Влюбить в себя натурала

Первые месяцы лета пролетели в ослепительном, до тошноты ярком вихре. Лазурный берег встречал их так, как и положено встречать наследников империй: частными джетами, белоснежными виллами, вросшими в скалы Сен-Тропе, и бесконечным звоном хрусталя. Кевин, дорвавшийся до абсолютной свободы, казалось, решил прожить это лето как последний день Помпеи. Он таскал Шейна по всем закрытым клубам побережья, где шампанское за пятьсот евро лилось рекой, а лица моделей сменялись быстрее, чем кадры в рекламном ролике. Для Шейна всё это было пресным. Картонным. Он сидел на палубе яхты, подставив лицо жаркому средиземноморскому солнцу, и чувствовал себя актером в затянувшейся пьесе. Вокруг него смеялись, танцевали и строили планы на вечер, но внутри Шейна поселилась звенящая, пыльная пустота. Дорогой загар не грел, а ледяное вино не приносило расслабления. Весь этот мажорный рай был лишь декорацией, за которой он прятал свою прогрессирующую ломку. Илья почти не писал. Их переписка, которая в Нью-Йорке искрила от невысказанного напряжения, теперь превратилась в сухой гербарий из дежурных фраз. «Как тренировки?» — писал Шейн, глядя на бирюзовую воду, которая напоминала ему цвет глаз Розанова. «Нормально. Жара убивает», — прилетало в ответ через шесть часов. «Как отдых?» — спрашивал Илья. «Всё окей. Кевин в своем репертуаре». Динамика их общения неумолимо мутировала. Романтика, страсть, тот безумный драйв, от которого плавились стены в общежитии, — всё это выветрилось, уступив место какой-то вымученной, приятельской вежливости. Шейну было не по себе. Он буквально терзал себя мыслями, прокручивая в голове их последний напряженный разговор в комнате. *Неужели он остыл? Неужели я ему надоел?* Но больше всего его жрала изнутри неопределенность. Он так и не нашел в себе сил спросить про ту девушку, которая пришла в комнату Ильи с его часами в руках. «Забыл в машине» — эта фраза стояла в ушах как приговор. Шейн не был уверен, спал ли Илья с ней тогда и продолжает ли он заводить подобные «знакомства» сейчас в Майами. Но сама возможность этого, учитывая безумную, хищную внешность Розанова, заставляла Шейна захлебываться от ревности. В Майами сотни таких девушек — легких, загорелых, не обремененных трастовыми фондами и сложным характером. Представлять Илью среди них в перерывах между тренировками было физически больно. Его преследовали слова Ильи, брошенные когда-то как ледяной душ: *«Твоя жизнь, что бы мы тут с тобой ни творили, никогда не соприкоснется с моей. Разве нет?»* И Шейн понимал, что Илья чертовски прав. Он вспоминал тот унизительный момент после их первого секса: звонок отца, его собственная паника и просьба высадить его у обочины «во избежание непоняток». Он тогда буквально вытолкнул Илью из своей «правильной» жизни, едва успев смыть с себя запах его кожи. Шейн винил себя, но в то же время чувствовал себя в тупике. Он понимал, что не имеет морального права требовать от Ильи какой-то исключительности, потому что сам не был готов пока дать ему ничего, кроме тайных ночей. Ему было тошно, почти физически плохо от одной мысли о том, чтобы признаться всем — отцу, Кевину, Лизе — что он гей. Что он встречается с русским пловцом. В его мире это означало бы не просто скандал, а полное социальное самоуничтожение. Он не знал, какой «официоз» может предложить их связи, и эта собственная трусость мешала ему дышать. В середине июля, когда чувство ненужности и ревности достигло апогея, Шейн сорвался. Вечер в местном пабе начался с виски и закончился полным отсутствием тормозов. Вернувшись на виллу, он рухнул на кровать прямо в одежде. Комната плыла. Ему хотелось пробить эту стену отчуждения, почувствовать, что он всё еще имеет власть над Ильей, что он всё еще нужен ему. Он достал телефон и начал писать. Это был отчаянный, пьяный секстинг — он описывал свои желания, вспоминал их ночи, переходя все границы приличия. Ему нужно было, чтобы Илья ответил тем же хищным голосом, чтобы он снова стал «его», хотя бы в пикселях на экране. Ответ пришел через мучительные полчаса. «Шейн, ты что, выпил? Ложись спать. У меня тренировка через четыре часа, я едва глаза открываю». Холодный, сухой тон. Никакого встречного огня. Илья либо не умел, либо просто не хотел поддерживать эту игру в интимность через экран. А может, ему просто было с кем заняться этим в реальности. Шейн отшвырнул телефон, чувствуя, как к горлу подкатывает горький ком унижения. Он выглядел жалко. Пока он здесь тонул в ревности и дешевом виски, Илья, вероятно, уже давно выстроил ту самую параллельную жизнь, о которой предупреждал. Он лежал в темноте, понимая: их миры действительно не соприкасались. Они были как две прямые, которые случайно пересеклись в одной точке Нью-Йорка, чтобы теперь вечно расходиться в разные стороны. Шейн Холландер, имея всё золото мира, в эту ночь чувствовал себя нищим, потому что единственное, что ему было нужно — уверенность в том, что он не «один из списка» — оказалось ему не по карману.

