Время не пришло

Воздух на катке в Вирджинии всегда был особенным — сухим, колючим и пропитанным тонким запахом свежего льда и выхлопных газов ледозаливочной машины. Для девятнадцатилетней Ангелины Плехановой этот запах был запахом дома, который она покинула год назад, совершив, как ей теперь казалось, самую большую ошибку в своей жизни. Она стояла у бортика, до боли сжимая пальцами холодный пластик. Её коньки уже были зашнурованы, а на плечах покоилась привычная черная тренировочная куртка с флагом США. Год назад она улетала в Европу к знаменитому «железному» тренеру, мечтая о техническом прорыве. Она получила золото Чемпионата мира, но потеряла себя. Постоянная критика, диеты, доведенные до абсурда, и полное отсутствие эмоциональной поддержки превратили её катание в механический набор движений. — Лина? Ты чего застыла? — мягкий женский голос заставил её вздрогнуть. Она обернулась. Татьяна и Роман смотрели на неё с той же теплотой, что и раньше. Никаких упреков за то, что она ушла. Только понимание. — Нервничаю, тёть Тань, — честно призналась она, пытаясь унять дрожь в коленях, — Кажется, будто я снова в первый раз выхожу на лед. — Это нормально, — улыбнулся он, — Лед всё помнит. И мы помним. Иди, привыкай. Ангелина сделала глубокий вдох и ступила на каток. Скольжение было привычным, но её движения были зажатыми. Она начала медленные круги почета, пытаясь почувствовать опору. И в этот момент пространство вокруг неё словно взорвалось. С бешеной скоростью мимо неё пронесся фигурист. Поток холодного воздуха ударил в лицо, и она невольно зажмурилась. Она знала этот стиль. Эту невероятную, почти пугающую уверенность в каждом движении. Илья Малинин. Олимпийский чемпион. «Бог четверных». Человек, который год назад был для неё всем миром, пока карьерные амбиции и недопонимание не разорвали их связь в клочья. Парень заложил крутой вираж и резко затормозил в десяти метрах от неё, подняв облако ледяной крошки. Он не смотрел на неё. Он поправил перчатки, стряхнул что-то невидимое с рукава и начал заходить на прыжок. Девушка замерла, наблюдая. Он стал старше. Черты лица заострились, в движениях появилась мощь, которой не было раньше. Он больше не был тем мальчишкой, с которым они вместе прогуливали дополнительные подкатки, чтобы поесть мороженого. Закончив серию вращений, Илья, наконец, соизволил повернуть голову в её сторону. Его взгляд был ледяным — прозрачным и колючим, как арктический лед. — Плеханова? — его голос прозвучал сухо, без единой эмоции, — Решила вернуться в песочницу? Говорят, в Европе у тебя не очень задалось с «душой» катания. Ангелина почувствовала, как внутри закипает привычная ярость, смешанная с глубокой обидой. — Решила вернуться к профессионалам, которые не считают, что прыжки — это единственное, за что дают медали, Малинин. Тебе, я вижу, корона олимпийского чемпиона еще не жмет? Он едва заметно усмехнулся — криво и нагло. — Она сидит идеально. В отличие от твоего приземления на лутце, которое я видел на последнем Гран-при. Тебя как будто подменили, Лина. Раньше ты летала, а теперь… как будто боишься льда. — Я ничего не боюсь! — выпалила она, чувствуя, как к глазам подступают слезы, которые она не имела права показывать. — Посмотрим, — бросил он, разворачиваясь к ней спиной, — Постарайся не мешаться под ногами. У меня прокат. Малинин начал разбег. Это был заход на его коронный прыжок — четверной аксель. Самый сложный элемент в истории фигурного катания, который он обычно щелкал как орехи. Плеханова осталась у бортика, не в силах отвести глаз. Она знала каждое его движение в этом заходе. Мощный толчок, группировка, безумное вращение в воздухе… Парень пошел на взлет. Он был безупречен. Но в самой верхней точке прыжка он на долю секунды повернул голову в сторону бортика — туда, где стояла девушка. Их взгляды встретились в этом мимолетном, сумасшедшем вихре. На мгновение в его глазах что-то дрогнуло — тень старой боли или неожиданного волнения. Этого