Время не пришло

За кулисами бостонской арены царил хаос. До начала произвольной программы у женщин оставалось меньше часа. Гул трибун доносился сюда приглушенным, утробным рыком, от которого у Ангелины кружилась голова. После вчерашнего провала и тяжелого ночного разговора в раздевалке её нервная система дала сбой. Она сбежала от Татьяны и Романа, спрятавшись в узком, почти неосвещенном техническом коридоре, заваленном ящиками с оборудованием. Здесь было сыро и пахло пылью, но это было единственное место, где её не могли достать камеры. Она сползла по холодной бетонной стене на пол. Грудь сдавило невидимым обручем. Воздуха катастрофически не хватало, легкие словно наполнились битым стеклом. Она судорожно ловила ртом воздух, но каждый вдох был коротким и поверхностным. Паническая атака накрыла её внезапно и беспощадно. Глаза затуманились, а руки затряслись так сильно, что она не могла даже расстегнуть молнию на олимпийке. — Лина? Звук шагов заставил её вздрогнуть. Илья шел по коридору, выискивая её. Увидев её скорченную фигурку в тени, он мгновенно оценил ситуацию. Никаких едких замечаний, никакой бравады олимпийского чемпиона. Он просто отбросил в сторону свои чехлы и в два шага оказался рядом. — Так, тихо. Смотри на меня, — его голос был низким и удивительно спокойным, действуя как якорь в бушующем океане её ужаса. Малинин опустился прямо на грязный бетон напротив неё. Он перехватил её ледяные, дрожащие ладони своими — горячими и сухими. Плеханова попыталась отвернуться, задыхаясь, но он мягко, но твердо заставил её поднять голову. — Лина, слушай мой голос. Только мой голос. Забудь про всё остальное. Он взял её правую руку и с силой прижал к своей груди, прямо поверх черной тренировочной майки. Под ладонью она почувствовала мощные, ровные удары его сердца. — Дыши вместе со мной, — приказал он, — Вдох… раз, два, три… Выдох. Девушка всхлипнула, её плечи судорожно дернулись. — Я… я не могу… Илья, я всё завалю… я боюсь льда… — Нет, ты не боишься, — парень сократил расстояние между ними, почти касаясь своим лбом её лба. Его глаза, обычно холодные, сейчас светились такой неистовой верой в неё, что это пугало и завораживало одновременно, — Это просто шум в голове. Слушай мое сердце. Оно знает, кто ты. Ты — Ангелина Плеханова. Ты чемпионка мира. И этот титул тебе не подарили. Ты его выгрызла, — он сжал её руки сильнее, — Твои прыжки никуда не делись, Лина. Твои мышцы помнят каждый оборот, каждую искру на льду. Техника — это математика, ты сама это знаешь. Но сейчас забудь про расчеты. Просто иди и возьми то, что принадлежит тебе по праву. Соберись. Она смотрела в его глаза, и постепенно паника в её голове начала затихать. Ритм его сердца стал её ритмом. Удушье отступило, сменившись глубоким, очищающим вдохом. Она чувствовала тепло, исходящее от него, и ту невероятную силу, которую он всегда транслировал на льду, а теперь — отдавал ей. — Вот так. Умница, — прошептал он, заметив, что её дыхание выровнялось, — Ты готова. Ангелина посмотрела на их переплетенные руки. Весь этот год боли, взаимных оскорблений, побегов и ревности на мгновение перестал существовать. Остался только этот темный коридор и человек, который знал её лучше, чем она сама. Она подалась вперед и впервые за долгий, бесконечный год искренне обняла его. Она уткнулась лицом в его шею, вдыхая знакомый запах. Это не было кокетством или попыткой соблазнить — это было объятие утопающего, который наконец нащупал твердую землю. Илья на секунду замер, словно пораженный электрическим током. Его руки, занесенные для того, чтобы поднять её, медленно опустились на её спину. Он прижал её к себе с такой силой, что у неё перехватило дыхание, но на этот раз — от чувства безопасности. Он зарылся лицом в её волосы, закрыв глаза. — Спасибо, — прошептала она ему в плечо, — Спасибо, Илья. — Иди и порви их