Вернуться домой

      Клинт торопится вернуться из Джексона, где живёт сын, в Ландер, домой: непогода подгоняет в спину и грозится обрушиться на горы Ветреной Реки и показать всем нерадивым путникам, не успевшим найти укрытие, кто тут на самом деле босс.       Он замечает Ванду издали, ещё на подъезде к дому: она стоит у изгороди дальней левады и гладит Тади, а довольный конь фырчит на её ладони и подставляет хитрую морду для новых почесушек.       Клинт оставляет пикап возле гаража и идёт к леваде пешком через выверенный, покрытый жухлой травой холм.       — Вот так, мой хороший! Нравится тебе, хитрюга? Давай-ка ещё лоб почешу, — Ванда так увлеченно воркует с Тади, что не замечает ни машины Клинта, ни его самого. — Хороший мальчик, красивый мальчик…       — Хочешь прокатиться? — Клинт обнимает Ванду за талию.       — Ой, мамочки! — вздрагивает та и оборачивается. Испуг в её глазах тут же сменяется радостью. — Напугал как!       — Прости, — Клинт касается её губ, здороваясь, и Ванда охотно возвращает ему поцелуй.       — Я не слышала, как ты приехал, — улыбается она, ласково и невесомо проводя ладонью по его щеке. — Как там Кейси и Уил?       — Всё в порядке, — кивает Клинт. — Уилма будет отдыхать на Рождество, и они с Кейси уже планируют поехать на ярмарку.       — А я думала, приедут к нам, — огорчается Ванда.       — Ничего, ещё есть время, может, поменяются планы. Я тоже хотел бы, чтобы сын был с нами на Рождество.       Ванда обеспокоенно заглядывает в его глаза.       — А ты… сказал ей? — тихо спрашивает она.       Клинт, помедлив, кивает. Он сразу понял, что имела в виду Ванда, потому что они говорили об этом ещё до поездки в Джексон.       — Как она отреагировала?       Он задумывается, пытаясь подобрать слова, более подходящие для описания реакции бывшей жены, когда он сказал ей, что Ванда не просто вернулась в Вайоминг, а вернулась к нему и что они теперь живут вместе. Более всего подходило слово «никак».       — Нормально отреагировала, — пожимает плечами он. — Просто приняла как данность.       «И добавила потом: это было предсказуемо, она всегда тянулась к тебе», — думает Клинт, но вслух решает не говорить, чтобы не смущать Ванду.       — Ух-х, — Ванда шумно вздыхает и утыкается лбом в его плечо. — Я ужасно себя чувствую, если честно: я здесь больше месяца, но даже по телефону с ней ни разу не говорила. Надо было поехать с тобой и самой всё рассказать. Лора всегда была так добра ко мне, а я… трушу перед ней.       Клинт касается её волос:       — В следующий раз поедем вместе.       Ванда кивает и вдруг, ойкнув, подпрыгивает: Тади сильно тянет её за куртку, и она не падает лишь потому, что Клинт успевает поймать.       — Эй, ну-ка! — строго прикрикивает он и небольно щёлкает коня по носу, и тот обиженно фыркает и отбегает подальше, всем своим видом показывая глубоко оскорбленную натуру.       — Зачем ты так, — Ванда с укором смотрит на него и уже бросается жалеть Тади, но Клинт останавливает:       — Не балуй его. Он должен помнить, что человек главный и человеку решать, когда чесать коню нос. И уж тем более нельзя разрешать вот так хватать себя.       — Жёстко, — жалостливо вздыхает Ванда. — Ему же обидно.       — Ничуть, — качает головой Клинт и заботливо надевает на неё капюшон, закрывая порозовевшие на холоде уши. — Либо ты последовательно воспитываешь лошадь, и она становится верным другом и помощником, либо ты пускаешь всё на самотёк и вместе с своенравным и неуправляемым животным обретаешь кучу проблем. Если он требует внимания и ласки, а ты всякий раз бросаешь свои дела и идёшь чесать наглецу нос, то он быстро понимает, что к чему, и начинает возмущаться, если ты не бежишь по первому требованию. И кусаться, как вот сейчас.       — Я поняла, — кивает Ванда и целует его в уголок губ. — Больше не буду идти у него на поводу.       Клинт улыбается:       — Так что скажешь?       — О чём? — озадаченно моргает она.       — Покататься хочешь?       — Только если с тобой, — она взволнованно сжимает его руку. — Я верхом-то всего раз в жизни ездила: лет в восемь, в парке аттракционов. На пони!       — Это надо исправлять.       Клинт свистом подзывает Тади, велит ему стоять на месте, подсаживает Ванду и вручает ей недоуздок. Потом садится позади неё, берет повод и легко сжимает пятками бока Тади.       Конь идёт шагом круг по леваде, а после Клинт пускает его лёгкой рысью. Ванда ойкает от неожиданности, и Клинт крепко прижимает её к себе одной рукой.       — Расслабься, — советует он. — Держись ровно, но не дави так сильно на его бока.       Ванда слушается, и Клинт улыбается сам себе: ещё месяц назад она наотрез отказывалась садиться верхом — так, глядишь, и научится уверенно держаться в седле.       Через пару кругов Клинт останавливает Тади, спрыгивает с его спины и осторожно подхватывает Ванду, а после снимает недоуздок и пускает коня бегать вольно. Тот сразу отбегает к дальней леваде, где гуляют его подруги.       — Наверняка ябедничает, какой у него новый неумелый ездок появился. Мешок мешком! — улыбается Ванда и забавно потирает переносицу, глядя, как лошади шевелят губами, будто действительно переговариваются.       — Или жалуется, что я его по носу щёлкнул, — усмехается Клинт и добавляет сена в кормушки.       — Не будешь их в конюшни заводить? Холодает.       — Сами зайдут, как замёрзнут, не маленькие, — качает головой Клинт. — Ну что, идём в дом, а то ты, кажется, совсем замёрзла.       Ванда кивает, и он берёт её за руку.       – Я соскучилась, – улыбается она.       – И я, – откликается Клинт и прищуривается: ох уж эта её хитрая улыбка! – Сегодня проведём вечер вдвоём: только ты и я. Принимается такой план?       – Принимается! – смеётся Ванда и порывисто целует его.       Клинт подхватывает её и кружит, и они ещё долго целуются прямо на улице, словно влюбленные подростки, не боясь обветренных губ и не замечая ни холода, ни падающих за шиворот крупных хлопьев снега.

***

      Клинт просыпается за полчаса до будильника. Самое идиотское время: слишком рано, чтобы вставать, слишком поздно, чтобы вновь пытаться уснуть. Ванда мирно спит рядом — одного взгляда на неё хватает, чтобы в голову закрались очень горячие и не совсем приличные мысли. Но она кажется такой беззащитно-трогательной во сне, что Клинту становится жаль будить её.       Да и это нечестно. В конце концов, это он вчера бесславно уснул, не дождавшись её из душа, и разрушил все обещанные планы на вечер и ночь. И не сказать, что очень устал — всего-то пару часов провёл в дороге, — но отключился, едва сел на кровать. И сейчас даже не может вспомнить, как разделся и снял слуховой аппарат: видимо, за это нужно сказать спасибо Ванде.       Он невесомо целует её в лоб, отодвигая подальше свои желания, и идёт в душ.       Душевая кабина быстро наполняется горячим паром. Клинт смывает пену с головы, замечает какое-то движение по ту сторону кабины и протирает ладонью запотевшее стекло: Ванда стоит в дверях ванной, сонно жмурясь от яркого света и босиком переступая на холодной плитке.       «Всё-таки разбудил», — думает Клинт.       Ванда подходит ближе.       «Я скучала по тебе», — жестами показывает она, и он довольно хмыкает. Язык жестов они теперь изучают вместе, Ванда сама настояла на этом. «Если мы вдруг когда-нибудь поругаемся, то ты можешь отключить слуховой аппарат, — сказала она однажды. — А я хочу иметь возможность высказать всё, что о тебе подумаю!»       Клинт очень смеялся тогда с этого аргумента, но, конечно, возражать не стал: Ванде действительно стоит знать язык жестов, раз она выбрала жизнь с почти глухим человеком — всякое может случиться. С тех пор они часто практикуются и общаются именно жестами, и сейчас это как нельзя кстати: Ванда знает, что он снимает слуховой аппарат, если идёт в душ.       «Я тоже скучал по тебе, — жестами отвечает он. — Иди ко мне».       Ванда улыбается. Лёгкий халатик падает к её ногам, она шагает в обволакивающий пар, и Клинт тянет её — обнажённую, прохладную, желанную, — под струи горячей воды, в свои объятия.       — Я уснул вчера, прости, — говорит он, а она с улыбкой мотает головой и ласково касается его лица.       Клинт стирает влагу с её лица, целует губы, обводит ладонью упругую грудь, чувствуя, как от струй воды и его прикосновений сразу же твердеют её соски и бегут мурашки по коже, спускается к бёдрам — одно то, как Ванда ждёт его касаний и откликается на них, сносит крышу.       Её рука, скользнув по его груди, на мгновение задерживается на животе и спускается ниже.       — Ах ты… хулиганка, — выдыхает Клинт сквозь поцелуй, а Ванда, хитро улыбнувшись, выскальзывает из объятий и опускается на колени.       Он ловит её довольный взгляд: Ванда хоть и смотрит на него снизу, но он сам в этот момент весь в её власти и не может думать ни о чём, кроме её ласки, с каждой секундой становящейся всё смелее и бесстыднее.       Дыхание срывается, желание кипит в крови, растекается по жилам горячим потоком, пульсирует в венах. Низкий стон вырывается из его горла.       — Ванда, — хрипло зовёт Клинт и протягивает ей руку.       «Плохо?» — жестом спрашивает она, поднимаясь и расстроено хмурясь.       — Нет, — отвечает он, целуя её. — Очень хорошо, но я не хочу без тебя.       Ванда улыбается. Клинт прижимает её спиной к стене, проводит ладонью по бедру и подхватывает её ногу, и она обвивает руками его шею, взъерошивает мокрые волосы, ласкает спину и плечи.       Он ловит её губы, целует шею, оставляя яркие следы. Он плавно входит, и на мгновение замирает, давая ей привыкнуть, и движется в ней – медленно, глубоко, до самого конца. Клинт не слышит Ванду, но ему хватает её учащённого горячего дыхания, обжигающего шею, полуприкрытых глаз и её самой, мокрой и податливой в его руках.       Клинт наращивает темп. Напряжение взлетает до максимума, колотится в висках со страшной силой. Ванда вздрагивает, прижимается к нему, впивается ногтями спину, резко двигает бёдрами и пульсирующе сжимает его внутри – так, что перехватывает дыхание. Клинт обнимает её крепче, кусает её губы. Несколько резких толчков — и он быстро выходит, и Ванда одним прикосновением помогает ему кончить.       Тяжело дыша, Ванда довольно улыбается и подставляет лицо под горячие струи душа. Клинт целует родинку на её шее и снова находит губы.       Нежный, мягкий поцелуй прерывается, как в самых дурных комедиях, внезапно и не самым приятным образом: сверху обрушивается ледяная вода. Ванда взвизгивает и выскакивает из душевой кабинки, а Клинт, чертыхаясь вслух, бросается крутить вентили, путаясь в них и ругаясь ещё сильнее. Наконец ледяной водопад стихает, и Клинт выглядывает в стеклянную дверь.       — Мы потратили всю горячую воду, — радостно сообщает он и выходит к Ванде.       Та, смеясь, кидает ему полотенце, а он ловит им её и подтягивает ближе. Ему нравится обнимать её обнажённой, прижимать к себе, чувствовать под пальцами нежную кожу. Он ловит кайф каждый раз, когда они так близко друг к другу, когда он всем телом может ощущать её тепло.       