мига хватило. Группировка чуть разошлась, ось наклонилась. Вместо идеального приземления на одну ногу Илья рухнул на лед. Удар был жестким — бедром и рукой. Он проскользил несколько метров, прежде чем остановиться. На катке воцарилась гробовая тишина. Роман и Татьяна замерли у калитки. Он медленно поднялся. Его лицо было бледным, а челюсти плотно сжаты. Он не смотрел на родителей. Он посмотрел на Ангелину. В его взгляде больше не было льда — там была ярость, направленная на самого себя за то, что её присутствие всё еще могло выбить у него почву из-под ног. — Уходи с моего льда, — процедил он сквозь зубы. Она ничего не ответила, лишь развернулась и поехала в другой конец катка, чувствуя, как бешено колотится сердце. Она вернулась. И теперь она знала: этот лед будет гореть под ними обоими, пока один из них не сломается окончательно. Или пока время, которое когда-то «не пришло», не решит дать им еще один шанс. Утро в тренировочном центре началось с обманчивого тепла. Татьяна Малинина встретила Плеханову у входа, и в её объятиях она на мгновение почувствовала себя той маленькой девочкой, которой она была до отъезда в Европу. — Мы так рады, что ты дома, Лина, — прошептала она, отстраняясь и поправляя выбившийся локон из прически девушки, — Твои родители сказали, что ты вчера была сама не своя. Не переживай. Мы всё восстановим. Постепенно. Роман Скорняков коротко кивнул ей, его взгляд был по-отечески добрым: — Лед сегодня отличный, Лина. Твоя форма — вопрос времени. Работай в своем ритме. Но идиллия закончилась ровно в ту секунду, когда из раздевалки вышел Малинин. Он был в наушниках, полностью погруженный в свою музыку, но стоило ему увидеть бывшую девушку, как он демонстративно прибавил громкость, так что ритмичные басы стали слышны даже на расстоянии. Совместная тренировка превратилась в молчаливую войну за пространство. На льду было всего два человека, но казалось, что им тесно. Парень намеренно выбирал траектории, которые пересекались с маршрутами девушки, заставляя её то и дело прерывать заходы на прыжки. Когда зазвучала музыка для программы Ангелины — глубокий, драматичный Шопен — Илья, проезжая мимо, демонстративно зевнул. — Боже, Лина, мы что, на похоронах? — бросил он, когда она остановилась, чтобы перевести дыхание, — Опять эта классика, от которой закладывает уши. Тебе девятнадцать, а ты катаешься так, будто тебе восемьдесят и ты оплакиваешь своего кота. Этот стиль сдох вместе с прошлым веком. Плеханова сжала челюсти. Её Шопен был криком души, попыткой вернуть ту утонченность, которую в Европе называли «излишней сантиментальностью». — Это называется искусство, Илья. Тебе знакомо такое слово? — парировала она, гордо вскинув подбородок, — Хотя откуда тебе знать. Твои программы по-прежнему напоминают таблицу Excel. Набор прыжков, цифр и вращений. Если убрать из твоего катания четверные, останется просто парень в нелепом костюме, который быстро ездит по кругу. У тебя в катании души меньше, чем в этой ледозаливочной машине. Малинин резко затормозил, его глаза полыхнули гневом. — Зато мои «цифры» приносят олимпийское золото, Лина. Пока ты «страдала» под Шопена, я переписывал историю спорта. Душа не помогает выкручивать четыре с половиной оборота. — Душа помогает людям запомнить тебя не как калькулятор, а как личность! — выкрикнула она. Его отец, наблюдавший за ними от бортика, тяжело вздохнул и постучал по пластику: — Хватит! Лина, работай над вращением в третьем секторе. Илья, займись дорожкой шагов. Если я услышу еще хоть слово не по делу, оба пойдете на ОФП к легкоатлетам до конца дня. Они разошлись в разные стороны, как два наэлектризованных полюса. Внешняя язвительность была лишь тонкой коркой льда над бездной их общих воспоминаний. Под каждым едким комментарием скрывалась глубокая, незаживающая рана. Парень злился. Злился на то, что год назад она уехала, даже не дав ему шанса объясниться, выбрав карьеру и чужого тренера вместо их «мы». Он