Влюбить в себя натурала

Десять часов в бизнес-классе рейса из Ниццы в Нью-Йорк превратились для Шейна в изощренную пытку. Пока Кевин на соседнем кресле, натянув маску для сна, беззаботно дрейфовал в алкогольном забытьи после прощальной вечеринки, Шейн мерил время ударами собственного сердца. За иллюминатором расстилалась бесконечная синева Атлантики, но он видел лишь отражение своих зрачков — расширенных, лихорадочных. Внутри всё вибрировало. Это не была обычная дорожная усталость; это была ломка. Чистая, физическая потребность в человеке, который за три месяца стал его единственным ориентиром в пространстве. Каждый раз, когда самолет попадал в зону турбулентности, Шейн впивался пальцами в кожаные подлокотники, и в голове вспыхивало: «Только не сейчас. Я должен его увидеть. Я не могу исчезнуть, не коснувшись его еще раз». Он знал, что Илья уже в Нью-Йорке. Розанов прилетел из Майами на день раньше — короткое сообщение об этом жгло экран телефона, как раскаленное клеймо.

***

Дорога из аэропорта Кеннеди до Морнингсайд-Хайтс показалась вечностью. Нью-йоркские пробки издевательски растягивали последние мили. Когда такси наконец затормозило у ворот университета, Шейн выскочил из машины, едва дождавшись, пока водитель выгрузит чемоданы. Он шел к своему корпусу, и каждый встречный студент казался ему препятствием. В голове пульсировало: «Он здесь. Где-то здесь». В своей комнате он оказался в состоянии полного автоматизма. Саймона еще не было, и тишина помещения только подстегивала нервозность. Шейн открыл чемодан и начал выкладывать вещи. Его движения были рваными, хаотичными. Безупречно отглаженные льняные рубашки из Сен-Тропе летели на полку вперемешку с футболками. Он брал в руки флакон парфюма, замирал на несколько секунд, глядя в пустоту, и ставил его обратно, забыв, зачем взял. «Написать ему? Или ждать? Я ведь написал вчера, во сколько прилечу… Он знает. Он наверняка знает, что я уже в комнате». Шейн подошел к окну и отодвинул штору. Спортивный блок виднелся вдали серой глыбой. Сердце сделало тяжелый, болезненный толчок. Ему хотелось сорваться и побежать туда, наплевав на гордость и приличия. Но в то же время его сковывал иррациональный, почти детский страх: а что, если всё изменилось? Он сел на край кровати, сжимая в руках какую-то футболку. Тишина комнаты давила на барабанные перепонки. — Боже, Шейн, ты ведешь себя очень тупо, соберись, — прошептал он себе, закрывая глаза. Он снова потянулся к телефону. Экран был пуст. Ни одного уведомления. Нервозность переросла в тихую панику. Он начал мерить комнату шагами. Один шаг, второй, разворот. «Может, он на тренировке? Или спит? Или?..» Шейн остановился перед зеркалом. Он выглядел идеально — загорелый, дорого одетый, настоящий наследник империи Холландеров. Но внутри он чувствовал себя маленьким, разбитым компасом, стрелка которого сошла с ума. Он взял телефон и дрожащими пальцами начал набирать сообщение: «Я приехал. Я у себя». Удалил. «Ты в кампусе?» Снова удалил. Внезапно в дверь коротко и уверенно постучали. Шейн замер. Сердце совершило мощный кульбит и, казалось, на секунду просто перестало биться. Он медленно встал, подошел к двери и потянул её на себя. Мир вокруг перестал существовать. На пороге стоял Илья. И он выглядел… сокрушительно. Шейн часто заходил на его страницы в соцсетях этим летом, жадно рассматривая каждое новое фото с тренировок или короткие рилсы, которые выставлял тренер, где Илья, мокрый и тяжело дышащий, выходил из бассейна в Майами. Он заметил, что Илья чуть изменился, но видеть это на экране телефона и столкнуться с ним вживую, в метре от себя — это были две разные вселенные. Илья чуть отрастил волосы, и теперь они мягкими светлыми кольцами вились на его голове. Солнце Флориды выжгло их почти до белизны, создавая нимб вокруг лица. Кожа стала пугающе темной, глубокого бронзового оттенка, на котором светлые глаза Ильи горели еще ярче, чем прежде. Но больше всего Шейна поразила его физическая форма. Илья и раньше был атлетом, но сейчас он казался воплощением чистой, первобытной мощи. Его плечи стали еще шире, бицепсы отчетливо проступали под кожей, а грудные мышцы тяжело вздымались при каждом вдохе. На нем была простая белая майка, которая облегала торс как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб рельефного пресса. Короткие зеленые шорты открывали вид на мощные, иссеченные мышцами бедра пловца. В этом наряде Илья выглядел не как студент, а как модель из кампейна Calvin Klein — дерзко, сексуально и абсолютно недосягаемо. У Шейна перехватило дыхание. Все заготовленные фразы, все его страхи и сомнения в секунду испарились, оставив после себя только звенящий восторг. Он просто смотрел на него, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как внутри всё плавится от этого невыносимого жара, исходящего от Ильи. Илья молчал, опершись плечом о косяк и засунув руки в карманы шорт. Его взгляд — тяжелый, жадный, собственнический — медленно скользил по лицу Шейна, задерживаясь на губах. На его лице медленно расплылась та самая наглая, ленивая улыбка, по которой Шейн сходил с ума все эти месяцы. — Могу я войти? — хрипло произнес Илья, и этот голос, вибрирующий и глубокий, окончательно выбил почву из-под ног Шейна. Шейн сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло. Он хотел что-то ответить, но из груди вырвался лишь рваный выдох. Он просто отступил на шаг, открывая проход, не в силах прервать этот зрительный контакт, который сейчас значил больше, чем любые слова. Илья зашел внутрь, и пространство комнаты мгновенно стало тесным. От него пахло солнцем, солью и тем самым неповторимым запахом, который Шейн мечтал почувствовать всё лето. Они стояли в