коже запах оленьего мускуса, будивший ее по ночам острой похотью, желанием быть в его руках. Что никакие золотые украшения не заменят ей воспоминаний о вавилонской жреческой тиаре, и никакие уловки не заставят ее забыть тяжесть копья за спиной.       Мир менялся слишком быстро.       — Я просто хочу начать все сначала.         …Последний раз в Ассирии, перед тем как отправиться на восток и проиграть, они лежали на атласных подушках, и по рукам ее стекал сок граната, а в его волосах играли медовые отблески закатного солнца. На пустыню опускалась холодная звездная ночь, но в садах Вавилона никогда не бывало темно. Покуда она думала об Индии, Нимрод — тогда его звали Нин — слизывал сок с ее бедер.       — Я чувствую себя всемогущим рядом с тобой, — произнес он вдруг, отрываясь от ласк.       Глаза его блестели, как Сириус и Процион.       — Нимрод…       — Раньше я был так глуп, что считал себя выше всех. Но тогда у меня не было тебя.       Орион, прикованный к небу… Сколько лет он жил без нее?       — Послушай, сколько детей мы с тобой зачали, пока правили вместе?       Адад-нирари, Ниньяс, Урнунгаль. Ее дети от Онна, его дети от Эос. Одни стали героями, другие слыли полубогами.         …У Лейлы Гонт только два ребенка — Филиппа и Джон, вон они, мирно спят в колыбельке в комнате роскошной квартиры на 77-ой улице. Нимрод явился посреди ночи, как он любит, во всем красном, с подарками для близнецов, но на деле — чтобы увидеть ее еще раз, окутать сандаловым и табачным дымом, дождаться, пока внутри у нее все заноет, и спросить: «Разве ты не помнишь?»       Лейла молчала и смотрела на улицу, где в дождливой ночи проплывали, едва шелестя по асфальту, желтые такси. Нимрод устало достал из кармана активированный уголь.       — Послушай меня еще раз, — холодно произнесла она, и брат застыл, как статуя из меди. — У меня теперь есть муж, и он человек. У меня есть дети, и они вырастут как люди. Я больше не буду пользоваться своей силой.       — Это что, какой-то очередной твой эксперимент? — недоверчиво произнес Нимрод. Блистер таблеток скрипнул в огромных ладонях.       — Нет, — голос ее стал хриплым, — просто я не хочу, чтобы мои дети вновь гибли в дурацкой войне.       — Это противостояние Добра и Зла, — спокойно сказал Нимрод. Лейле показалось, что сквозь черты лица его вновь проглядывает смертная маска спящего бога. — И я тоже скорблю вместе с тобой. Но отвергать свою природу…       — Значит отвергнуть тебя, — очень тихо сказала Лейла.         Он ушел, оставив после себя потрескивающий от гнева воздух и красные круги перед глазами. Лейла — Инанна, Шаммурамат, Истар — ощупью добралась до спальни. Глядя на мирно спящего Джеймса, она думала о том, что джинн сделаны из огня, а люди из земли и воды. Что еще ей нужно сделать, чтобы этот мучительный пламень под кожей наконец успокоился?..       Она вспомнила, как Гильгамеш однажды назвал ее «жаровней, что гаснет в холод», засмеялась беззвучно и забралась под одеяло; и рука человека сонно обвила плечи той, что когда-то звалась царицей царей.