***

Утро навалилось на Шейна тяжелым, липким похмельем. Он встал с кровати абсолютно разбитым, чувствуя себя так, будто по нему проехался тот самый частный джет, на котором они прилетели. Голова гудела, а в груди, прямо под ребрами, ворочался холодный ком после вчерашнего фиаско в переписке. Он натянул льняную рубашку, не глядя в зеркало — он и так знал, что увидит там чужака с потухшим взглядом, — и спустился на террасу к завтраку. Солнце Сен-Тропе слепило, вызывая раздражение. За столом уже сидел Кевин. Он выглядел подозрительно бодрым для человека, который вчера выпил ведро пунша. Рядом с ним расположился какой-то тип в гавайской рубашке — кажется, Жан, местный тусовщик, с которым Кевин сошелся на почве любви к дорогим тачкам. Кевин сосредоточенно крутил самокрутку, рассыпая табак по белоснежной скатерти. — Я тебе говорю, Жан, — вещал Кевин, прищурив один глаз, — если в моторе меньше шестисот лошадей, это не машина, это газонокосилка для моей бабушки. — Моя газонокосилка делает сотню за три секунды, мон ами, — хохотнул Жан, отпивая эспрессо. — Твоя бабушка была бы в восторге. Шейн молча опустился в кресло и пододвинул к себе стакан с ледяным апельсиновым соком. Горло обжег холод, но легче не стало. Кевин наконец оторвался от своего занятия и посмотрел на друга. Его брови поползли вверх. — Матерь божья, чувак... — Кевин присвистнул. — Ты выглядишь так, будто тебя прожевали и выплюнули. Что ты вчера пил? Метиловый спирт в подворотне? Чувак, у тебя лицо цвета этой скатерти. Шейн ничего не ответил, лишь сильнее сжал стакан. Жан допил свой кофе. — Ладно, пойду проверю, как там моя «газонокосилка», — подмигнул он и скрылся в сторону парковки. Они остались наедине. Кевин наконец закончил с самокруткой, закурил и выпустил облако дыма в чистое небо. Он долго и внимательно разглядывал Шейна из-под дорогих солнечных очков. — Слушай, — протянул он, — только не говори мне, что ты реально страдаешь по этой своей... как её... балерине? Линдси? — Лиза, — сухо поправил Шейн, не поднимая глаз. — Да плевать. Ты из-за неё такой убитый? — Кевин фыркнул. — Боже, Шейн, я и не подозревал, что ты такой каблучара. Мы в Сен-Тропе! Оглянись вокруг, тут концентрация горячих цыпочек на квадратный метр зашкаливает. Любая из них даст фору этой твоей правильной девочке. Хорош страдать по бабам, это не в стиле Холландеров. Шейн почувствовал, как внутри закипает ярость. Слова Кевина, такие простые и такие мимо цели, стали последней каплей. Он резко поднял голову, и его взгляд из-под очков был почти физически ощутимым. — Я страдаю не из-за неё, — почти агрессивно бросил он. Тишина на террасе стала звенящей. Кевин, уже собиравшийся затянуться, замер. Он медленно опустил руку с самокруткой и посмотрел на Шейна с совершенно новым выражением лица. Насмешка исчезла, уступив место острому, хищному любопытству. — Так ты... реально страдаешь? — медленно переспросил Кевин. — Бро, это была просто шутка. Шейн замер. Осознание того, какую хрень он только что ляпнул, прошило его холодным потом. Он буквально выдал себя с потрохами, подтвердив, что в его жизни есть кто-то, кто важнее всех этих вилл и моделей. Кто-то, о ком Кевин даже не догадывается. — Забудь, — бросил Шейн, резко вставая из-за стола. — Я просто не выспался. Он развернулся и быстрым шагом пошел прочь с террасы, чувствуя спиной недоуменный и слишком внимательный взгляд Кевина. Он ворвался в свой номер, не оборачиваясь, и на ходу начал расстегивать пуговицы льняной рубашки. Пальцы всё еще слегка подрагивали. Он уже скинул одежду на пол, собираясь шагнуть в ванную, когда почувствовал чужое присутствие. Кевин зашел следом. Он бесцеремонно закрыл за собой дверь и теперь стоял, преграждая путь к спасительному одиночеству. — Шейн, стой, — негромко, но твердо произнес Кевин. Шейн замер, чувствуя, как прохладный воздух кондиционера касается обнаженной груди. Он медленно обернулся, не скрывая раздражения, хотя внутри всё сжималось от недоброго предчувствия. — Какого хрена, Кевин? Я хочу сполоснуться. — Да плевать мне на твой душ, — Кевин сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. — Рассказывай. Что с тобой происходит? Ты сам не свой с самого прилета. Кто это, Шейн? Кто моего приятеля заставляет так убиваться? Шейн посмотрел на него в упор. Он знал Кевина с самого детства. Они вместе прогуливали уроки в частной школе, вместе учились стрелять, вместе входили в мир больших денег и сомнительных удовольствий. Но глядя в лицо друга сейчас, Шейн отчетливо понимал: Кевин — последний человек на планете, которому можно доверить эту правду. Кевин был плотью от плоти их круга. Для него мир делился на «своих» и «обслуживающий персонал», на «правильных девчонок» и «развлечение на ночь». Как объяснить ему, что идеальный наследник Холландеров сходит с ума по русскому пловцу, который живет на стипендию и считает их жизнь пустым местом? Как признаться в том, что его ломает не от неразделенной любви, а от осознания собственной инаковости, которую он сам в себе презирает? Шейн задержал на нем взгляд чуть дольше, чем требовали приличия. В этой тишине было слишком много невысказанного. Он видел в глазах Кевина искреннее беспокойство, смешанное с азартом игрока, почуявшего крупную ставку. Но Шейн не собирался делать этот ход. — Мне нужно принять душ, Кевин, — произнес он холодным, бесцветным голосом, в котором не осталось ни капли утренней агрессии. Только лед. Он развернулся и, не дожидаясь ответа, скрылся за дверью ванной комнаты. Щелчок замка прозвучал как окончательный приговор их разговору. Шейн прислонился спиной к холодному кафелю и закрыл глаза, слушая, как Кевин еще несколько секунд стоит за дверью, а затем, тяжело вздохнув, уходит. Включив воду, Шейн подставил голову под ледяные струи. Он понимал, что стены вокруг него становятся всё выше, а воздуха — всё меньше. Лето в Сен-Тропе продолжалось, но для него оно окончательно превратилось в изысканную пытку одиночеством. Ближе к вечеру, когда жара наконец спала и суета виллы осталась где-то позади, Шейн ушел на пляж. Он сел на песок в отдалении от шумных баров, обхватив колени руками, и просто смотрел вдаль, туда, где лазурь неба бесшовно сливалась с ультрамарином Средиземного моря. Тишину нарушили голоса. Совсем рядом, на соседних лежаках, расположилась туристическая семья. До Шейна долетели резковатые, раскатистые звуки чужой речи. За последние месяцы этот язык стал для него слишком узнаваемым. Русская речь больше не была для него набором непонятных звуков. Шейн закрыл глаза, и мысли нахлынули тяжелой, неостановимой волной. Глядя на эту семью, он невольно вспомнил рассказы Ильи про его детство в Москве, про бабушку и ту холодную реку, про «хорошую», но бесконечно далекую мать. Внутри Шейна заныла старая рана: он вдруг осознал, что хочет знать об Илье всё. Каждую мелочь, каждую историю, которая сделала его таким — колючим, наглым и невыносимо нужным. Он готов был часами сидеть и просто слушать его голос, даже если бы не понимал половины слов. Его меланхолию прервала резкая вибрация в кармане. Шейн вздрогнул. На экране светился знакомый смайлик: 😈. Он ответил мгновенно, едва не выронив телефон. В горле застряло приветствие, он хотел сказать что-то важное, признаться в том, как ему паршиво, но Илья заговорил первым. — Шейн? — Голос Розанова звучал непривычно — в нем не было издевки, только глухое, вибрирующее беспокойство. — Да, Илья, — выдохнул Шейн, чувствуя, как сердце делает болезненный кульбит. — Как ты себя чувствуешь? — Илья прочистил горло. — Ты вчера вел себя... странно. Где ты сейчас вообще? Илья засыпал его вопросами, словно пытался нащупать почву, понять, не сорвался ли «правильный Холландер» окончательно в штопор. Шейн слушал его дыхание на том конце провода, и вся его гордость, все его обиды испарились под звуками этого голоса. — Я на пляже, — тихо произнес Шейн, глядя на заходящее солнце. Он помолчал секунду и, набравшись смелости, спросил то, что мучило его больше всего: — Илья, ты скучаешь по мне? Пауза затянулась. Она была такой долгой, что Шейн начал слышать помехи в трубке и крики чаек над головой. Секунды превращались в вечность, вытягивая из него остатки сил. — Мне вчера снился сон с тобой, — наконец ответил Илья, так и не сказав прямого «да», но этот ответ был куда весомее. Шейн почувствовал глухую, тягучую боль в груди. — О чем он был? — О том, что ты приехал ко мне в Майами, — голос Ильи стал ниже, почти интимным. — Мы были на пляже, совсем одни. Долго целовались. А потом... — он сделал паузу, и Шейн кожей почувствовал его усмешку, — потом мы занялись сексом прямо на песке, под шум океана. Шейна на секунду отпустило. Напряжение в плечах растаяло, и он впервые за день искренне, тепло улыбнулся. Образ был настолько ярким, что он почти почувствовал вкус соли на губах Ильи. — Я бы очень хотел с тобой заняться сексом на пляже, — прошептал Шейн, закрыв глаза. — Мы обязательно исполним твое желание, — пообещал Илья. Шейн открыл рот, чтобы сказать, что готов прилететь хоть завтра, что