оглушительной тишине, и время, казалось, замедлило свой ход, превращаясь в густой, тягучий мед. Шейн не мог пошевелиться, пригвожденный к месту этим тяжелым, изучающим взглядом голубых глаз. Его собственные глаза горели лихорадочным блеском, жадно впитывая каждую деталь нового облика Ильи. Розанов не спешил нарушать молчание. Он стоял, чуть склонив голову набок, и с едва уловимой, торжествующей ухмылкой осматривал Шейна. В этом взгляде не было вежливости — только чистый, неразбавленный голод хищника, который наконец-то загнал свою добычу в угол. Шейн нервно сглотнул, чувствуя, как в горле встал колючий ком. Реальность происходящего доходила до него волнами, каждая из которых была острее предыдущей. Перед ним стоял не просто парень, с которым он переписывался всё лето. Перед ним была настоящая секс-машина, оживший рекламный плакат, греческий бог, сошедший с пьедестала прямо в этот пыльный угол студенческого общежития. — Ты стал… — голос Шейна сорвался, и он прочистил горло, пытаясь вернуть себе хотя бы подобие самообладания. — Ты стал еще красивее. Розанов коротко рассмеялся — низко, вибрирующе, и этот звук отозвался дрожью в коленях Шейна. Улыбка Ильи стала шире, обнажая ряд идеально белых зубов на фоне темного загара. — Иди ко мне, — негромко произнес Илья. Шейн продолжал стоять на месте, словно не слыша приказа. Его мозг отказывался обрабатывать информацию: этот мужчина, этот эталон мужской красоты сейчас находился здесь и звал его. Шейн чувствовал себя так, будто он всё еще в самолете и это лишь очередной яркий сон, вызванный нехваткой кислорода. — Ну же, давай, — добавил Илья, и в его голосе прорезалась та самая невыносимая, властная хрипотца. — Подойди и поцелуй меня. В глазах Шейна вспыхнуло чистое, первобытное пламя. Он сделал первый шаг, затем второй — медленно, осторожно, боясь, что видение рассыплется от слишком резкого движения. Когда между ними оставалось всего пара шагов, Илья внезапно подался вперед. Его огромные горячие ладони легли Шейну на бедра, и одним уверенным, властным движением он притянул его вплотную к себе. Шейн замер, уткнувшись взглядом в вырез белой майки Ильи, чувствуя, как от того исходит почти физически ощутимый жар. Он поднял голову, снова встречаясь с этим невозможным взглядом. Илья не отпускал его бедра, его пальцы чуть сжались, сминая ткань домашних брюк Шейна. Розанов опустил взгляд на губы Шейна, рассматривая их так пристально, словно видел впервые. — Ты за три месяца разучился, как это делать? — прошептал Илья, и его дыхание, пахнущее мятной жвачкой и чем-то мускусным, обожгло лицо Шейна. — Или разлука так на тебя подействовала, что ты забыл, чей ты? Шейн почувствовал, как внутри всё окончательно рухнуло, освобождая место для дикого, необузданного желания. Он больше не сомневался. Он больше не боялся. Он просто подался вперед, сокращая последние миллиметры, чтобы доказать и себе, и Илье, что за эти три месяца он не забыл ничего. Напротив — он выучил этот урок наизусть. Илья медленно поднял руку, его длинные пальцы коснулись челюсти Шейна — властно, но в то же время невероятно бережно обхватывая подбородок. Он чуть повернул его лицо набок, подставляя под нужным углом, и Шейн, не в силах больше выносить этого электрического напряжения, судорожно выдохнул и плотно закрыл глаза. В следующую секунду мир для него перестал существовать. Илья накрыл его губы своими — горячими, жадными и влажными. Это не было робким приветствием после долгой разлуки. Это было полномасштабное вторжение. Поцелуй был глубоким, тягучим и по-настоящему «слюнявым», пропитанным тем самым животным голодом, который они копили долгих три месяца. Язык Ильи — сильный, уверенный — мгновенно проник внутрь, бесцеремонно исследуя рот Шейна, сплетаясь с его собственным языком в рваном, неистовом ритме. Шейн почувствовал, как по позвоночнику пронесся сокрушительный разряд тока. Внизу живота всё мгновенно скрутилось в тугой пульсирующий узел, и его член предательски и мощно отозвался на этот контакт, становясь каменным в считанные секунды. Он любил Илью. Безумно, отчаянно, до боли в ребрах. Илья был его первой любовью — той самой, которая случается один раз в жизни и переписывает твой генетический код. Сама мысль о том, что они когда-либо могли бы расстаться, что эти губы могут принадлежать кому-то другому, а эти крепкие руки — обнимать не его, казалась Шейну равносильной смертному приговору. Это был бы не просто конец отношений, это был бы конец его существования как личности. Без Ильи он снова превратился бы в ту серую, стерильную версию себя, которая жила по расписанию и графику отца. Шейн вцепился пальцами в широкие плечи Ильи, сминая белую майку, пытаясь стать с ним единым целым. Он чувствовал вкус Ильи, его запах, его жар и понимал: он готов на всё ради этого человека. Он готов сжечь свои мосты, разрушить репутацию, пойти против семьи — лишь бы этот поцелуй никогда не заканчивался. Наверное, люди именно так и живут — блуждают в сумерках, выполняют какие-то социальные роли, строят карьеры и улыбаются на приемах, оставаясь при этом абсолютно мертвыми внутри. Они просто бесцельно тратят свои дни, пока в один прекрасный момент не встречают кого-то вроде Ильи Розанова. Кого-то, кто одним взглядом срывает все маски и заставляет сердце биться так, будто оно впервые узнало, зачем оно нужно. Не разрывая этого обжигающего контакта, Илья запустил руку под край поло Шейна. Его ладонь, огрубевшая от хлорки и тренировок, но невероятно горячая, медленно скользнула вверх по торсу. Шейн вздрогнул, когда пальцы Ильи уверенно прошлись по его ребрам и нашли соски, дразня их короткими точными движениями. Каждый такой жест отзывался в теле Шейна вспышкой ослепительного