Время не пришло

Аэропорт был переполнен. Команда Малининых пробиралась сквозь толпу, стараясь не привлекать излишнего внимания. Но это было практически невозможно. Илья, высокий и заметный, олимпийский чемпион, и Ангелина, чемпионка мира, рядом с ним, неизбежно притягивали взгляды. На стойке регистрации возникла заминка. — Извините, мистер Малинин, мисс Плеханова, — виновато пробормотала сотрудница авиакомпании, сверяясь с компьютером, — Кажется, произошла небольшая ошибка в системе. Ваши места по какой-то причине оказались рядом. 2А и 2В. Молодые люди синхронно замерли, а затем одновременно бросили друг на друга испепеляющие взгляды. — Я могу поменяться, — тут же предложил он, обращаясь к Роману, — Пап, ты ведь сидишь в проходе? — Нет, Илья, — строго ответила Татьяна, — Это бизнес-класс, там всего два места в ряду. И у нас с папой уже свои места. Летите так. Это всего несколько часов. Плеханова тяжело вздохнула. Несколько часов в замкнутом пространстве, плечом к плечу с человеком, который был её самым большим раздражителем и самым сильным магнитом одновременно. В самолете, несмотря на простор бизнес-класса, их места казались невероятно тесными. Она демонстративно отвернулась к окну, надев наушники и включив музыку. Малинин достал ноутбук и принялся просматривать видеозаписи тренировок, делая пометки в блокноте. Между ними висело плотное, ощутимое молчание. Час полета прошел в этой напряженной тишине. Девушка чувствовала на себе его взгляд, даже не поворачиваясь. Она знала, что он смотрит. И ей было трудно дышать. В какой-то момент, когда самолет набрал высоту и зажегся знак «отстегнуть ремни», она почувствовала, как парень протягивает ей плед. Он не сказал ни слова, просто положил его на её колени. — Спасибо, — тихо пробормотала она, не глядя на него. Усталость последних недель давала о себе знать. Бессонные ночи, полные тревожных мыслей, изнурительные тренировки, нервное напряжение от постоянных ссор с Ильей — всё это накапливалось. Под монотонный гул двигателей самолета и успокаивающую музыку в наушниках Ангелина начала клевать носом. Её голова медленно опустилась. Сначала она коснулась мягкой ткани его рукава, затем, по мере того как сон углублялся, уютно устроилась на его плече. Её дыхание стало ровным и глубоким. Малинин почувствовал её прикосновение. Он вздрогнул, но не убрал её голову. Медленно, осторожно, он отложил ноутбук и повернул голову, чтобы посмотреть на неё. Плеханова спала. Её длинные ресницы касались бледной кожи щек, губы были чуть приоткрыты, а на лице застыло выражение детской безмятежности. Он бережно, кончиками пальцев, поправил сползающий с её плеча плед, укрывая её теплее. Парень смотрел на неё, и в его груди разливалось странное, щемящее чувство. Это было так знакомо. Так правильно. Он помнил, как она засыпала на его плече после долгих дней соревнований, как он гладил её по волосам, чувствуя себя её защитником. Он пробежал взглядом по её лицу — по изгибу бровей, по россыпи веснушек на носу, по тонкой линии губ, которые он когда-то так часто целовал. В этот момент все обиды, все едкие слова, вся показная злость отступили. Осталась только она. Хрупкая, спящая, доверчиво прижавшаяся к нему девушка. Илья понял. С ужасающей ясностью, которая пронзила его до самых костей. Он всё еще любил её. Эта любовь никуда не уходила. Она просто затаилась глубоко внутри, под слоем гордости и обид, ожидая своего часа. И сейчас, в тишине самолета, под монотонный гул двигателей, она вырвалась наружу, накрывая его с головой. Его рука, непроизвольно, медленно поднялась и зависла над её волосами. Он хотел коснуться их, зарыться пальцами в эту мягкую копну, но остановился. Не сейчас. Не так. Он просто сидел, неподвижно, позволяя ей спать на своем плече, и смотрел в иллюминатор, где за облаками плыли звезды. В его голове проносились обрывки воспоминаний — их первый поцелуй, их совместные победы, их клятвы, их страстные ночи. Он чувствовал, как его сердце, которое он так долго пытался