ему плевать на Сен-Тропе, но Илья резко перебил его. Тон его мгновенно изменился, стал деловым и отстраненным. — Шейн, мне надо бежать. У меня вечернее собрание, кажется, они меняют график заплывов на завтрашнюю квалификацию. Будь там поаккуратнее, ладно? В трубке раздались короткие гудки. Шейн медленно опустил телефон. Улыбка еще держалась на его лице, но в глазах снова поселилась тревога. Илья пообещал, но Илья снова ушел. Шейн остался сидеть на песке, слушая русскую речь за спиной и понимая, что его «лечение» не просто провалилось — он болен этим человеком безнадежно. И никакое море не сможет смыть этот диагноз. Вернувшись в номер, Шейн мечтал только о тишине. Он хотел запереться, выключить свет и попытаться удержать внутри то хрупкое тепло, которое оставил после себя звонок Ильи. Но тишина в этом месте была непозволительной роскошью. Дверь распахнулась от удара ногой. В комнату ввалился Кевин, за ним — пара парней из их компании, а следом — стайка полуголых девиц в микроскопических бикини и прозрачных накидках. В номере мгновенно стало тесно от запаха алкоголя, дешевых духов и чужого, неуместного веселья. — Чувак, хватит киснуть! — заорал Кевин, едва удерживаясь на ногах. Лицо его раскраснелось, глаза блестели от избытка выпитого. — Посмотри, что я тебе привез! Секс с доставкой прямо в твой номер! Он начал бесцеремонно перечислять, словно выставлял лоты на аукционе: — Вот, глянь, настоящая славянка, кожа как мрамор. А вот две горячие латиноски... — Кевин схватил одну из них за бедро и развернул спиной к Шейну. — Ты только глянь, какая фантастическая задница! Это же произведение искусства, Холландер! Пользуйся, я сегодня добрый. Внутри Шейна что-то с треском лопнуло. Это не было просто раздражение — это была первобытная, ослепляющая ярость. Каждое слово Кевина, каждое движение этих женщин ощущалось как личное оскорбление, как плевок в ту нежность, которую он только что пытался сохранить. Его хрупкое состояние, измотанное месяцами тоски и ревности, сдетонировало. — Пошел вон! — выкрикнул Шейн, вскакивая с кровати. Его голос сорвался на хрип. — Убирайся отсюда! И забери этот блядушник с собой! — Дружище, ты чего... — Кевин опешил, икнув. — Ты совсем дебил, Кевин?! — Шейн сделал шаг вперед, его трясло от гнева. — Ты притащил в мой номер шлюх в час ночи! И спрашиваешь, что со мной? Кевин, видя, что друг окончательно слетел с катушек, испуганно махнул парням. Те, быстро сообразив, начали выводить хихикающих девушек из комнаты. Когда дверь за ними закрылась, Кевин остался стоять один, пошатываясь и пытаясь сфокусировать взгляд на Шейне. — Остынь уже, — пробормотал Кевин, вытирая пот со лба. — Я же переживаю за тебя. Ты сам не свой. Я хотел помочь, хотел, чтобы ты отвлекся, забылся... — Помочь?! — Шейн почти захлебнулся ядом. — Притащив ко мне в номер этот бордель? Ты решил мне помочь сексом? — Да! Тебе нужно трахнуть кого-то, чтобы выкинуть из головы ту дурь, которая тебя гложет! Тебе нужно расслабиться! — Мне не нравятся девушки! — выкрикнул Шейн, и эти слова повисли в воздухе как разорвавшаяся граната. В ту же секунду его накрыла паника. Сердце замерло, а в голове пронеслась мысль: *«Боже, что я только что сделал?»* Это было признание, которое он планировал хранить до могилы. Он почувствовал себя абсолютно голым перед человеком, который не умел хранить секреты. Но следом пришло другое чувство — дикое, злое облегчение. Ему надоело врать. Надоело играть в «идеального Холландера». Кевин замер. Его пьяный мозг мучительно переваривал услышанное. Он медленно снял очки, уставившись на Шейна мутными глазами. — Я... я что, так много выпил? — голос Кевина стал странным, тихим. — Или мне послышалось? Ты сказал, что тебе не нравятся бабы? Шейн посмотрел на него в упор. Вся паника испарилась, оставив после себя только холодную решимость. Он был сыт по горло этим летом, этим Сен-Тропе и этим Кевином. — Ты всё правильно услышал, — отчеканил Шейн, и в его голосе не осталось ни капли сомнения. — Мне не нравятся женщины. Вообще. Никогда не нравились так, как тебе. Кевин выдержал долгую, тяжелую паузу. Его лицо вытянулось, а в глазах промелькнул страх, смешанный с брезгливостью и недоумением. — А кто тебе тогда нравится? — спросил он севшим голосом. Шейн горько, с долей едкого сарказма усмехнулся, глядя в лицо своего лучшего друга. — Догадайся. Кевин ушел мгновенно. После слов «Догадайся» он не стал ничего выяснять — просто развернулся и вылетел из номера, словно за его спиной вспыхнул пожар.

