Время не пришло

Послесессионный лед в Вирджинии обычно принадлежал одиночникам, но сегодня расписание сдвинулось, и на катке одновременно оказались несколько спортсменов из других групп. Среди них была Хлоя — фигуристка из парного катания. Она была миниатюрной, улыбчивой шатенкой с огромными карими глазами и легким, кокетливым характером. Она была из тех девушек, вокруг которых всегда вилась толпа парней, и она прекрасно знала силу своего обаяния. Ангелина отрабатывала дорожку шагов у бортика, когда заметила, что Илья, вместо того чтобы заходить на свой очередной четверной лутц, лениво скользит в сторону центральной разметки, где Хлоя безуспешно пыталась стабилизировать тройной тулуп. — Эй, Хлоя, — громко, так, чтобы эхо разнеслось по всему катку, позвал он. Он подъехал к ней, демонстративно проигнорировав траекторию бывшей девушки, из-за чего той пришлось резко затормозить, — У тебя ось заваливается влево при толчке. Хочешь, покажу, как держать группировку? Парница удивленно округлила глаза, а затем просияла своей самой очаровательной улыбкой, кокетливо поправив хвостик. — О, Илья! Сам «бог квадов» предлагает помощь? Я не могу отказаться. Мой партнер сегодня на физпроцедурах, так что я совершенно свободна для мастер-класса. Плеханова замерла у бортика, делая вид, что поправляет шнуровку конька. Но внутри неё всё горело. Она видела, как Малинин подъехал к той девушке почти вплотную. Он не просто объяснял — он коснулся её. Его большие, сильные ладони легли на талию девушки, мягко разворачивая её корпус. — Смотри, — негромко, но отчетливо произнес он, и в его голосе слышалась непривычная мягкость, которая раньше принадлежала только одной девушке на этом катке, — Держи плечи ровно. Вот так. И когда толкаешься, не торопись раскрываться. Давай попробуем вместе. Он приобнял ту за плечи, направляя её движение. Хлоя звонко рассмеялась, что-то прошептав ему, и Илья улыбнулся своей редкой, невероятно обаятельной улыбкой с ямочками на щеках. Для Ангелины это было подобно физическому удару. Каждое его прикосновение к другой девушке отзывалось тупой, ноющей болью в груди. Она слишком хорошо помнила эти ладони на своей талии. Помнила, как он бережно поддерживал её, когда она только училась прыгать сложные каскады. Теперь он делал это для другой. Демонстративно. На её глазах. «Он делает это специально», — думала она, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони сквозь тонкую ткань перчаток, — «Хочет показать, что ему всё равно. Что я для него — пустое место.» В этот момент на лед вышел Томас — высокий, канадский фигурист с волевым подбородком и копной светлых волос. Он приехал в Вирджинию на двухнедельную стажировку и с первого дня не сводил с чемпионки восхищенного взгляда, но не решался подойти, зная о её непростом статусе и недавнем возвращении. Плеханова глубоко вздохнула. Если Малинин решил играть в провокации, она примет этот вызов. Она плавно заскользила навстречу Томасу, нарочно проезжая мимо Ильи и Хлои. На её лице сияла ослепительная, отрепетированная улыбка чемпионки мира. — Привет, Томас! — звонко позвала она, — Как твоя дорожка шагов? Мне показалось, во втором секторе у тебя возникли трудности с реберностью. Хочешь, я посмотрю со стороны? Тот от неожиданности едва не потерял равновесие. Его лицо мгновенно залилось румянцем, а в глазах вспыхнул искренний восторг. — Ангелина! Да, боже, я был бы просто счастлив. Твоя реберность — это эталон. Если ты уделишь мне пару минут, это спасет мою произвольную. Они отъехали к противоположному бортику. Ангелина вела себя подчеркнуто внимательно. Она смеялась над его шутками, слегка касалась его предплечья, когда объясняла нюансы переходов, и то и дело поправляла воротник его олимпийки. Она чувствовала себя актрисой на сцене, но эта роль давалась ей с трудом — все её мысли были сосредоточены на другой части катка. Малинин, несмотря на то что продолжал что-то объяснять парнице, больше не смотрел на её прыжки. Его взгляд, потемневший и тяжелый, неотрывно следил за каждым движением Плехановой. Он видел, как она улыбается этому канадцу. Видел, как её пальцы касаются его плеча. Внутри Ильи бушевала буря. Ревность — дикая, собственническая, которую он так тщательно пытался скрыть под маской безразличия — затапливала его разум. Ему хотелось подъехать, оттолкнуть этого блондина и заявить на весь каток, что никто не смеет так смотреть на его Лину. Но гордость держала его на месте. Томас, подбодренный внезапным вниманием лучшей фигуристки катка, решил не упускать шанс. — Лина, слушай… — он замялся, переводя дыхание, — Сегодня вечером обещают отличную погоду. Может, сходим куда-нибудь? Тут недалеко есть отличный итальянский ресторанчик. Я бы очень хотел пообщаться с тобой в неофициальной обстановке. Плеханова на секунду замерла. Сердце бешено колотилось. Она знала, что Малинин смотрит на них. Она видела боковым зрением, как он сжал бортик руками так, что пластик жалобно скрипнул. — Знаешь, Томас… — она повысила голос, чтобы её слова точно долетели до ушей бывшего парня, — Я с огромным удовольствием приму твое приглашение. Заедешь за мной в семь? — Да! Конечно! Я буду вовремя, — сияя от счастья, ответил Томас. Ангелина повернула голову и посмотрела прямо на Илью. В её глазах была неприкрытая, дерзкая провокация. Он ответил ей тяжелым, обещающим крупные неприятности взглядом. Напряжение между ними достигло своего апогея, превращая холодный каток в настоящее поле битвы, где каждый удар наносился прямо в сердце.