убедить в обратном, снова начинает биться в унисон с её дыханием. Когда самолет начал снижение, Ангелина проснулась. Она моргнула, сфокусировала взгляд, и её глаза расширились, когда она поняла, где находится её голова. Она резко отпрянула, её щеки залились румянцем. — Прости, — пробормотала она, смущенно поправляя волосы, — Я, кажется, уснула. — Ничего, — глухо ответил он, отворачиваясь к противоположному окну. Его голос был ровным, но внутри него бушевал ураган. Он не мог позволить себе выдать себя. Не сейчас. Она посмотрела на него, пытаясь прочитать что-то в его профиле. Но он был непроницаем. Но на мгновение ей показалось, что она почувствовала тепло его руки, которая только что была так близко. Они приземлились в Бостоне. Молодые люди вышли из самолета, снова окруженные толпой, шумом и суетой. Но в их личных мирах что-то необратимо изменилось. Лед между ними, на мгновение растаявший в тепле её сна, снова начал замерзать, но теперь уже с трещинами, сквозь которые пробивался свет давно забытых чувств. Бостон встретил их пронизывающим ветром с Атлантики и ослепительными вспышками фотокамер. Арена TD Garden была готова к началу первого этапа Гран-при, и ажиотаж вокруг «пары, которая не пара» достиг своего апогея. Официальная утренняя тренировка превратилась в испытание на прочность. Каждый раз, когда они оказывались в радиусе пяти метров друг от друга, у бортиков начиналась настоящая канонада из щелчков затворов. Журналисты буквально висели на ограждениях, пытаясь поймать малейшее изменение в выражении их лиц. Плеханова чувствовала себя так, словно она выступает не на льду, а под микроскопом. Её движения были скованными. Она видела, как Малинин, проносясь мимо, едва заметно кивал ей — не в знак приветствия, а словно проверяя, держится ли она. Его уверенность, казалось, была броней, но она знала, что за этой броней скрывается то самое признание из самолета, о котором они оба предпочли молчать. После тренировки их ждало самое тяжелое — официальная пресс-конференция. Зал был набит битком. Они сидели за длинным столом, разделенные лишь табличкой с логотипом спонсора. Его родители сидели по краям, стараясь создать хоть какой-то буфер безопасности. Вопросы о прыжках и подготовке быстро закончились, уступив место тому, ради чего здесь собралось большинство. — Вопрос к мисс Плехановой, — поднялся худощавый репортер из известного таблоида, в его глазах горел азарт, — Ангелина, многие эксперты связывают ваш прошлогодний отъезд в Европу с личным конфликтом с Ильей. Ваше триумфальное возвращение в его семейную группу — это признание профессиональной ошибки или отчаянная попытка вернуть… былые чувства? Насколько комфортно вам находиться в роли «бывшей» под опекой родителей вашего экс-бойфренда? В зале повисла тяжелая, душная тишина. Девушка почувствовала, как краска заливает лицо, а ладони мгновенно стали ледяными. Она открыла рот, пытаясь подобрать слова, но горло словно перехватило спазмом. Она чувствовала себя беззащитной жертвой в клетке с хищниками. Мужчина уже собирался перехватить микрофон, но парень опередил его. Илья резко притянул микрофон к себе. Его лицо, обычно спокойное или ироничное, сейчас превратилось в маску холодного гнева. Он не просто смотрел на репортера — он буквально прожигал его взглядом. — Послушайте меня внимательно, — его голос прозвучал резко и властно, усиленный динамиками так, что репортер невольно отшатнулся, — Мы приехали в Бостон на крупнейший международный турнир. Перед вами сидят два действующих чемпиона мира. Ангелина — величайшая фигуристка своего поколения, которая вернулась в лучшую команду страны, чтобы побеждать. И если вы считаете, что можете тратить наше время, задавая эти низкосортные, бестактные вопросы о личной жизни, то вы ошиблись дверью. Он сделал паузу, обводя зал тяжелым взглядом олимпийского чемпиона, перед которым не решались спорить даже судьи. — Мы здесь ради спорта, ради прыжков и ради зрителей, а не ради ваших дешевых сплетен, — чеканил он каждое