всех, маленькая, — хрипло ответил он, отстраняясь и помогая ей подняться. Он вытер слезу с её щеки большим пальцем, — Я буду у бортика. Я буду смотреть на каждый твой жест. Ты не одна. Когда они вышли из коридора к яркому свету арены, они снова были конкурентами и «бывшими». Но внутри Плехановой теперь горел огонь, который не смог бы потушить никакой лед. Она знала: Малинин может быть невыносимым, наглым и холодным, но в самый темный момент он всегда будет тем, кто заставит её дышать. Когда девушка вышла на лед для произвольной программы, её взгляд был другим. Тот испуг, что преследовал её с начала сезона, сменился холодной, ясной решимостью. В ушах еще отдавалось эхо голоса парня: «Ты чемпионка мира.» Музыка — мощная, драматичная симфония — начала свой бег. Ангелина двигалась как заколдованная. Первый четверной сальхов — приземление чистое, словно она была рождена для этого прыжка. Затем каскад из четверного и тройного тулупов — безупречно. Весь зал затаил дыхание, когда она зашла на третий, самый сложный четверной лутц. Илья стоял у бортика рядом с Романом. Он не двигался, его руки вцепились в пластик так, что костяшки побелели. В момент, когда она пошла на выезд, он непроизвольно сжал кулаки, а когда она выстояла — выдохнул, и на его лице промелькнула улыбка, которую могли видеть только тренеры. — Она вернулась, — коротко сказал отец, не отрывая глаз от льда. Малинин лишь кивнул. Гордость, переполнявшая его в этот момент, была почти физически ощутимой. Это не была просто победа спортсменки. Это была победа той самой Плехановой, которую он знал, любил и потерял, а теперь — кажется, обретал вновь. К вечеру арена гудела. Девушка поднялась с четвертого места на первое благодаря трём безупречным четверным, а парень, с золотом в мужском зачете, стоял рядом. Медали на их шеях сверкали под софитами, создавая ореол абсолютного триумфа. Но отдых был недолгим. Стоило им выйти в холл, как на них коршунами налетели репортеры. — Ангелина, Илья! Поздравляем! Скажите, это ваше «воссоединение» на одном пьедестале стало стимулом для такого проката? Говорят, Илья поддерживал вас в коридоре перед стартом… Это личное или всё еще бизнес? — выкрикнул кто-то из толпы, тыча диктофоном прямо ей в лицо. Илья уже собирался сделать шаг вперед, чтобы привычно отбрить наглеца, но Ангелина опередила его. Она сделала шаг вперед, и в её осанке было столько достоинства, что репортер невольно отступил. Она посмотрела прямо в объектив камеры, её голос был ровным, спокойным и невероятно властным. — Знаете, что самое удивительное в фигурном катании? — начала она, её глаза блестели от адреналина и недавней победы, — Вы все так заняты поиском интриг, что пропускаете суть. Вы спрашиваете про «личное», пытаясь обесценить тот факт, что сегодня на этом льду мы оба показали результат мирового класса, — она перевела взгляд на журналиста, который задал вопрос, — Илья — мой коллега, он — выдающийся атлет, и да, он поддержал меня как профессионал профессионала. Если для вас норма, что люди в спорте поддерживают друг друга — это радует. Если же вы видите в этом только сплетни, значит, вы никогда не понимали, что такое стоять на льду и бороться за каждый оборот. Мы не «бизнес», мы — чемпионы. И впредь, пожалуйста, задавайте вопросы о спорте, если хотите получить ответы от спортсменов. Плеханова развернулась и, не дожидаясь реакции, пошла в сторону выхода. Малинин, на секунду замерев от удивления, догнал её через пару шагов. — Неплохо, чемпионка, — тихо усмехнулся он, идя рядом с ней по длинному коридору арены, — «Коллега», значит? — А что, мне надо было сказать, что ты мой личный антидепрессант? — парировала она, уже без всякой злости. В ней всё еще бурлил триумф. — Это было бы интереснее для заголовков, — пошутил он, но тут же стал серьезным. Он завел её в пустой коридор, где их никто не