***

Ангелина сидела за столиком в уютном итальянском кафе «Bella Luna», расположенном неподалеку от тренировочного центра. Красные клетчатые скатерти, приглушенный свет, аромат свежеиспеченной пиццы и чесночных гренок — всё это должно было создавать романтическую атмосферу. Однако она чувствовала себя так, словно сидит на раскаленных углях. Напротив неё сидел Томас. Он был мил, внимателен, рассказывал забавные истории о своей семье в Канаде и о трудностях изучения французского языка. Он искренне восхищался её катанием и был очарован её красотой. Но она не могла сосредоточиться. Её взгляд то и дело скользил к входной двери, а сердце замирало от каждого звонка колокольчика, оповещающего о новом посетителе. «Он не придет. Зачем ему? Он же с Хлоей», — убеждала она себя, но внутренний голос упрямо твердил обратное. И внутренний голос оказался прав. Дверь кафе распахнулась, и на пороге появился Илья. На нем была черная кожаная куртка, которая делала его еще более брутальным, чем обычно, и простая белая футболка, подчеркивающая рельеф мышц. Рядом с ним, прижимаясь к его руке, стояла Хлоя, сияющая от счастья. Её смех, звонкий и мелодичный, разнесся по всему залу. Плеханова почувствовала, как кровь приливает к лицу. Её ладони вспотели. Спутник, заметив её напряжение, вопросительно посмотрел на неё. — Всё в порядке, Лина? — спросил он. — Да, конечно, — выдавила она из себя, пытаясь улыбнуться, — Просто… неожиданно. Малинин вместе со спутницей прошли к столику в дальнем углу зала, который, казалось, был специально зарезервирован для них. Он был расположен так, чтобы они могли видеть её, и она могла видеть их. Вечер превратился в негласное соревнование. Илья и Хлоя смеялись громче всех. Она что-то щебетала, а он, наклонившись к ней, шептал что-то на ухо, отчего она заливалась еще более заливистым смехом. Он демонстративно кормил её с вилки, касаясь её губ, и Ангелина чувствовала, как её желудок сжимается от тошноты. Она, в свою очередь, старалась не отставать. Она смеялась над каждой шуткой Томаса, даже если они были не очень смешными. Она наклонялась к нему, касалась его руки, когда он что-то рассказывал, и её голос звучал нарочито весело и беззаботно. — Томас, ты просто невероятный рассказчик! — воскликнула она, когда он закончил очередную историю, — Я давно так не смеялась! Малинин, сидевший за своим столиком, демонстративно поднял бокал с минеральной водой, словно чокаясь с ними, и его взгляд встретился со взглядом бывшей девушки. В его глазах плясали чертики — смесь насмешки, вызова и чего-то еще, что она не могла расшифровать. Плеханова подняла свой бокал с лимонадом в ответ, её улыбка была натянутой, но она держала её. В воздухе между ними буквально трещали электрические разряды. Томас, к сожалению, был слишком увлечен Ангелиной, чтобы заметить эту невидимую войну. Он искренне наслаждался её обществом, и его внимание было целиком приковано к ней. — Лина, ты такая… живая, — сказал он, глядя ей в глаза, — Я слышал, что ты очень серьезная на льду, но в жизни ты такая легкая и веселая. Она почувствовала укол совести. Она использовала его как щит, как оружие. Но она не могла остановиться. Она видела, как Илья встал из-за столика и подошел к их столику. Хлоя, сияющая, следовала за ним. — О, Лина! Какая неожиданная встреча! — наигранно воскликнула парница, — Мы тут с Ильей решили поужинать, и вот… — Да, мир тесен, — холодно ответила Плеханова, не отрывая взгляда от бывшего. Малинин, не обращая внимания на канадца, посмотрел прямо на неё. Его глаза были темными и пронзительными. — Надеюсь, твой ужин проходит так же «весело», как и мой, Лина. — О, Илья, он просто восхитителен! — воскликнула Ангелина, беря Томаса под руку и прижимаясь к нему, — Томас такой внимательный. И он не отвлекается на телефон во время ужина. Илья на мгновение замер. Его челюсть напряглась. Он посмотрел на него, и в его взгляде читалась такая неприкрытая угроза, что