слово, — Еще один вопрос в подобном тоне, и пресс-конференция для нас будет закончена. Уважайте нашу работу, если хотите, чтобы мы уважали вашу. Он с силой отодвинул микрофон, и звук удара о стол прозвучал как выстрел. Репортер поспешно сел на место, что-то бормоча под нос. В зале поднялся одобрительный гул коллег-журналистов, которые оценили прямоту чемпиона. Ангелина сидела, не в силах пошевелиться. Сердце в её груди колотилось так, что, казалось, его слышали все. Она медленно повернула к нему голову. Он не смотрел на неё. Он сидел, уставившись прямо перед собой, его челюсть всё еще была напряжена, а костяшки пальцев, сжимавших край стола, побелели. Но в этой его позе, в этой резкой защите было столько силы и… заботы, что у неё перехватило дыхание. Внутри неё что-то дрогнуло. Весь тот холод, который она старательно взращивала в себе по отношению к нему, все обиды и язвительные фразы вдруг показались ничтожными по сравнению с тем, как он только что закрыл её собой от всего мира. Она осторожно, почти незаметно для окружающих, коснулась его предплечья под столом. Это было короткое, мимолетное движение — всего лишь легкое нажатие пальцев на плотную ткань его олимпийки. «Спасибо», — прошептала она одними губами. Малинин не повернулся, но его плечи едва заметно расслабились. Его рука на мгновение накрыла её пальцы, прижимая их к столу — короткое, горячее касание, скрытое от камер скатертью. Это был их первый за год момент абсолютного союза. Между ними пробежала искра. Не та колючая и злая, что была на тренировках в Вирджинии, а теплая, глубокая искра благодарности и понимания. В этот момент Плеханова поняла: за его наглостью и заносчивостью по-прежнему скрывается тот парень, который когда-то обещал ей, что никогда не даст её в обиду. Пресс-конференция продолжилась уже в чисто спортивном русле, но для молодых людей всё изменилось. Враждебный Бостон перестал быть таким пугающим, потому что теперь они знали — в этой битве они, несмотря ни на что, всё еще на одной стороне.

***

Арена TD Garden гудела, как растревоженный улей. Воздух был наэлектризован ожиданием. Короткая программа у мужчин подходила к концу, и на льду царил тот, ради кого тысячи людей купили билеты — Илья Малинин. Парень вышел на лед с лицом, не выражающим ничего, кроме ледяной сосредоточенности. Его короткая программа под динамичный саундтрек была вызовом самой гравитации. Когда он зашел на четверной аксель — прыжок, который всё еще считался мифом для большинства фигуристов — зал затаил дыхание. Взлет. Четыре с половиной оборота в воздухе. И приземление — чистое, мягкое, словно он коснулся не льда, а облака. Дальше всё было как в тумане: четверной лутц, каскад из четверного и тройного тулупов. Каждый элемент выполнялся с математической точностью, но при этом с такой дикой, первобытной энергией, что судьи едва успевали нажимать на кнопки. Когда музыка смолкла, арена взорвалась. В Кике он сидел между Романом и Татьяной. На табло вспыхнули цифры: новый мировой рекорд. Илья лишь коротко кивнул, словно это было чем-то само собой разумеющимся, но его взгляд сразу же метнулся к коридору, ведущему к служебным помещениям: совсем скоро на лёд должна выйти она. Ангелина чувствовала, как её буквально затапливает шум его триумфа. Весь этот восторг, эти рекорды — они давили на неё, как многотонный пресс. Его заступничество на пресс-конференции и их момент в самолете согревали её, но сейчас, перед выходом на старт, они обернулись другой стороной: она обязана была соответствовать. Она не могла быть слабым звеном в их «золотом дуэте». — Лина, дыши. Смотри на меня, — Татьяна взяла её за руки, — Забудь про Илью. Забудь про рекорды. Просто покажи своего Шопена. Она кивнула, но её пальцы были ледяными. Она вышла в центр катка. Зазвучали первые нежные аккорды. Первые две минуты всё шло идеально. Её скольжение было божественным, она словно плыла над льдом. Но впереди был самый сложный элемент — каскад тройной лутц — тройной тулуп во второй половине