чувствовал себя брошенным на вершине своего успеха. Каждое её движение на льду — эта её безупречная осанка, плавность рук — напоминало ему о том, как он любил зарываться лицом в её волосы после тренировок. Девушка же чувствовала себя преданной. Ей казалось, что он слишком легко отпустил её. Его олимпийская медаль стала стеной между ними — он стал богом, до которого ей, сломленной и потерянной, теперь было не дотянуться. Она кусала губы, глядя, как он легко взлетает в воздух, и ненавидела себя за то, что по-прежнему знает на память каждый изгиб его плеч под тренировочной формой. Тренировка закончилась в тяжелом молчании. Уходя со льда, он намеренно задел её плечом. — Поменяй музыку, Лина, — не оборачиваясь, бросил он, — От неё лед трескается. От скуки. — А ты купи себе сердце, Малинин, — ответила она в спину, — Может, тогда твои программы перестанут быть похожими на лабораторную работу по физике. Они разошлись по раздевалкам, унося в себе этот ураган обид, который только начинал набирать силу. Раздел территории состоялся, но никто из них не вышел из этой битвы победителем. Дом Плехановых всегда отличался особым уютом. Здесь пахло запеченной уткой с розмарином, яблочным пирогом с корицей и домашним теплом. Мария и Виталий Плехановы приготовили роскошный стол в честь возвращения дочери, надеясь, что этот вечер станет мостом к примирению. Они пригласили Малининых не просто как тренеров дочери, а как близких друзей, коими они и являлись на протяжении многих лет. Когда Малинины вошли в гостиную, атмосфера наполнилась теплыми объятиями родителей. Женщины обнялись, мужчины крепко пожали руки. Все они искренне верили, что за пределами катка, в домашней обстановке, лед между их детьми наконец растает. Но стоило бывшим возлюбленным встретиться взглядами в прихожей, как воздух в комнате мгновенно потяжелел. Илья выглядел чертовски хорошо. На нем была простая темно-синяя рубашка с подвернутыми рукавами, подчеркивающая его широкие плечи, и темные джинсы. Ангелина, выбравшая нежный кремовый свитер свободного кроя и светлые брюки, выглядела хрупкой и домашней. Но её взгляд, устремленный на него, был острым, как лезвие конька. За столом родители оживленно беседовали. Роман рассказывал забавную историю с летних сборов, Татьяна делилась планами на новый сезон, а Мария подкладывала гостям лучшие кусочки. — Ой, Илья, помнишь, как ты обожал мои острые картофельные дольки? — с улыбкой спросила Мария, протягивая ему блюдо, — Ты всегда просил добавки. — Конечно, помню, тетя Маша. Спасибо, — вежливо улыбнулся он. — Только поаккуратнее, мам, — со сладкой, ядовитой улыбкой вмешалась девушка, подпирая подбородок ладонью, — Не забудь положить ему салфетку на колени. Помнишь, как он раньше питался, когда заигрывался в свои приставки? Половина его клавиатуры была покрыта сырными крошками, а на футболках вечно красовались пятна от соуса. Настоящий чемпион. Парень медленно опустил вилку. Его глаза сузились, но он сохранил внешнее спокойствие, лениво откинувшись на спинку стула. — Спасибо за заботу, Лина. Но я, по крайней мере, ел, — парировал он, глядя на её тарелку, где сиротливо лежал один лист салата и крошечный кусочек утки, — В отличие от некоторых, кто высчитывал калории в одном виноградном зернышке, а потом устраивал истерику из-за того, что шнурки на коньках завязаны «на один миллиметр туже», из-за чего прыжок якобы не идет. Неудивительно, что твой европейский тренер быстро устал от этих капризов принцессы. Она вспыхнула, её пальцы судорожно сжали край стола. Мамы испуганно переглянулись, пытаясь сгладить назревающий конфликт. — Ну, дети, ну что вы… — мягко попыталась вмешаться Татьяна, — Всё это в прошлом. Главное, что сейчас мы снова вместе работаем. В этот момент телефон Ильи, лежащий на столе рядом с его тарелкой, завибрировал. Он взял его, разблокировал экран, и на его лице появилась мягкая, увлеченная улыбка. Он начал быстро печатать ответ, полностью игнорируя происходящее