мог видеть. Золотые медали тихо звякнули друг о друга, когда они остановились. Девушка посмотрела на него. В её глазах, только что мечущих молнии в журналистов, сейчас была такая мягкость, что у парня перехватило дыхание. — Ты была невероятна сегодня, Лина, — сказал он, и это было самое искреннее признание, которое она когда-либо от него слышала, — Я горжусь тобой. Больше, чем когда-либо. Она улыбнулась — так широко и счастливо, как не улыбалась весь этот тяжелый год. Она знала, что всё еще впереди: тренировки, новые турниры, вопросы прессы. Но сейчас, в этом коридоре, с тяжелым золотом на шее, она понимала: они выстояли. Они преодолели пропасть, и они снова были на одном уровне — на пике своей формы и, кажется, на пороге чего-то большего, чем просто командный дух. Банкет в честь закрытия Skate America проходил в шикарном отеле с панорамными окнами, выходящими на ночной Бостон. Зал утопал в свете хрустальных люстр, в воздухе витал запах дорогих духов и шампанского. Ангелина была воплощением той грации, которую так часто критиковали в ней в Европе. Она выбрала глубокое темно-синее платье, которое мягко облегало её атлетичную фигуру, а открытая спина подчеркивала безупречную осанку. В этот вечер она не была просто фигуристкой — она была королевой вечера. Илья, стоявший у края зала с бокалом минеральной воды, не сводил с неё глаз. Он был безупречен в своем смокинге, но внутри него всё кипело. Он не мог простить себе того, как жадно он следил за каждым её движением, за каждым смехом, адресованным не ему. К ней подошел Марко — итальянский фигурист, известный не столько своими прыжками, сколько умением очаровывать любую девушку в радиусе километра. Он был высок, с оливковой кожей и той самой небрежной уверенностью, которая сводила с ума. — Ангелина, эта победа заслуживает большего, чем просто бокал вина в углу, — промурлыкал он, протягивая ей руку, — Потанцуешь со мной? Она, немного уставшая от назойливого внимания прессы, с улыбкой приняла приглашение. Ей хотелось просто расслабиться, сбросить напряжение последних дней. Они вышли на танцпол под медленную, чувственную композицию. Он был отличным танцором: он вел её уверенно, его рука на её талии была настойчивой, а их разговор — легким и игривым. — Ты сегодня была богиней на льду, — шептал он ей на ухо, — Жаль, что в Вирджинии так скучно. Тебе бы подошел Рим… и кто-то, кто умеет ценить искусство, а не только технику. Плеханова рассмеялась, слегка отклонившись назад, чтобы посмотреть на него. В этот момент она выглядела такой доступной и легкой, что Малинин, наблюдавший за ними из тени колонны, почувствовал, как внутри него что-то надламывается. Бокал в его руке сдавливался с такой силой, что, казалось, стекло вот-вот рассыплется на тысячи осколков. Его костяшки побелели, а вены на запястье вздулись. Ревность — та самая, дикая и первобытная, — затапливала его разум, вытесняя любую логику. — Смотри, как Малинин белеет, — тихо прошептал кто-то из подошедших к нему коллег, — Кажется, кто-то сейчас устроит сцену. Он не ответил. Он не слышал ничего, кроме ритма музыки, под которую танцевали они, и не видел ничего, кроме того, как итальянец наклонился к её шее, что-то шепча. Это прикосновение казалось ему осквернением. «Убери от неё руки», — билось в его висках. Когда песня закончилась, Марко, не торопясь отпускать её, задержал руку на её пояснице на секунду дольше, чем того требовали приличия. Илья больше не мог ждать. Он поставил бокал на столик с таким грохотом, что пара рядом вздрогнула, и решительным шагом направился к центру зала. Ангелина как раз собиралась вернуться к своему столику, когда путь ей преградил он. Его лицо было бледным, а глаза метали холодные молнии. — Илья? — удивленно спросила она, заметив, как он выглядит, — Ты чего? — Тебе пора, — отрезал он, даже не глядя на итальянца, который