***

Следующие несколько дней превратились в странную игру в прятки. Живя в одном отеле, они умудрялись не пересекаться. Шейн завтракал слишком рано, Кевин возвращался слишком поздно. Отсутствие привычного шума, бесконечных планов Кевина и его дурацких шуток создавало вокруг Шейна вакуум. Сначала это было облегчением, но вскоре тишина начала давить. Шейна терзали мысли: успел ли Кевин разболтать всё их компании? Считает ли он его теперь «больным»? Противно ли ему находиться с ним здесь? На четвертый день Шейн решил, что неопределенность хуже любого скандала. Он нашел Кевина на одной из террас у бассейна. Тот сидел в одиночестве, сосредоточенно куря и глядя на воду. Шейн подошел и молча сел рядом. Кевин мазнул по нему быстрым, колючим взглядом и снова отвернулся к горизонту. — Ты пропал куда-то, — начал Шейн, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Извини за ту сцену в номере. Я не должен был так орать. Кевин долго молчал, выпуская дым. В его позе не было привычной расслабленности — он был натянут как струна. — Ты сказал правду? — тихо, почти неразличимо произнес он. Шейн коротко кивнул. — Это же шутка, да? — Кевин резко повернулся к нему, в его глазах читалась отчаянная надежда. — Ты просто угораешь надо мной. Я знаю, что я тебя достал со своими попытками организовать тебе перепихон. Понимаю, что в ту ночь я перегнул палку, и мне абсолютно понятна твоя реакция. Ты просто хотел меня проучить, так? Сказать что-то такое, чтобы я отвалил навсегда? Шейн глубоко вдохнул. Ему было жаль разбивать эту иллюзию, но ложь больше не лезла в горло. — Кевин, мне нравятся мужчины, — перебил он его, отчеканивая каждое слово. Кевин вскочил с места так резко, что стул с грохотом отлетел назад. Его лицо исказилось от ярости и чего-то похожего на физическую боль. — Как это, блять, возможно?! — выкрикнул он, взмахнув руками. — С каких пор? Мы с тобой с пяти лет вместе! Я бы заметил. Шейн отвернулся, глядя на море. Внутри него было пусто. Меньше всего на свете ему хотелось сейчас пускаться в объяснения: рассказывать о том, как это происходит, как чувства прорастают внутри вопреки логике, воспитанию и здравому смыслу. Как объяснить гомофобному другу, что это не выбор, а неконтролируемая стихия, которая просто сносит все твои прежние представления о себе? Это казалось абсолютно бесполезным занятием. Он тяжело вздохнул, не оборачиваясь. Кевин, немного остыв, но всё еще тяжело дыша, подошел ближе. Его голос стал тише, в нем прорезалось недоумение. — Шейн... но ты же встречаешься с девушками. Ты спишь с ними. Я же видел! Лиза, те девчонки в школе... Как ты можешь говорить это сейчас? Ты, наверное, просто запутался, это какой-то временный сдвиг из-за стресса. Шейн медленно поднял на него взгляд — холодный и чуть грозный. — Почему тебя это так волнует, Кевин? — спросил он, и в его голосе послышался металл. — Почему ты злишься сейчас? Почему тебе не всё равно, кто мне нравится? Я остался тем же человеком, с которым ты дружил всю жизнь. Мои предпочтения в постели как-то отменяют наше общее прошлое? Кевин замер, не находя слов. Он смотрел на Шейна так, будто видел перед собой незнакомца, и эта пропасть между ними, возникшая посреди солнечного Сен-Тропе, казалась теперь непреодолимой. Кевин смотрел на него широко распахнутыми глазами, в которых гнев медленно сменялся полным оцепенением. — Нет... я просто ничего не понимаю, — выдавил он. — Это и не нужно понимать, — отрезал Шейн, чувствуя, как внутри натягивается последняя струна. — Либо ты принимаешь это, либо нет. Одно из двух. И я пойму, если ты не захочешь больше со мной общаться. Он встал, чувствуя, как песок скрипит на зубах, и добавил, прежде чем уйти: — Мне и так хватает напряжения и стресса в этом плане.