удовольствия. Шейн, ведомый тем же первобытным голодом, опустил руку ниже, нащупывая плотную ткань зеленых шорт пловца. Он почувствовал под пальцами твердый пульсирующий бугор и начал ритмично поглаживать его, ощущая, как Илья под его рукой становится еще более напряженным. Илья на секунду прервал поцелуй, хотя его губы всё еще находились в миллиметре от губ Шейна. Его дыхание было тяжелым и рваным. — Стой… — хрипло выдохнул он, пытаясь вернуть остатки здравого смысла. — Что насчет Саймона? Он ведь может вернуться. Мы можем отложить это до вечера. Шейн не дал ему договорить. Сама мысль о том, чтобы ждать еще хотя бы час, казалась ему кощунственной. Он снова впился в губы Ильи, на этот раз с какой-то отчаянной, почти яростной нежностью. Он прижался к нему всем телом, чувствуя каждый изгиб его мощных мышц, и, перехватив инициативу, начал настойчиво теснить Илью назад, пока тот не уперся поясницей в рабочий стол. Шейн впечатал его в край стола, не давая ни шанса на отступление. Он был голоден. Он хотел своего мужчину здесь и сейчас. Мужчину, которого он видел только на экране смартфона долгие месяцы и который сейчас выглядел как ожившая, чертовски сексуальная мечта. Последнее, о чем Шейн хотел думать — это где сейчас шляется его гребаный сосед и когда он решит явиться. Весь мир сузился до размеров этой комнаты и этого человека в его руках. В глубине души Шейн, конечно, понимал риск, но жажда была сильнее страха. Он надеялся, что удача сегодня на его стороне, потому что прервать этот процесс на полпути было бы для него физически невыносимо. — Плевать, — прошептал Шейн Илье прямо в рот, запуская пальцы в его выгоревшие на солнце кудри. — Я больше не выдержу ни секунды. Только не сегодня. Илья издал низкий вибрирующий звук, похожий на побежденный стон, и его руки с новой силой сжали бедра Шейна, окончательно сдаваясь этому безумию. Если это была катастрофа, то они собирались встретить её вместе. В порыве лихорадочной жажды Шейн потянул за край зеленых шорт Ильи, пытаясь избавиться от этой преграды. Ткань неохотно скользнула вниз по крепким загорелым бедрам, путаясь у щиколоток. Илья, пытаясь помочь, неловко вскинул одну ногу, чтобы высвободиться, но в тесном пространстве между столом и кроватью потерял равновесие. Запутавшись в штанинах, он слегка споткнулся и с глухим звуком повалился на пол, увлекая Шейна за собой. Удар о ковер выбил из Ильи короткий выдох, и он уже было дернулся, собираясь подняться и перенести их безумие на кровать, но Шейн не дал ему и шанса. Как только шорты были окончательно отброшены в сторону, Шейн, охваченный небывалой до этого дерзостью, мгновенно оседлал Илью, усаживаясь сверху и пригвождая его мощные плечи к полу своим весом. Он замер на секунду, глядя сверху вниз на этого полуобнаженного бога: на его вздымающуюся грудь под белой майкой, на светлые волосы, рассыпавшиеся по ковру, и на потемневшие от желания глаза. Илья замер, ошарашенный такой напористостью Шейна, но в следующую секунду его губы тронула хищная, одобрительная ухмылка. — Решил подоминировать? — хрипло выдохнул он. Они начали лихорадочно избавляться от остатков одежды, отбрасывая вещи в разные стороны, словно те были лишней кожей. Когда последняя преграда исчезла и они остались полностью обнаженными в лучах закатного солнца, пробивающегося сквозь жалюзи, комната наполнилась тяжелым, густым ароматом желания. Тело Ильи, иссеченное рельефными мышцами и покрытое глубоким загаром, казалось вылитым из темного золота. Шейн, не разрывая визуального контакта, дотянулся до прикроватной тумбочки. Его пальцы, чуть подрагивая от нетерпения, нащупали знакомый тюбик. Он обильно выдавил прохладный лубрикант на ладонь и начал медленно, почти благоговейно смазывать полностью эрегированный член Ильи. Розанов издал низкий гортанный звук, его таз непроизвольно подался навстречу ласке. Закончив, Шейн приподнял бедра, устраиваясь над ним. Илья, заметив его намерение, ошарашенно вскинул брови. Он помнил, как осторожно им приходилось действовать раньше, особенно если учитывать то, как долго у них не было секса. — Шейн… — хрипло выдохнул он, пытаясь перехватить его за талию. — Мы же не… я тебя не подготовил. Но Шейн лишь упрямо качнул головой. В его глазах горел вызов, смешанный с невыносимой жаждой. Он не стал ждать. Одним уверенным плавным движением он опустился вниз, принимая Илью в себя. На мгновение в глазах потемнело, а дыхание перехватило от резкого чувства распирания. Дискомфорт был ощутимым, но он длился лишь секунду — член Ильи буквально моментально скользнул внутрь, заполняя его до самого предела. Шейн издал долгий вибрирующий стон, запрокидывая голову назад. Илья замер под ним, боясь пошевелиться, его пальцы до белизны впились в бедра Шейна. Он не понимал, как это произошло так легко. Правда же была скрыта в тех бесконечных душных ночах Сен-Тропе. Шейн никогда бы не признался в этом вслух, но разлука была настолько невыносимой, а голод по Илье — таким разрушительным, что он пошел на отчаянный шаг. Скрытно, через левый сайт, он заказал фаллоимитатор, максимально напоминающий размер Ильи. Глубокими ночами, когда Шейн оставался один на один со своими фантазиями, он закрывал глаза, представлял хриплый голос Ильи на ухо, его тяжелое тело сверху и медленно, мучительно приучал себя к этому ощущению. Эта «игрушка» была его единственным способом выжить, его мостиком к мужчине, который был за тысячи миль. Он тренировал свое тело для этого самого момента, чтобы, когда они наконец встретятся, не тратить ни секунды на подготовку. Шейн открыл глаза и посмотрел на Илью. Тот выглядел потрясенным, его зрачки были расширены на всю радужку. — Я так сильно тебя хотел… — прошептал Шейн, начиная