с ухмылкой наблюдал за этой сценой. — Куда пора? Я еще не допила свой коктейль, — она нахмурилась, чувствуя его собственнический тон. — Мы уходим. Сейчас, — его голос был тихим, но в нем звучал приказ, не терпящий возражений. Марко усмехнулся, сделав шаг вперед: — Послушай, Малинин, она не твоя собственность. Она только что согласилась станцевать еще один танец… Малинин медленно перевел взгляд на итальянца. В этом взгляде было столько угрозы, что тот невольно отступил. — Она танцует со мной, — отрезал он, схватив её за руку, — И это не обсуждается. Плеханова вырвала руку, её щеки вспыхнули от гнева. — Ты что себе позволяешь?! С чего ты взял, что можешь указывать мне, с кем танцевать? Ты не имеешь права распоряжаться моей жизнью! — Я имею право, — прошипел он, подходя к ней вплотную, так, что другие танцующие начали расступаться, — Потому что я знаю, зачем он крутится возле тебя. И я не позволю тебе строить из себя невинную жертву в объятиях этого… ловеласа. — Ты просто ревнуешь! — выпалила она, и в её глазах блеснул вызов. — Да, твою мать, ревную! — гаркнул он, и этот крик эхом отразился от высокого потолка зала, заставив музыку затихнуть, — Я ревную тебя к каждому встречному, потому что я целый год сходил с ума от мысли, что ты можешь принадлежать кому-то другому! Вокруг них воцарилась тишина. Сотни глаз были прикованы к ним. Парень понял, что натворил, но было уже поздно. Он стоял посреди зала, тяжело дыша, и смотрел на девушку, чьи глаза были полны слез и внезапного осознания. Ревность, которая казалась ему ядом, сейчас стала самым искренним признанием, которое он когда-либо делал. А затем, без малейшего предупреждения, он снова схватил её за руку и повёл прочь от всей этой старомодной вычурности. Дверь гостиничного номера захлопнулась с глухим, тяжелым стуком, отрезая их от приглушенной музыки банкета, шепота за спиной и вспышек камер. В комнате царил полумрак, разбавляемый лишь неоновым светом бостонских небоскребов, проникающим сквозь панорамное окно. Ангелина резко развернулась. Её дыхание было частым и прерывистым, а подол темно-синего шелкового платья зашуршал, когда она сбросила туфли прямо у порога. Она едва сдерживала дрожь — не от холода, а от бурлящего внутри гнева и унижения. — Ты с ума сошел?! — её голос сорвался на крик. Она шагнула к нему, тяжело дыша, — Что ты устроил там, внизу? Ты опозорил меня перед всеми! Перед судьями, перед ISU, перед Марко! Кто дал тебе право вытаскивать меня из зала как какую-то вещь? Илья стоял у двери, прислонившись спиной к косяку. Он уже стянул галстук-бабочку, и ворот его белой рубашки был расстегнут, обнажая напряженные ключицы. Его волосы были взъерошены — он явно запускал в них пальцы по дороге сюда. Его взгляд, темный и лихорадочный, неотрывно следил за ней. — Марко? — он издевательски усмехнулся, но в этой усмешке сквозила ядовитая горечь, — Серьезно, Лина? Этот итальянский клоун, который клеится ко всем, у кого есть юбка? Ты ради этого вернулась? Чтобы крутить хвостом перед каждым, кто скажет тебе пару дешевых комплиментов? — Не смей так говорить со мной! — она подлетела к нему и с силой толкнула его в грудь. Он даже не шелохнулся, лишь его челюсть сжалась еще сильнее, — Я свободный человек! Я могу общаться, танцевать и встречаться с кем захочу! Ты мне никто, Малинин! Ты просто мой партнер по глупому показательному номеру, который навязала твоя мать! Год назад ты ясно дал понять, что я для тебя пустое место, когда заблокировал мой телефон! — Я заблокировал его, потому что не мог видеть твои счастливые фото из Парижа! — выкрикнул он, делая шаг вперед и сокращая расстояние между ними до минимума. От него пахло дорогим парфюмом, минералкой с банкета и тем самым чистым, сводящим с ума теплом, — Ты уехала и даже не оглянулась! А я должен был сидеть здесь и делать вид, что мне плевать, пока ты