канадец невольно побледнел. — Что ж, приятно было вас «видеть», — процедил он сквозь зубы и, резко развернувшись, потянул Хлою за собой обратно к их столику. Оставшаяся часть вечера прошла в напряженном молчании. Ангелина потеряла весь аппетит. Она чувствовала себя опустошенной и грязной. Она использовала Томаса, и это было нечестно по отношению к нему. Но она не могла ничего поделать с той жгучей болью, которая разрывала её изнутри. Когда тот проводил её до дома, он попытался поцеловать её на прощание. Но она увернулась, сказав, что у неё болит голова. — Прости, Томас, — прошептала она, чувствуя себя ужасной, — Спасибо за вечер. Она зашла в дом, и её взгляд упал на телефон. На экране было одно непрочитанное сообщение от неизвестного номера. Она открыла его. «Неужели ты думаешь, что я не видел, как ты его использовала? Ты так низко пала, Лина. Мне жаль тебя.» Сообщение было без подписи, но она точно знала, от кого оно. Она швырнула телефон на диван, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы. Война только начиналась, и она уже чувствовала себя проигравшей. Часы над главным табло катка показывали половину первого ночи. В огромном пустом комплексе горело лишь дежурное освещение, отбрасывая длинные, зловещие тени на матовую поверхность льда. Гудение холодильных установок казалось неестественно громким в этой мертвой тишине. Плеханова приехала сюда тайно, выпросив электронный ключ у сочувствующего администратора. Ей нужно было одиночество. Ей нужно было смыть с себя липкое чувство унижения после вечернего кафе, где она вела себя как глупая, ревнивая девчонка, использующая чужие чувства ради мести. Шум скольжения её коньков эхом разносился под сводами купола. Ноги гудели от усталости, но она упрямо заходила на прыжки. Тройной аксель вышел грязным, с тяжелым выездом. Зубцовый флип — со степ-аутом. Её тело отказывалось подчиняться, зажатое в тиски стресса и годового изнурения. — Еще раз, — прошептала она пересохшими губами, заходя на самую безумную авантюру этой ночи. Четверной лутц. Прыжок, который она так и не смогла стабилизировать в Европе. Она набрала скорость, перешла на наружное ребро назад-право, присела, готовясь к толчку… Выброс тела вверх, яростная группировка. Один, два, три… На четвертом обороте её ось безнадежно завалилась. Приземление вышло страшным. Она рухнула на левое бедро, сильно ударившись локтем о твердый, беспощадный лед. Сила инерции протащила её тело на несколько метров к центру катка. Боль в бедре была острой, но физическое страдание померкло перед душевной пустотой. Она осталась лежать на холодном льду, подтянув колени к груди. Силы иссякли. Она уткнулась лицом в ладони, и первые судорожные всхлипы разорвали тишину зала. Это были слезы бессилия, злости на себя, тоски по потерянному дому и… по нему. Глухой, знакомый скрежет лезвий о лед заставил её замереть. Кто-то приближался. Она резко подняла голову, размазывая слезы по лицу. Из полумрака трибун на лед плавно выехал Малинин. Он был в черной толстовке с накинутым на голову капюшоном, без перчаток. Его лицо в неверном свете дежурных ламп казалось бледным и суровым. — Ты совсем сумасшедшая? — его голос прозвучал глухо, без привычной наглости, но в нем отчетливо слышался гнев, — Четверной лутц? В первом часу ночи? Без разминки, на забитых ногах? Ты убить себя здесь решила? — Убирайся, Малинин, — прохрипела она, пытаясь подняться, но ушибленное бедро предательски заныло, и она снова осела на лед, — Не твое дело. Парень быстро подъехал к ней и, не спрашивая разрешения, резко перехватил её под мышки, рывком поднимая на ноги. Девушка покачнулась, непроизвольно ухватившись пальцами за плотную ткань его толстовки. На секунду они оказались так близко, что она почувствовала жар, исходящий от его тела, и знакомый, кружащий голову запах лаванды и цитруса. — Пусти меня! — она попыталась оттолкнуть его, но он лишь крепче сжал её локти, удерживая на месте. — Не