медленно двигаться на нем круговыми движениями, смакуя каждое мгновение этой долгожданной полноты. — Ты даже не представляешь, что я делал, чтобы просто не сойти с ума без тебя. Илья издал звук, похожий на рычание, и, больше не сдерживаясь, подхватил ритм, вбиваясь в Шейна снизу. Теперь, когда преграды были сломлены, а ожидание закончено, в комнате остался только звук их сбитого дыхания и безумная, сокрушительная страсть двух людей, которые наконец-то вернулись домой. Шейн не просто сидел на нем — он устроил настоящий разврат, полностью взяв на себя роль ведущего. Он выпрямил спину, прогибаясь в пояснице, и его загорелое тело в лучах заходящего солнца казалось выточенным из драгоценного камня. Он двигался на Илье с такой порочной грацией, что у пловца перехватило дыхание. Шейн чувствовал Илью каждой клеткой своего тела. Он ощущал, как внутри него пульсирует напряжение Розанова, как тот с каждым толчком приближается к той самой точке невозврата. И именно в тот момент, когда Илья, задыхаясь, уже готов был вскинуть таз в финальном рывке, Шейн резко замедлялся. Он почти полностью выходил, оставляя Илью на грани, заставляя его рычать от неудовлетворенного желания. — Не смей… — прошептал Шейн, наклоняясь к самому лицу Ильи. Его глаза горели темным, почти безумным огнем. — Не смей так быстро кончать, Илья. Ты заставишь меня прочувствовать каждую секунду того, что ты мне задолжал за это лето. Илья впился пальцами в бедра Шейна, оставляя на них красные следы. Его лицо было искажено сладкой мукой. — Блять, Шейн… ты издеваешься надо мной? — прохрипел он, пытаясь перехватить инициативу, но Шейн прижал его плечи к полу, не давая пошевелиться. Обычно это были слова Ильи. Обычно это Илья был тем, кто контролировал процесс, кто дразнил и доводил до исступления. Но теперь роли поменялись. Шейн, ведомый месяцами подавленного голода и ночных фантазий, превратился в искусного мучителя. Он снова набирал темп, скача на нем верхом, заставляя мышцы Ильи судорожно сокращаться, а затем снова резко сбавлял обороты, едва касаясь его головкой. — Я хочу, чтобы ты мучился так же, как я в Сен-Тропе, — выдохнул Шейн, снова ускоряясь. Его бедра двигались в бешеном рваном ритме, влажные хлопки тел заполняли комнату. — Я хочу, чтобы ты запомнил этот день навсегда. Илья больше не мог сопротивляться. Он был полностью во власти этого нового, развратного Шейна. Он смотрел снизу вверх на то, как Шейн запрокидывает голову, как его горло дергается в беззвучном стоне, и чувствовал, что его собственный предел уже не просто близок — он разрывает его изнутри. Шейн видел, как зрачки Ильи расширились, заполняя всю радужку, как его дыхание превратилось в сплошной хрип. Он почувствовал, как мышцы пловца под ним стали каменными. Теперь он не стал замедляться. Напротив, он навалился на него грудью, впиваясь в губы Ильи в сокрушительном поцелуе, и начал двигаться так быстро и глубоко, как только мог. — Илья… прямо сейчас… — закричал он ему в рот. Илья сорвался. Он мощно толкнулся вверх, впечатываясь в Шейна, и излился в него с такой силой, что Шейну показалось, будто его прошило электрическим током. Сам Шейн содрогнулся следом, его тело забилось в конвульсиях оргазма, а семя брызнуло на их сцепленные животы. Шейн медленно сполз с него, чувствуя, как мелко дрожат мышцы, и рухнул рядом на ковер. Воздуха в легких катастрофически не хватало, грудная клетка ходила ходуном, а сердце выстукивало сумасшедший ритм где-то в самом горле. В комнате пахло сексом, жарой и тем самым невыносимым счастьем, которое бывает только после долгой агонии ожидания. Они лежали на полу, сплетясь конечностями, не в силах даже вдохнуть. Шейн тяжело дышал, уткнувшись лбом в плечо Ильи, чувствуя, как внутри него всё еще пульсирует жар этого невероятного мужчины. Илья лежал неподвижно, прикрыв глаза. Его бронзовая кожа блестела от пота, а на губах всё еще блуждала тень той дикой гримасы, с которой он только что кончал. Шейн повернул голову набок, не в силах отвести взгляд. Его всё еще потряхивало от осознания реальности: он только что сидел верхом на этом безумно красивом парне, он владел им, он заставлял его терять рассудок. Илья, словно почувствовав этот обжигающий взгляд, медленно открыл глаза и повернулся к Шейну. — Почему ты так смотришь? — хрипло спросил он и, игриво прищурившись, слегка кольнул Шейна пальцем в бок. Шейн вздрогнул от этого легкого касания, но взгляда не отвел. В его глазах, всё еще влажных и темных, плескалась такая бездна нежности, что Илья на мгновение замер. — Я просто… я не верю своему счастью, — выдохнул Шейн, и его голос дрогнул. — Не верю, что ты здесь. Что ты принадлежишь мне. Полностью. Я до сих пор не понимаю, чем я тебя заслужил, Илья. Илья на секунду замолчал, вглядываясь в лицо Шейна с какой-то новой, глубокой серьезностью, но затем его привычная наглая натура взяла верх. Он коротко усмехнулся, и в уголках его глаз заплясали ироничные искорки. — А разве богатые люди не получают всё самое лучшее? — парировал он, намекая на статус Шейна. Шейн не стал смеяться в ответ. Он приподнялся на локте, нависая над Ильей, и посмотрел ему прямо в душу — серьезно, без тени сомнения. Он медленно наклонился и коснулся его губ коротким, невероятно нежным поцелуем, в который вложил всю ту боль и любовь, что копил три месяца. — Ты бесценен, — прошептал Шейн, отстранившись всего на дюйм. — Никакие деньги мира не стоят того, что я чувствую, когда ты на меня так смотришь. Илья перестал улыбаться. Он протянул руку, запуская пальцы в волосы Шейна, и притянул его обратно для нового поцелуя — на этот раз долгого, тихого и обещающего, что это лето было лишь короткой паузой перед чем-то по-настоящему грандиозным.