вокруг. Бззт. Снова вибрация. И снова он с легким смешком уткнулся в экран. Ангелину захлестнула волна обжигающей, иррациональной злости. С кем он переписывается? С той девицей Хлоей из парного катания, с которой он так нагло заигрывал вчера на катке? Или с кем-то еще? Мысль о том, что у него есть кто-то, кто вызывает у него такую улыбку, заставила её сердце болезненно сжаться. Она демонстративно громко положила приборы на тарелку. — Папа, — громко обратилась она к Виталию, стараясь, чтобы её голос звучал весело и беззаботно, — Я ведь рассказывала тебе про Себастьяна? Мы вместе катались в ледовом шоу в Париже этой весной. Малинин даже не поднял головы от телефона, но его пальцы на долю секунды замерли над клавиатурой. — О, Себастьян… Он просто невероятный артист, — продолжала Плеханова, чувствуя, как внутри всё дрожит от желания задеть его посильнее, — Такой чуткий партнер. Когда он брал меня за руку или поднимал в поддержках, я чувствовала себя в абсолютной безопасности. Он понимает, что женщина на льду — это партнерша, муза, а не просто снаряд для выброса в четверной прыжок. Настоящий французский шарм и воспитание. Пальцы парня сжали телефон так сильно, что костяшки побелели. Он медленно отложил гаджет экраном вниз и поднял на неё потемневший от гнева взгляд. — Чувствовала себя в безопасности? — его голос прозвучал опасно тихо, разрезая дружескую беседу родителей, — Странно. Я видел видео вашего выступления. Твой «чуткий француз» едва не уронил тебя на лед во время простейшей спирали смерти. Наверное, слишком сильно увлекся своим «шармом» вместо того, чтобы держать баланс. Но если для тебя дешёвое похлопывание ресницами важнее чистой техники — что ж, отличный выбор, Лина. — По крайней мере, у него есть сердце, Илья! — не выдержала девушка, переходя на опасные личные грани, — Он не робот! — Хватит! — твердо, но спокойно оборвал их Роман. Его голос заставил обоих замолчать, — Мы пришли сюда отдыхать. Илья, убери телефон. Лина, попробуй пирог. Вы ведете себя как дети. Оставшаяся часть ужина прошла в натянутом, звенящем молчании. Родители пытались поддерживать беседу, но напряжение между молодыми людьми было настолько осязаемым, что казалось, будто в комнате пахнет озоном перед грозой. После ужина, когда мамы ушли на кухню заваривать чай, Ангелина вышла на задний двор, чтобы вдохнуть прохладного вечернего воздуха. Она обняла себя руками, дрожа от переполнявших её эмоций. Шорох шагов позади заставил её обернуться. Илья стоял у двери, засунув руки в карманы джинсов. В полумраке его силуэт казался огромным. — Зачем ты это делаешь? — тихо спросил он. В его голосе больше не было яда — только какая-то глухая, усталая горечь. — Что именно, Илья? — прошептала она, отводя взгляд. — Устраиваешь этот цирк. Рассказываешь про своих французов. Думаешь, мне есть до этого дело? — А тебе нет? — она резко повернулась к нему, и в её глазах блеснули слезы, — Ты весь вечер не выпускал телефон из рук! Тебе настолько плевать на меня и мою семью, что ты даже не можешь проявить элементарное уважение? Малинин сделал шаг к ней, его лицо оказалось совсем близко. Плеханова почувствовала знакомый запах его парфюма — древесный, с нотками цитруса, — и её колени предательски ослабли. — Мне не плевать на твоих родителей, Лина, — хрипло произнес он, — А вот на твои сказки про идеальную жизнь в Европе… да, мне больно на это смотреть. Потому что я знаю, почему ты вернулась. Ты разбита. Но вместо того, чтобы признать это и позволить себе помочь, ты продолжаешь колоть меня своими дурацкими шпильками. — Я не разбита! — выдохнула она ему в губы. — Разбита, — повторил он, отступая на шаг назад. Его взгляд снова стал холодным, — И пока ты этого не признаешь, твой Шопен так и останется просто скучной музыкой на пустом льду. Он развернулся и зашел обратно в дом, оставив её одну под холодными каплями начинающегося осеннего дождя. Кольцо обид сжималось всё сильнее, и ни один из них не знал, как его разорвать.