программы. Она зашла на лутц. Высокий, красивый прыжок. Но в момент приземления её мозг на долю секунды выдал предательскую мысль: «Только не ошибись, как в Европе.» Эта микросекунда сомнения разрушила координацию. На вылете во второй прыжок — тройной тулуп — она потеряла ось. Глухое, болезненное падение. Лед обжег бедро. Весь зал синхронно ахнул. Она мгновенно вскочила, закончила программу, выполнила вращения, но магия была разрушена. Она видела лица судей. Она видела разочарование на трибунах. Оценки были беспощадны. Четвертое место. Для действующей чемпионки мира это был сокрушительный провал. Она не слышала слов утешения от Романа. Она не видела камер. Надев на лезвия коньков чехлы, она почти бегом бросилась по техническим коридорам арены, игнорируя зону для прессы. Ей нужно было только одно — скрыться. Она влетела в женскую раздевалку, которая, к счастью, была пуста. Захлопнув дверь, она повернула щеколду. Плеханова опустилась на скамью, даже не сняв коньки. Её трясло. Она начала судорожно развязывать шнурки, пальцы не слушались, она дергала их так сильно, что ободрала кожу. — Дура… какая же я дура! — прошептала она, и первые слезы, горькие и жгучие, упали на её блестящий костюм, — Ты всё испортила. Опять. Она закрыла лицо руками, пытаясь заглушить всхлипы. Весь мир, который она так старательно пыталась склеить по кусочкам в Вирджинии, снова разлетелся вдребезги. Она чувствовала себя самозванкой, которая случайно оказалась на одном пьедестале с Малининым. В дверь негромко, но настойчиво постучали. — Лина, это я. Открой, — его голос за дверью был необычно тихим, лишенным всякого сарказма. — Уходи! — крикнула она, срываясь на рыдание, — Уходи к своему рекорду, Илья! Оставь меня в покое! — Я не уйду, пока ты не откроешь, — твердо ответил он, — Нас снимают камеры в коридоре, Лина. Не делай из этого еще одну сенсацию. Открой дверь. Девушка замерла. Она знала его — если он сказал, что не уйдет, он будет стоять там до утра. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони, встала и, пошатываясь, подошла к двери, поворачивая замок. Парень вошел быстро, тут же закрыв дверь за собой. Он посмотрел на её заплаканное лицо, на дрожащие руки, на распущенные волосы. В его глазах не было жалости — только какая-то глубокая, концентрированная боль, словно это он только что упал на лед, а не она. Они стояли в тесной раздевалке под гудение ламп дневного света. Триумф и провал встретились лицом к лицу, и в этот раз между ними не было льда — только горькая правда их невыносимой, болезненной связи. Раздевалка казалась клеткой. Стены, выкрашенные в блеклый бежевый цвет, давили на Ангелину, а воздух был пропитан запахом пота, лака для волос и разочарования. Илья стоял у входа, преграждая путь любому, кто мог бы потревожить их «зону отчуждения». — Что, пришел добить? — её голос срывался на хрип. Она обхватила себя руками, её глаза, опухшие от слез, метали молнии, — Ну давай, Илья. Скажи, что я позорище. Скажи, что я зря вернулась. Ты же мастер в этом, правда? Ты же у нас олимпийский бог, а я — просто девчонка, которая падает на ровном месте! Малинин молчал. Он стоял, опустив голову, и его широкие плечи казались неестественно напряженными. — Ну?! — она шагнула к нему, вкладывая в этот жест всю свою накопившуюся ярость, — Чего ты молчишь? Твое гордое молчание хуже слов! Почему ты просто не можешь уйти и оставить меня с моим провалом? Плеханова подлетела к нему и с размаху ударила по лицу. Звук пощечины эхом отозвался от кафельных стен. Её ладонь горела, а сердце внутри колотилось как безумное. Она ожидала крика, ожидала, что он ответит колкостью, но он лишь медленно повернул голову обратно. На его щеке медленно расплывался красный след, но в его глазах не было злости. В них была только бездна. Он не ответил. Они стояли в тишине, нарушаемой лишь её тяжелым дыханием. И в этой тишине сознание обоих совершило резкий прыжок в прошлое, словно кто-то нажал кнопку «перемотка».

Три года назад. Вена, штат Вирджиния.