***

Сентябрь в Нью-Йорке стал для них временем абсолютного, почти болезненного сближения. Шейн и Илья больше не просто пересекались — они проросли друг в друга, создавая свою собственную экосистему внутри шумного мегаполиса. Окружающие студенты и преподаватели недоуменно провожали их взглядами. Для всех это выглядело как какая-то ошибка: наследник многомиллиардного состояния, всегда безупречный и холодный Шейн Холландер, и дерзкий, шумный спортсмен-стипендиат Илья Розанов. Два разных мира, две несовместимые орбиты. Но им обоим было глубоко плевать на чужое мнение. Шейн ловил каждую свободную минуту, чтобы оказаться рядом. Он стал постоянным зрителем на трибунах бассейна, приходя даже на самые ранние утренние тренировки. Он сидел в тени, наблюдая, как Илья мощными гребками рассекает воду, и чувствовал странную гордость, когда Розанов, выныривая, первым делом искал взглядом его фигуру. Они вели жизнь обычной влюбленной пары, хотя само это слово всё еще пугало Шейна своей окончательностью. Они ходили в кино на последние ряды, чтобы в полумраке зала можно было незаметно переплести пальцы, чувствуя кожей жар друг друга. В эти моменты, когда на экране разворачивалась чужая драма, их собственная реальность сужалась до соприкосновения ладоней. Иногда Шейн, набравшись смелости, тянулся к Илье, даря ему робкие, почти невесомые поцелуи в губы или в линию челюсти. Эти короткие касания, лишенные привычной страсти, но полные щемящей нежности, заставляли сердце Шейна замирать. Они вместе ужинали в небольших кафе у кампуса, обсуждая прошедший день, и гуляли по ночному городу до тех пор, пока ноги не начинали гудеть, а слова не заканчивались, уступая место уютному молчанию. В этих прогулках они открывали друг другу всё. Шейн, который всю жизнь привык держать чувства под замком, внезапно обнаружил, что может говорить с Ильей часами. Он рассказывал о своем одиноком детстве в огромном особняке, о холодности матери, о давлении отца, которое душило его годами. Илья слушал не перебивая, лишь иногда крепче сжимая его бедро, и в этой тишине Шейн находил то исцеление, которое не могли дать никакие психологи. Однажды вечером они забрели в Риверсайд-парк. В той его части, что тянулась вдоль Гудзона, было малолюдно и тихо. Ветер доносил запах воды и прелой листвы. Шейн, охваченный внезапным порывом нежности и свободы, которую дарил ему этот полумрак, медленно протянул руку и накрыл ладонь Ильи своей, переплетая их пальцы. Илья на секунду замер, явно удивленный такой открытой инициативе со стороны обычно осторожного Шейна. Он опустил взгляд на их соединенные руки, а затем посмотрел на Шейна с мягкой, почти неверной улыбкой и сжал его ладонь в ответ так крепко, что косточки хрустнули. В этом жесте было больше признания, чем в любом официальном статусе. Они по-прежнему не называли друг друга «парнями», не вешали ярлыков и не строили планов на десятилетия вперед. Шейн боялся спугнуть эту хрупкую идиллию, боялся, что слова сделают их чувства слишком уязвимыми для внешнего мира. Но Илья всецело принадлежал ему — это читалось в каждом его взгляде, в каждом случайном касании, в том, как он собственнически притягивал Шейна к себе, когда они оставались одни. Однако каждый раз, когда в комнате воцарялась тишина или когда Илья засыпал, уткнувшись носом в его шею, три главных слова начинали пульсировать в висках Шейна с неистовой силой: «Я люблю тебя». Они жгли горло, они рвались наружу при каждом глубоком вдохе. Казалось, одно неловкое движение, один слишком долгий поцелуй — и эта правда сама вылетит из его рта. Шейн смотрел на Илью и понимал: он на грани. И эта грань была самым прекрасным и самым пугающим местом, в котором он когда-либо находился.