***

Вернувшись в номер, Шейн рухнул в кресло. Голова шла кругом. Последнее, что он мог себе представить в самых страшных кошмарах, — это то, что первым человеком, узнавшим его тайну, станет Кевин. Он невольно начал прокручивать в памяти все те случаи в школе, в закрытых клубах, в барах, когда Кевин отпускал мерзкие гомофобные шутки, когда они вместе смеялись над кем-то «не таким». Шейн понимал, что для Кевина этот мир всегда был черно-белым, и теперь он сам стал для лучшего друга «черным пятном». Он ожидал чего угодно: что Кевин соберет вещи, что он раззвонит всем в Нью-Йорке, что он просто исчезнет. Ему нужно было выговориться. Кому-то, кто не осудит. Он потянулся к телефону, чтобы позвонить Илье — единственному человеку, который был в эпицентре этого хаоса вместе с ним. Ему нужно было услышать этот хриплый голос просто чтобы не взорваться от собственного бессилия. В дверь постучали. Шейн замер. «Наверное, уборка», — подумал он и не ответил. Стук повторился — более настойчивый, тяжелый. Шейн вздохнул, подошел к двери и рывком открыл её. На пороге стоял Кевин. Он выглядел помятым, словно за эти полчаса постарел на несколько лет. Шейн молча отступил, пропуская его внутри. Кевин прошел к кровати, сел на самый край и долго смотрел в пол, прежде чем поднять глаза на Шейна. — И как давно... это у тебя? — спросил он. Голос его больше не дрожал от ярости, он звучал глухо. Шейн сел напротив на стул, скрестив руки на груди. — Зачем тебе это? — Я хочу знать, — упрямо ответил Кевин. — Для чего? — Шейн почувствовал, как внутри закипает раздражение. — Чтобы детали были сочнее, когда начнешь распускать слухи? Чтобы было удобнее выставлять меня уродом перед остальными? Кевин резко вскинул голову. В его взгляде не было издевки — только странная, болезненная серьезность. — Я хочу знать всё, потому что мне не всё равно, придурок! Ты мне как брат. У меня, кроме тебя, никого ближе нет. И да, мне чертовски тяжело это принять. Я не понимаю, как это ускользнуло от меня, как я не заметил... Но я хочу знать правду. Я заслуживаю её. Шейн замер, глядя на друга. Внутри него поднялась целая буря противоречивых мыслей. С одной стороны, ему хотелось рассмеяться Кевину в лицо — какая правда? Какое «не всё равно» после стольких лет презрительных шуток? Но с другой стороны... он видел, что Кевин не врет. За этой напускной мажорной оболочкой скрывался тот самый мальчишка, с которым они когда-то делили одну палатку в летнем лагере. *«Он действительно считает меня братом»*, — пронеслось в голове у Шейна. — *«И именно поэтому ему так больно. Для него я — часть его системы координат, которая внезапно дала сбой»*. Он смотрел на руки Кевина, на его дорогие часы и понимал: этот разговор — его личный Рубикон. Шейн замолчал, взвешивая каждое слово. Внутри него шла ожесточенная борьба. Ему отчаянно хотелось вывалить всё: признаться, как