Ванда улыбается, качает головой и что-то говорит. Клинт, конечно, не слышит, но кивает:       — Ты права, мне пора в управление. Я сварю нам кофе.       Ванда, привстав на носочки, быстро целует его в губы и выбегает из ванны, прихватив с пола халат.       Клинт улыбается ей вслед и качает головой: он определённо не заслуживает всё то, что происходит между ним и Вандой.       Чуть больше месяца назад она вернулась к нему — пустому, разбитому, прикованному горем к горам Ветреной Реки, запретившему себе быть счастливым. Она вернулась к нему, в его серый мир, и делились своим светом: щедро, полными горстями, не прося ничего взамен. Он принимал её свет и отвечал, как умел: горячим кофе, объятиями, вечерами, проведёнными вместе, своим домом и своей постелью. Тем, что больше не отсылал её в Вегас и не решал за неё, где и как жить и что делать.       Ванда вернулась к нему, а он недоверчиво смотрел в её счастливые глаза и думал, что давно потерял право быть любимым. И пусть они пока не говорили об этом, не торопились с признаниями, но Клинт всё понимал и без объяснений: её любви, казалось, хватит на них обоих. Потому что сам он всё ещё не был уверен, любит ли её. Имеет ли он вообще право любить её, не предаст ли своим счастьем память Купера и Лайлы?       Но с Вандой было хорошо — лучше, чем без неё. Она вернулась к нему, а у него впервые за последние три с лишним года появилась причина возвращаться домой. Она вернулась к нему, и он вновь почувствовал себя нужным и... живым.       И пусть Ванда не могла исцелить его старые раны (да и никому это не было под силу), но он обнимал её — и боль притуплялась, отступала, а на её место приходил долгожданный покой.       Клинт насухо вытирается, одевается и идёт варить кофе. Ванда появляется в кухне через минуту, уже одетая, и протягивает слуховой аппарат.       — Спасибо, — Клинт отвлекается от плиты, возвращает пластиковую ракушку в ухо и настраивает громкость. — Скажи что-нибудь.       — У тебя кофе сейчас убежит, — хихикает Ванда.       — Ох, чёрт!       Они пьют кофе. Клинт давно должен был быть в управлении, но он всё равно не спешит. Ванда обнимает ладонями кружку, проводит носом над краем прежде, чем отпить, делает маленький глоток и довольно жмурится — Клинт внимательно обводит её взглядом и запоминает.       Он теперь старается как можно чаще ловить случайные моменты и запечатывать их в памяти.       Он начал так делать где-то полгода назад: как-то взялся пересматривать старые фотографии Лайлы и Купера и с ужасом осознал, что помнит их детство только по рассказам Лоры, что моменты, когда он был с ними, а не на очередной миссии, приходится выуживать по крупицам. Что, когда он вышел в отставку и больше времени проводил с семьёй, старшие дети уже выросли.       Да и продлилось это недолго. До Таноса. До Щелчка. До пяти лет ада, вырванного сердца и серого пепла перед глазами. Он вернул их, чтобы снова потерять, но уже здесь, в горах Ветреной Реки, и на этот раз — навсегда.       Тогда же, полгода назад, он понял одну вещь: Лайла и Купер могут жить в его памяти до тех пор, пока память будет крепкой. И Клинт снова и снова перекладывал фотографии, впечатывал в память, точно в гранит, раскладывал по полочкам малейшие воспоминания о них: о Купере в его последнее Рождество, нашедшем под ёлкой сноуборд и прыгающем до потолка от счастья; о Лайле, болтающей по телефону с Нетали о новеньком парнишке в её классе и о нарядах на весенний бал. Бал, который прошёл без неё.       