***

Шейн сидел на краю своей кровати, сосредоточенно затягивая шнурки на кроссовках. Утро не задалось с самого начала: Саймон зацепился за какую-то абсолютную нелепицу — он полчаса доказывал, что кофеин на самом деле не бодрит, а является «плацебо для масс», и что Шейн тратит деньги на «жидкий обман». Саймон пустился во все тяжкие, приплетая статьи из сомнительных блогов и аргументы о мировом заговоре обжарщиков зерен. Ему явно было жизненно важно оставить последнее слово за собой, поэтому его голос становился всё громче и настойчивее. Шейн лишь тяжело вздохнул и замолчал, понимая, что вступать в этот интеллектуальный поединок с безоружным Саймоном — пустая трата времени. В этот момент дверь без стука распахнулась, и в комнату вальяжно зашел Кевин. У них намечалась совместная пара по международному праву, и он заглянул, чтобы поторопить друга. Кевин застал самый финал перепалки: Саймон, размахивая пустой кружкой, всё еще что-то доказывал, а Шейн продолжал хранить ледяное молчание, даже не поднимая головы от своих кроссовок. Поняв, что его отправили в полный игнор, Саймон решил сменить тактику на шутливое покровительство. Направляясь к выходу, он подошел к Шейну, бесцеремонно коснулся его головы, чуть взъерошив волосы на затылке, и приторно-ласково протянул: — Не злись, малыш. Это всё маркетинговый ход. Шейн поморщился и с коротким, почти смешным смешком откинул его руку, резко отстраняясь от этого неуместного жеста. — Отъебись уже, Саймон, — бросил он вслед. Сосед, довольный своей маленькой победой, наконец скрылся за дверью. Кевин всё это время стоял неподвижно у входа, наблюдая за сценой с каким-то странным, застывшим выражением лица. Шейн встал, поправил воротник рубашки и, бросив взгляд в зеркало, наткнулся на отражение Кевина. Тот смотрел на него в упор, и в его глазах читалось нечто среднее между шоком и глубоким разочарованием. Шейн обернулся к нему, подхватывая сумку. — Ну что, идем? — спросил он, готовый выйти. Кевин не сдвинулся с места. Он выдавил короткое, полное недоумения: — Это что, блять, он? Шейн замер, недоуменно вскинув брови. — Ты о чем? Кевин с силой протер лицо руками, словно пытаясь стереть увиденное, а затем посмотрел на Шейна с такой искренней жалостью, будто тот только что признался в неизлечимой болезни. — Шейн… Господи, я даже не представлял, что у тебя настолько плохой вкус. Нет, серьезно. Пофиг, что его отец владеет пятью процентами акций General Tech. Этот парень выглядит… ужасно. Неотесанный, шумный, и от него постоянно разит дешевым Макдаком и энергетиками. Шейн, ты — Холландер. Ты заслуживаешь чего-то на миллион уровней выше, чем этот придурок. Шейн замер на секунду, переваривая услышанное, а затем из его груди вырвался громкий, заливистый смех. Он смеялся так искренне и долго, что у него даже выступили слезы на глазах. Это было первое, что так сильно рассмешило его за последние месяцы. Кевин принял Саймона — нелепого, суетливого Саймона — за того самого таинственного мужчину, из-за которого Шейн потерял покой в Сен-Тропе. Контраст между мощным, божественно красивым Ильей и «пацаном с запахом бургеров» был настолько велик, что ситуация казалась Шейну верхом абсурда. — Ты ненормальный, — выдавил Шейн сквозь смех, вытирая глаза. — Идем уже. Кевин обиженно надул губы, не понимая причины такого веселья. — Он лапает тебя за шею, называет «малышом», а ты краснеешь как девчонка! Шейн, это катастрофа. Нам срочно нужно найти тебе нормального мужика, пока ты окончательно не деградировал до уровня этого любителя фастфуда. Шейн лишь покачал головой, всё еще посмеиваясь. Он не стал переубеждать Кевина. Пусть лучше он думает на Саймона, чем узнает правду об Илье. Эта нелепая ошибка была лучшим прикрытием, о котором он мог только мечтать. — Идем уже, «эксперт по вкусу», — Шейн подтолкнул Кевина к выходу. — А то опоздаем на пару из-за твоих глубоких аналитических размышлений. Время шло, и Кевин, возомнивший себя великим детективом, превратил жизнь Шейна в бесконечную игру «Угадай, кто». Он стал подозрительным до паранойи. Стоило Шейну на мизерную долю секунды задержать взгляд на новом баристе в кофейне или едва заметно смутиться от вежливого комплимента молодого практиканта на кафедре экономики, как Кевин тут же делал стойку. — Я всё видел! — шептал он, толкая Шейна локтем прямо посреди лекции. — Этот парень с латте? Серьезно, Шейн? У него же татуировка с покемоном на запястье, ты совсем опустился? Шейн лишь молча улыбался, глядя в свои конспекты. Догадки Кевина летели во все стороны, как искры от бенгальского огня, попадая в кого угодно: в курьеров, аспирантов, даже в случайных прохожих. Но Кевин всегда бил мимо цели. Его «радар» был настроен на кого-то утонченного или, наоборот, нелепого вроде Саймона, но он упорно игнорировал то, что находилось прямо у него под носом. Самым забавным было то, что они регулярно пересекались с Ильей на глазах у Кевина. Они могли обменяться парой фраз в коридоре или даже посидеть за соседними столами в кафетерии, ведя подчеркнуто будничный диалог. Но Кевин ни разу — ни на единую секунду — не заподозрил Розанова. В его системе координат Илья был просто «тем наглым альфа-самцом, который уложил за первый семестр полкампуса», досадным фоном университетской жизни, но никак не объектом страсти утонченного Шейна Холландера. Шейну было одновременно смешно и по-странному мило наблюдать за этими отчаянными попытками друга докопаться до истины. Эта тяга Кевина «спасти» его вкус и разузнать правду стала своего рода фоновым шумом их дружбы.