Шестнадцатилетняя Ангелина медленно вышла из школьных ворот, щурясь от яркого полуденного солнца. В руках она крепко сжимала тяжёлый рюкзак — с учебниками, тетрадями и парой потрёпанных романов, которые тайком проносила на уроки. Ветер играл прядями её распущенных волос, а сердце уже билось чаще: она знала, что он будет ждать. И вот он — Илья, восемнадцатилетний, уже такой взрослый, сидит за рулём своей первой крутой машины. Чёрная, блестящая, с тонированными стёклами — она казалась ей воплощением какой‑то новой, взрослой жизни. Он поднял руку в коротком приветственном жесте, и на его запястье блеснули новые часы — подарок родителей на совершеннолетие. Плеханова ускорила шаг, почти побежала, чувствуя, как внутри всё поёт от радости. Рюкзак оттягивал плечи, но это было неважно. Малинин вышел из машины, обошёл её и открыл перед ней дверь — галантно, чуть насмешливо, но с теплом в глазах. — Ну что, школьница, готова к вечерней тренировке? — улыбнулся он, помогая ей устроиться на кожаном сиденье. — Всегда готова, — выдохнула она, стараясь говорить небрежно, но голос чуть дрогнул. Салон пахнул кожей и его парфюмом — терпким, мужским, с нотами цитруса и древесины. Этот запах уже стал для неё чем‑то родным, почти интимным. Она ещё не успела перевести дух, как парень наклонился к ней. Его пальцы легко коснулись её подбородка, приподнимая лицо к себе. Взгляд задержался на губах, и девушка почувствовала, как кровь прилила к щекам. — Ты сегодня особенно красивая, — тихо сказал он. — Просто солнце так светит, — попыталась отшутиться она, но голос снова подвёл. Он усмехнулся, и в следующий миг их губы встретились. Поцелуи тогда были другими — неловкими, жадными, полными обещаний «навсегда». Ангелина невольно вцепилась пальцами в лацкан его куртки, будто боясь, что всё это исчезнет, как сон. Илья обнял её крепче, притягивая ближе, и поцелуй стал глубже — осторожный, но настойчивый, изучающий. — Я ждал тебя весь день, — прошептал он, на мгновение отстранившись. Его дыхание щекотало её кожу, а большой палец мягко провёл по скуле, — Думал, сойду с ума, пока ты там свои уравнения решаешь. Плеханова рассмеялась, уткнувшись лбом в его плечо. — У нас была литература, вообще-то. Но я всё равно думала только о тебе. Малинин снова поцеловал её — теперь легко, почти невесомо, в уголок губ, потом в кончик носа. — До тренировки ещё есть время. Куда поедем? — спросил он, заводя мотор, — Кафе, парк, другая планета? Выбирай. — А можно просто ехать? — она откинулась на сиденье, повернулась к нему, — В любую сторону, лишь бы с тобой. Он улыбнулся, включил музыку — что‑то ритмичное, летнее — и плавно тронулся с места. Её рука сама собой нашла его ладонь на рычаге переключения передач. Он переплёл их пальцы, и этот жест сказал больше любых слов. Мир действительно сужался до размеров салона автомобиля. За окнами мелькали улицы, деревья, дома — но они этого почти не замечали. Были только они двое, гул мотора, тёплые пальцы, сплетённые вместе, и эта бесконечная, светлая дорога в будущее, которая, казалось, никогда не кончится. Реальность вернула их обратно с болезненным ударом. Девушка отошла в дальний угол, обхватив себя руками, словно пытаясь защититься от холода, идущего от самого парня. Расстояние между ними было всего пять метров, но сейчас эта дистанция казалась непреодолимой пропастью. — Мы были другими, — тихо сказал он. Его голос звучал как сломанный инструмент, — Тогда… тогда нас интересовал только лед и то, как бы подольше задержаться в этой машине, чтобы не идти на тренировку. Мы не знали, что такое рейтинги, мировые рекорды и давление спонсоров. — Ты изменился, Илья, — прошептала она, не глядя на него, — Ты стал машиной. Ты даже сейчас, когда я разбита, думаешь о том, как бы не попасть в объективы камер, а не о том, что у меня внутри творится ад. — Я стал машиной, потому что только так я мог выжить в этом мире, в который мы оба так стремились, — он поднял на неё взгляд. В нем читалась такая усталость, что она невольно вздрогнула, — Ты уехала, Лина. Ты ушла из моей жизни, и я превратил себя в то, что от меня требовали: в чемпиона. Я выжег в себе всё человеческое, чтобы не чувствовать, как болит там, где была ты. Ангелина подняла на него глаза. Она увидела в них не божество, не олимпийского чемпиона, а одинокого, глубоко несчастного парня, который год назад был тем самым мальчишкой из машины, но теперь он был скован льдом собственного успеха. — Ты думаешь, я упала сегодня из-за техники? — она горько усмехнулась, — Я упала, потому что каждый раз, когда я вижу тебя, когда я чувствую твой взгляд на себе, я вспоминаю ту девчонку. И я ненавижу её. Потому что она была счастлива, а я — нет. Илья сделал шаг вперед, но остановился. Он хотел подойти, хотел коснуться её, но рука застыла в воздухе. Пропасть была слишком глубокой. — Мы оба разрушили всё, Лина, — констатировал он, глядя в пустоту, — Мы дошли до разных концов этой пропасти. И я не уверен, что у нас еще остались силы, чтобы построить мост обратно. В раздевалке повисла тишина. Это был самый честный разговор в их жизни, и он был страшнее, чем любой провал на льду. Потому что проигрыш в соревнованиях можно исправить, а вот проигрыш в любви, который они оба допустили, — это было навсегда. Или, по крайней мере, так им казалось в тот холодный вечер в Бостоне.