пущу, пока ты не перестанешь вести себя как идиотка! — прикрикнул он, и его глаза полыхнули темным огнем, — Что ты творишь, Лина? Зачем тебе этот лутц прямо сейчас? Кому ты пытаешься что-то доказать? Мне? Своему французскому Себастьяну? Или тем придуркам из газет, которые пишут, что ты сдулась? — Да, представь себе! — сорвалась она на крик, и слезы снова брызнули из её глаз, — Я пытаюсь доказать, что я еще чего-то стою! Что я не просто «бывшая девушка Ильи Малинина», которая случайно выиграла чемпионат мира и сбежала! Я устала быть в твоей тени, Илья! Я устала от того, что здесь, на этом катке, каждый твой взгляд говорит мне: «Ты никто без меня». Илья замер. Его хватка на её плечах ослабла, но он не убрал рук. На его лице отразилось сложное, болезненное недоумение. — В моей тени? — тихо, с горькой усмешкой переспросил он, — Ты серьезно, Лина? Год назад ты просто собрала вещи и улетела на другой конец света. Ты даже не поговорила со мной. Ты оставила меня здесь одного разбираться со всем дерьмом, которое на нас вывалили медиа! — А как я должна была поступить?! — закричала Ангелина, ударив его кулаком в грудь. Он даже не шелохнулся, — Ты помнишь тот год? Нас караулили у входа во дворец! В соцсетях каждый второй писал, что я использую тебя ради пиара, что я тяну тебя вниз, мешаю тебе готовиться к Олимпиаде! А ты… ты постоянно был занят. Спонсоры, интервью, шоу, тренировки. Мы виделись по пять минут в раздевалке между льдом и ОФП! Я задыхалась, Илья! Я чувствовала, что если останусь здесь, я просто сойду с ума от давления. Я думала, что если уеду, мы сможем… сможем сохранить хотя бы что-то. А ты просто заблокировал мой номер на следующий день! — Потому что мне было больно, черт возьми! — он сорвался на крик впервые за всё время их встречи. Его лицо исказилось от застарелой обиды, — Ты просто сбежала! Вместо того чтобы прийти ко мне, обнять и сказать: «Илья, мне тяжело, давай пройдем через это вместе». Я бы защитил тебя. Я бы послал нахер всех этих журналистов, если бы знал, что тебе так плохо! Но ты решила всё за нас двоих. Ты выбрала самый легкий путь — побег к тренеру, который ломал тебя каждый день ради прыжков. И теперь ты возвращаешься сюда, обнимаешься с канадскими стажерами на моих глазах и ждешь, что я буду улыбаться тебе? Они стояли посреди темного катка, тяжело и рвано дыша. Расстояние между ними сократилось до минимума. Воздух между ними казался раскаленным, несмотря на холод арены. Плеханова смотрела на него сквозь пелену слез, видя в его глазах ту же невыносимую боль, которую сама носила в сердце целый год. Обида, злость, ревность — всё это сейчас сплавилось в один мощный узел. — Я не искала легких путей, Илья, — тихо, почти шепотом произнесла она, и её голос дрогнул, — Мне было так плохо в Европе. Я каждый день просыпалась с мыслью о том, что совершила глупость. Я скучала по дяде Роме, по тёте Тане… по тебе. Малинин вздрогнул от этих слов. Его взгляд смягчился, скользнув по её заплаканному лицу, по поджатым, дрожащим губам. Его рука медленно поднялась, и он почти коснулся пальцами её холодной щеки, но в последний момент отдернул руку, словно обжегшись об её близость. Железобетонная стена, которую они строили между собой целый год, сейчас дала глубокую трещину. Они оба это почувствовали. — Тебе пора домой, Лина, — глухо сказал он, отступая на шаг назад. Его капюшон снова скрыл лицо в тени, — Завтра утренняя тренировка. Если ты придешь на нее с синяком на бедре и опухшими глазами, отец устроит нам обоим разнос. Парень развернулся и быстро заскользил к выходу, растворяясь в темноте трибун. Девушка осталась стоять одна на льду. Её тело всё еще дрожало, но теперь это была дрожь не от холода или падения. Это был резонанс от их первого за год честного разговора. Ночной лед принял их слезы и гнев, и где-то глубоко под ним зародилось робкое, пугающее понимание: прошлое еще не отпустило их. И, возможно, никогда не отпустит.