Он взял себе за правило всегда помнить о том, что дорого, как бы больно это ни было. И впечатал в гранит памяти воспоминания о Наташе: о каждом их общем деле и прикрытых спинах, о разговорах по душам до самого утра и последней банке пива, распитой пополам, о её жертве и о том, что она всегда была лучше него.       Он собрал в памяти всё детство Кейси и старался чаще запоминать новые моменты: как радостно сын бежал из школы ему навстречу, или стрелял из пневматики по банкам, или забирался ночью к нему под одеяло, спасаясь от страшного сна.              Потом появилась Ванда, и Клинт запоминал её, прятал в памяти, как она засыпает у него на груди, как мурлычет под нос песенку, когда готовит завтрак в его футболке, как по вечерам встречает его на крыльце дома. Как она с любовью смотрит на него — а ему каждый раз хочется разбиться вдребезги о зелёный малахит её глаз, потому что не может смотреть так же в ответ.       Вот и сейчас Клинт запоминает её: уютную, в домашнем шерстяном платье, сползающем с одного плеча, и тёплых гольфах, с влажными волосами, вдыхающей запах кофе.       — Ты знаешь, что варишь самый вкусный кофе на свете? — вдруг спрашивает Ванда и хитро улыбается.       — А ты знаешь, что готовишь лучший в мире паприкаш? — с усмешкой отбивает Клинт.       — Принято, — кивает она. — Будет тебе паприкаш, вымогатель.       Клинт смеётся, тянется к ней и срывает поцелуй — терпкий, горьковатый, вкусный, — а после добавляет уже без улыбки:       — Послезавтра поеду в парк Шошони, там есть для меня работа. Это дней на пять-шесть, успею до Рождества вернуться.       — Будешь жить в Хоукае? — потирает нос Ванда, пряча улыбку.       — Скорее всего.       Он думает, что Ванда расстроится, узнав о новой разлуке, но этого не происходит. Она немного рассеянно улыбается, и мягкое сияние её глаз окутывает его, согревает, ласкает лицо.       — А я полечу в Вегас.       Меньше всего Клинт ожидает услышать это. В голове стадом слонов проносятся разные мысли, и одна топает громче прочих: «В Вегас? В чём дело? Почему в Вегас? Ты сбегаешь от меня?!»       Видимо, нечто подобное отражается и на его лице, потому что Ванда, легко перепорхнув на его колени, обвивает руками шею и целует за ухом, и от уха до пяток сразу же пробегают мурашки. И когда она успела так хорошо изучить его?       — Клинт, я же ещё не уволилась. Я же не знала, как ты примешь моё решение остаться здесь, с тобой, – вдруг накричишь, запретишь здесь появляться и сам посадишь в самолёт. Я взяла весь отпуск, который у меня был, и ещё две недели за свой счёт, — объясняет она. — Они уже заканчиваются, поэтому мне нужно полететь туда и написать заявление на увольнение. К тому же, ещё нужно забрать вещи из квартиры, аренда тоже подходит к концу, я не оплачивала пока дальше. Так что я решу в Вегасе все оставшиеся дела и тоже дней через пять вернусь.       Клинт кивает.       — Только будь осторожна, — просит он.       — Буду писать и звонить тебе каждый час, — смеётся она, легко взъерошивая волосы на его висках, и целует в лоб. — Клинт, это же Вегас, а не горы Вайоминга!       Он улыбается и на мгновение прикрывает глаза, наслаждаясь её прикосновением.       — Ты права, а я, кажется, становлюсь параноиком. Но я всё равно буду переживать.       — Какой прекрасный повод созвониться, правда? — улыбается она.       Он целует Ванду, бросает взгляд на часы и сожалением выпускает её из объятий:       — Если я не явлюсь в управление через пятнадцать минут, через двадцать меня уволят.       Ванда провожает его и у двери целует на прощание так, что Клинт тут же решает вернуться домой пораньше.       Но он её не любит.