его трясет от одного упоминания Майами, как он пересматривает видео с соревнований до боли в глазах, как он задыхается от ревности и неопределенности. Но имя Ильи застряло в горле тяжелым камнем. Он понимал, что не имеет права произносить его вслух. Это было бы не просто предательством их тайны, это было бы несправедливо по отношению к самому Илье. Втягивать его в этот разговор без его ведома, делать его частью «исповеди» перед Кевином — значило подставить Розанова под удар, к которому тот, возможно, не был готов. — Это началось в этом учебном году, — тихо произнес Шейн, глядя куда-то мимо Кевина на залитую солнцем террасу. — Сначала я сам не понимал. Думал, что это просто... стресс, переутомление. Пытался задавить это в себе, убедить себя, что я нормальный. Поэтому и встречался с Лизой, поэтому и вел себя так, как ты привык. Кевин слушал, не перебивая, его пальцы нервно перебирали край покрывала. — Но в какой-то момент я понял, что ложь сжирает меня изнутри, — продолжал Шейн. — Это не выбор, Кев. Я не проснулся однажды утром с мыслью: «О, а не стать ли мне геем, чтобы усложнить себе жизнь?». Это просто... случилось. Я почувствовал влечение к мужчине. Такое сильное, что всё остальное стало пресным. Шейн сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Он видел, как Кевин морщится при слове «влечение», как его мир, построенный на понятных мужских правилах, трещит по швам. — И кто он? — Кевин поднял на него тяжелый взгляд. — Он из университета? Шейн замер. Сердце пропустило удар. Перед глазами вспыхнула наглая ухмылка Ильи и его мокрые кудри. Но он лишь сильнее сжал пальцы на подлокотниках стула. — Это неважно, — отрезал Шейн. — Это не имеет значения сейчас. Важно только то, что я тебе сказал. Я не хочу больше врать тебе. Ты мой лучший друг, и если ты решишь, что нам не по пути — я приму это. Но я не буду извиняться за то, кто я есть. Кевин долго молчал, переваривая услышанное. Шейн видел, как в его голове идет мучительный процесс: гомофобия, впитанная с молоком матери и закрепленная в частных школах, сталкивалась с многолетней привязанностью. — Значит, Лиза была просто прикрытием? — хрипло спросил Кевин. — Я пытался, Кев. Правда пытался сделать так, чтобы она мне понравилась. Она замечательная. Но... — Шейн горько усмехнулся. — Ты не можешь заставить сердце биться быстрее, если оно молчит. Кевин встал и подошел к окну, закрывая собой свет. Его широкие плечи были напряжены. — Мне нужно время, Шейн. Это... это слишком много для одного дня. Я не обещаю, что завтра мы пойдем пить пиво как ни в чем не бывало. Но я... я не пойду трепаться об этом. Твой секрет останется здесь. Он кивнул на пол номера и, не оборачиваясь, вышел. Шейн остался сидеть в тишине. Он чувствовал себя так, будто с него содрали кожу. Он не назвал имени Ильи, сохранил их хрупкий мир в безопасности, но цена этой безопасности была высока — он только что окончательно разрушил образ «идеального Холландера» в глазах единственного человека, с которым дружил всю жизнь. Он потянулся к телефону, открыл переписку со смайликом «😈» и долго смотрел на мигающий курсор. Ему хотелось написать: «Я только что рассказал Кевину. Почти всё». Но вместо этого он просто заблокировал экран. Слишком много правды для одного лета. Слишком много боли для одного Сен-Тропе.