обнимаешься со своими французами в ледовых шоу? — Да ты сам не вылезал из телефона на семейном ужине! — она уже не сдерживала слез, они обжигали её щеки, смывая остатки макияжа, — Ты флиртовал с Хлоей на моих глазах! Ты обнимал её за талию прямо на катке! Ты хотел причинить мне боль, Илья? Поздравляю, у тебя получилось! Я ненавижу тебя за это! — Да потому что я не могу видеть тебя с другими! — он вдруг сорвался на крик, и этот крик, полный полубезумного отчаяния, казалось, сотряс стены номера. Он схватил её за плечи, заставляя смотреть прямо ему в глаза, — Мне плевать на Хлою! Мне плевать на этот чертов банкет, на рекорды, на всех, Лина! Я весь этот год сходил по тебе с ума! Каждый божий день! Его слова повисли в воздухе. Время словно остановилось. Плеханова замерла, её рот остался приоткрытым, а очередное гневное слово застряло в горле. Она смотрела на него, и её сердце, казалось, сделало кульбит и остановилось. Малинин тяжело дышал, его грудь вздымалась под тонкой тканью рубашки. Его хватка на её плечах медленно ослабла, но он не убирал рук, словно боялся, что если он отпустит её сейчас, она растворится в воздухе. В его глазах, лишенных привычной ледяной маски, была такая обнаженная, пугающая уязвимость, какой она не видела со времен его восемнадцатилетия. Они стояли друг напротив друга в полумраке номера, разделяя одно рваное дыхание на двоих. Электрический разряд, который всё это время искрил между ними на тренировках, наконец ударил в полную силу, оставив после себя выжженную пустыню лжи. Парень медленно опустил руки. Он отступил на полшага назад, словно испугавшись собственного признания, и отвернулся к окну, уставившись на далекие огни Бостона. Его профиль в свете неона казался высеченным из камня, но пальцы, которыми он упирался в подоконник, заметно дрожали. Девушка сделала шаг назад и бессильно опустилась на край огромной кровати. Силы мгновенно покинули её. В комнате воцарилась оглушительная, звенящая тишина. Но это была уже не та враждебная тишина, что раньше. Это было молчание двух людей, которые вдруг осознали масштаб катастрофы, которую они сами же и устроили. «Боже…» — подумала она, глядя на его широкую спину, — «Мы ведь просто мучили друг друга.» Весь этот год. Все её слезы в подушку в Европе. Его демонстративное безразличие и жестокие шутки на льду. Её фальшивые улыбки Томасу. Его наигранный флирт с Хлоей. Всё это было лишь огромным, уродливым щитом, за которым они пытались спрятать одну простую и страшную истину: они так и не смогли перестать любить друг друга. — Почему ты не сказал раньше? — тихо спросила она, и её голос прозвучал почти по-детски потерянно. Илья не повернулся, но его плечи напряглись. — А ты бы поверила, Лина? — глухо ответил он, — Ты вернулась такая колючая, закрытая. Ты защищалась от меня каждым своим словом. Я думал… я думал, что если покажу тебе, как мне больно, ты просто добьешься своего и снова уедешь. Гордость — паршивая штука, правда? — Паршивая, — согласилась Ангелина, глядя на свои босые пальцы, — Я ведь тоже… я тоже сходила с ума, Илья. В Европе было невыносимо. Я засыпала и просыпалась с мыслью, что совершила худшую ошибку, оставив тебя. Но когда я вернулась, ты посмотрел на меня так, будто я грязь на твоих коньках. Малинин медленно повернулся к ней. В его взгляде больше не было злости. Только бесконечная, глубокая усталость и капля робкой надежды. — Значит, мы оба идиоты, — тихо произнес он, и на его губах появилась слабая, горькая улыбка. — Определенно, — Плеханова шмыгнула носом и вытерла слезы. Они сидели в разных концах комнаты, разделенные метрами пространства и годом невысказанной боли, но стена между ними рухнула окончательно. Без масок, без брони чемпионов они снова были просто Ильей и Линой — двумя половинками, которые наконец признали, что их собственный лед растаял уже очень давно.