***

Субботнее утро тонуло в горячих струях воды, которые с шумом разбивались о кафельный пол, заполняя тесную душевую кабину плотным белесым паром. Воздух стал настолько густым и влажным, что каждый вдох давался с трудом, но Шейну казалось, что он наконец-то дышит полной грудью. Илья впечатал его спиной в холодную стену, которая мгновенно согрелась от их общего жара. Его мокрая кожа скользила по телу Шейна, создавая невыносимое, сводящее с ума трение. Поцелуй был яростным, почти болезненным; Розанов властно перехватил его лицо ладонями, заставляя запрокинуть голову, и Шейн послушно открылся ему, впитывая этот вкус соли, хлорки и чистой, неразбавленной страсти. В голове Шейна вспышками, под стать ритму падающей воды, проносились кадры того, что произошло полчаса назад в их постели. Он вспомнил, как сам перелез через Илью и оседлал его бедра. Вспомнил, как впился пальцами в его плечи и прошептал: «Пропусти сегодня тренировку. Побудь со мной». Илья тогда хрипло рассмеялся, его глаза потемнели, и вместо того чтобы уйти, он перевернул Шейна под себя, заставляя того захлебнуться от восторга. Сейчас, в душе, Илья не собирался быть нежным. Его рука, тяжелая и скользкая от геля, опустилась вниз, уверенно обхватывая член Шейна. Ладонь Розанова, огрубевшая от вечных тренировок, двигалась в безжалостном выверенном темпе. Илья наклонился к самому уху Шейна, обжигая его шею прерывистым грязным шепотом, от которого у Шейна подкашивались колени. — Посмотри на себя, — прохрипел Илья, ускоряя движения руки. — Ты весь течешь, ты даже не в силах сдерживать себя. Тебе так нравится, когда я владею тобой? Нравится чувствовать, как я выбиваю из тебя всю твою спесь, пока ты скулишь? Шейн издал надломленный стон, пытаясь поймать губами хоть немного воздуха. — Илья… еще… — выдохнул он, впиваясь ногтями в широкие плечи пловца. — Ты ведь хочешь, чтобы я трахнул тебя прямо здесь, в этом душе? — продолжал Илья, его голос стал пугающе низким, вибрирующим. — Хочешь, чтобы я заполнил тебя до краев, пока ты будешь захлебываться под этой водой? Скажи мне, как сильно ты этого хочешь. Скажи, что тебе плевать на всё, кроме моего члена внутри тебя. Илья чуть сжал пальцы у основания, заставляя Шейна выгнуться дугой и закричать прямо в белесый пар. — Я хочу… хочу тебя… всего… — захлебывался Шейн, окончательно теряя связь с реальностью. — Хороший мальчик, — выдохнул Илья, его рука двигалась теперь на пределе скорости. — Кончай для меня, Шейн. Прямо сейчас. Покажи мне, как сильно я тебе нужен. Когда мощная волна оргазма накрыла Шейна, заставляя его содрогаться в судорогах, Илья лишь крепче прижал его к себе, не давая упасть, и впился в его губы глубоким властным поцелуем, выпивая его стоны до последней капли. И только когда тело Шейна окончательно перестало дрожать, а вода всё так же шумела, смывая остатки жара, реальность начала возвращаться по кусочкам — тяжёлая, вязкая, почти оглушающая. Руки Ильи всё ещё удерживали Шейна, пока тот пытался прийти в себя, и только потом — медленно, неохотно — отпустили. Шейн, едва держась на ватных ногах, оказался уже за пределами душа. Холодный воздух ударил по разгорячённой коже, и он машинально шагнул дальше, не разбирая толком, куда именно. Он сидел на краю кровати, плотнее кутаясь в белое полотенце. В комнате воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь мерным гулом кондиционера, но внутри у Холландера всё еще бушевал шторм. На коже плеч и шеи яркими пятнами горели следы от недавней хватки и укусов Ильи, а в ушах отдавался его хриплый пошлый голос, который еще несколько минут назад в душе лишал Шейна последних остатков воли. Шейн завороженно наблюдал, как Илья небрежным движением натягивает футболку. Свет из окна подчеркивал каждый жгут мышц на его широкой спине, каждое движение лопаток. У Шейна перехватило дыхание — эта мощь, эта дикая, необузданная грация пловца каждый раз заставляла его сердце замирать от восторга и страха одновременно. Илья обернулся, мгновенно подловив этот жадный затуманенный взгляд. — Только ты можешь смотреть на меня так… — Илья усмехнулся, подходя ближе. — Так жадно и так нежно одновременно. Он подошел вплотную к Шейну, так что его бедра оказались прямо перед его лицом. Шейн замер, глядя снизу вверх. Теперь, когда его глаза находились всего в паре сантиметров от тонкой ткани боксеров Ильи, мир сузился до этого невыносимого жара. Розанов запустил пальцы в мокрые волосы Шейна, мягко потянув его затылок на себя. Шейн не сопротивлялся. Он подался вперед, закрывая глаза и с какой-то отчаянной преданностью притираясь носом и всем лицом к его промежности, вдыхая запах мыла и возбужденного тела. Илья глубоко, рвано вздохнул, и Шейн почувствовал, как под пальцами пловца дрогнули его собственные виски. — Ты единственный, с кем я могу трахаться сутками напролёт и всё равно не насыщаться, — прохрипел Илья, и в его голосе больше не было издёвки, только пугающая честность. — Ты сбиваешь меня с толку, Шейн, и, кажется, я одержим тобой. Он спустил руку ниже, обхватывая подбородок Шейна и заставляя его запрокинуть голову. — Дело даже не в сексе, — хрипло продолжил он. — Не в твоём теле. Не в том, как ты выглядишь. — Большой палец Ильи медленно скользнул по его нижней губе. — Ты каким-то образом стал неотъемлемой частью меня. Я думаю о тебе постоянно. Ищу тебя взглядом, когда захожу в любое помещение. Замечаю твоё отсутствие раньше, чем присутствие кого-либо другого. Шейн перестал дышать. — И меня это бесит, — усмехнулся Илья без тени веселья. — Потому что я больше не представляю, как жить без тебя. Затем, перехватив его за шею, Илья рывком подтянул Шейна к себе, заставляя того встать. Илья заглянул ему прямо в глаза. Он прижался своим лбом ко лбу Шейна, и его голос сорвался на хриплый шепот: — Ты завладел моим сердцем и моим разумом, — выдохнул он прямо в губы Шейну. Шейн слушал его, и сердце билось так, что, казалось, вот-вот проломит рёбра. Это было самое прекрасное, что ему доводилось слышать. Каждое слово Ильи оседало где-то глубоко внутри, заставляя задыхаться от счастья и ужаса одновременно. Шейн столько лет мечтал стать для кого-то по-настоящему важным, но никогда не думал, что однажды услышит подобное именно от него. От человека, которого любил всем сердцем. Впервые Илья говорил о своих чувствах без иронии, без привычной защиты, без попыток спрятаться за равнодушием. И это звучало как почти отчаянное «я люблю тебя», вырвавшееся наружу.

***

Шейн сидел на лекции по продвинутому финансовому моделированию, но вместо того, чтобы анализировать графики волатильности рынков, он тонуло в собственной внутренней турбулентности. Профессор что-то монотонно вещал о долговых обязательствах, но для Шейна единственным важным «обязательством» была дата, маячившая в календаре через неделю. День рождения Ильи. Эта мысль полностью расфокусировала его сознание, превращая всё в бессмысленный шум. Шейн механически крутил в пальцах ручку, перебирая в уме варианты подарка, как четки. Что можно подарить человеку, который презирает материальные маркеры статуса, но при этом сам является воплощением чистой, необузданной энергии? Часы? Слишком банально и слишком «по-холландеровски». Илья, скорее всего, забросит их в ящик стола рядом с теми самыми смарт-часами, которые когда-то стали причиной их ссоры. Одежду? Что-то для плавания? Профессиональное снаряжение у него и так было лучшим благодаря стипендии. Шейн закусил губу, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение. Ему хотелось подарить что-то, что заставило бы Илью замереть. Но за этим мучительным выбором скрывался другой страх — более глубокий и едкий. Несмотря на их невероятное сближение, Шейн не знал, какое место он занимает в официальном сценарии жизни Розанова. «А что, если он вообще не планирует звать меня?» — эта мысль вонзилась в мозг, как ледяная игла. Шейн невольно представил картину: шумный дом братства, литры дешевого пива, потные тела спортсменов и стайки тех самых «горячих девочек», которые липнут к Илье, как осы к меду. В прошлом году Илья отмечал именно так — громко, грязно и абсолютно доступно для всех. Чисто гипотетическая мысль о том, что Илья может просто вычеркнуть его из этого праздника, оставив «для личного пользования» в другие ночи, заставила Шейна физически вздрогнуть. Он так сильно сжал ручку, что её острый край больно врезался в ладонь, оставив красный след. Ему было тошно от собственных мыслей. Как только прозвенел звонок, Шейн быстро собрал вещи. Ему нужно было с кем-то посоветоваться по поводу подарка. Он вышел из аудитории, в голове всё еще стоял гул от голоса профессора, перемешанный с его собственными тревожными мыслями. Ему хотелось подарить Илье что-то особенное, но он боялся перегнуть палку. Шейн метался между желанием поразить Илью и страхом выглядеть нелепо. Он подошел к знакомой двери и, по своей многолетней привычке, не стал стучать. Шейн просто нажал на ручку и толкнул дверь, уже готовый выдать какую-нибудь колкость. — Кевин, мне нужен твой совет, иначе я… Слова застряли в горле, превратившись в колючий ледяной ком. Воздух в комнате, казалось, мгновенно выкачали, оставив Шейна задыхаться в дверном проеме. Кевин был не один. Он лежал на кровати, а рядом с ним, в полумраке комнаты, находилась Лиза. Та самая Лиза, которая месяцами была для Шейна поддержкой, «тихой гаванью», его страховкой от безумия и социальным щитом. Её волосы разметались по подушке Кевина, а на губах застыло выражение испуга, смешанного с каким-то странным, почти вызывающим вызовом. Шейн замер, не в силах пошевелиться. «Кевин и Лиза?» — пульсировало в висках. Его накрыла сокрушительная волна шока. Реальность вдруг показалась какой-то абсурдной, почти невозможной. Лиза, которая клялась ему в преданности и любви, и его лучший друг, который обычно даже не утруждал себя тем, чтобы запомнить имена девушек, прежде чем затащить их в постель, сейчас лежали в объятиях друг друга. — Какого черта? — Кевин приподнялся на локтях, ничуть не смущенный. В его взгляде промелькнул вызов. — Ты разучился стучаться? Лиза судорожно натянула простыню до самого подбородка, глядя на Шейна широко распахнутыми глазами. Шейн моментально развернулся и вышел, не давая себе ни секунды на то, чтобы осознать увиденное в деталях. Но даже этого мига хватило, чтобы сетчатка глаза запечатлела слишком много: смятые простыни, переплетенные тела и тот особый вид расслабленного бесстыдства, который бывает только после близости. — Шейн! — в один голос выкрикнули они ему в спину, но он уже не слышал. Этот дуэт голосов прозвучал для него как издевательский аккорд, ставящий точку на всём, во что он верил. Он шел по коридору, чеканя шаг, а в голове оглушительным набатом пульсировала одна мысль: «Что за херню я только что увидел?» Внутри не было ревности в её классическом понимании. Шейн слишком хорошо знал, что его никогда не тянуло к этой девушке. Она была для него воплощением правильности, стерильной зоной, где можно было спрятаться от обжигающего хаоса, который вызывал в нем Илья. Но то, что она оказалась в постели Кевина, его лучшего друга и человека, который менял женщин как перчатки, который презирал любую привязанность и видел в девушках лишь временные объекты для подтверждения собственного превосходства, — не укладывалось в голове. Как она, такая правильная и «влюбленная», могла опуститься до роли очередной строчки в циничном отчете Миллера? Горечь обожгла горло, превращаясь в ядовитый привкус разочарования. Шейн вдруг осознал самую мерзкую сторону этой ситуации, и от этого осознания ему стало физически тошно. «Ну конечно», — пронеслось в мозгу. — «Раз я оказался «таким», раз я больше не конкурент на этом поле, значит, можно без зазрения совести трахать девушек, которые были со мной». Это понимание принижало его достоинство сильнее любого оскорбления. Кевин словно поставил на нем клеймо «списан со счетов». Выбрав именно Лизу, он продемонстрировал свое ленивое высокомерие: мол, раз ты, Шейн, теперь по мальчикам, то твои бывшие — это просто бесхозный ресурс. Ему было безумно больно и обидно. Его «лучший друг» воспользовался его уязвимостью, чтобы лишний раз подчеркнуть свое превосходство. Шейн чувствовал себя выпотрошенным. Он выскочил на улицу, и холодный воздух Морнингсайд-Хайтс хлестнул по лицу, но не принес облегчения.