***

Шейн проснулся от собственного крика, который застрял в горле хриплым стоном. Простыни под ним были влажными и холодными от пота, а сердце колотилось о ребра с такой силой, что, казалось, оно вот-вот проломит грудную клетку. В комнате было темно и душно, но морок сна всё еще стоял перед глазами, липкий и пугающе реальный. Ему приснился их кампус в Нью-Йорке. Но это был не обычный учебный день. Всё пространство было заполнено людьми: студенты, преподаватели, знакомые из «верхнего эшелона». И все они смотрели на него. В руках у каждого был телефон, и с экранов доносился голос Кевина — громкий, искаженный динамиками, повторяющий одну и ту же фразу: «Холландер — педик. Наш идеальный Шейн — обычный извращенец». Смех. Оглушительный, издевательский хохот сотен глоток. Лиза стояла в стороне, прижимая ладони к лицу, и её глаза были полны не боли, а брезгливости. А затем толпа расступилась, и в образовавшемся коридоре появился отец. В этом сне он казался выше и массивнее, чем в жизни. Его лицо было не просто злым — оно было каменным, лишенным всяких эмоций, кроме ледяного презрения. Он подошел к Шейну вплотную, и воздух вокруг мгновенно замерз. — Ты — не мой сын, — произнес он голосом, от которого в голове Шейна начали рушиться стены. — Ты — ошибка. Мусор, который позорит фамилию. Я стер тебя из всех документов. Тебя больше не существует. Отец замахнулся, но вместо удара он просто толкнул Шейна в грудь, и тот начал падать в бесконечную черную пустоту, где единственным светлым пятном была наглая, торжествующая ухмылка Ильи, который стоял за спиной отца и просто наблюдал, как Шейн летит в бездну. Шейн сел на кровати, судорожно хватая ртом воздух. Его трясло. Он прижал ладони к лицу, пытаясь стереть остатки кошмара, но пальцы наткнулись на влажные дорожки слез. *«Это просто сон»*, — твердил он себе, раскачиваясь из стороны в сторону. — *«Кевин обещал молчать. Он не сделает этого»*. Но подсознание шептало другое. В его мире обещания стоили меньше, чем бумага, на которой они не были написаны. Один неверный шаг, одно слово — и его жизнь превратится в тот самый кошмар. Он вспомнил ледяной тон отца из реальности, его вечные требования соответствовать статусу и понял, что сон был лишь гиперболизированной версией его самого большого страха. Шейн встал и на негнущихся ногах подошел к окну. Ночной Сен-Тропе сиял огнями, безразличный к его тихой агонии. Он чувствовал себя загнанным в угол. С одной стороны — Илья, который стал его воздухом, но при этом оставался «проблемой». С другой — Кевин, который теперь владел оружием, способным уничтожить Шейна одним движением языка. Он достал телефон, нашел контакт Ильи и замер. Ему хотелось написать: «Мне страшно. Пожалуйста, скажи, что всё это того стоит». Но он лишь сжал телефон в руке до боли в суставах. Он не мог позволить себе быть слабым. Даже в Майами, даже за три тысячи миль, Илья не должен был видеть его таким — разгромленным собственными страхами. Шейн Холландер должен был оставаться идеальным, даже если внутри у него остался только пепел. Этой ночью он больше не уснул. Он сидел в кресле, глядя, как рассвет медленно окрашивает небо в кроваво-красный цвет, и понимал, что лето в Сен-Тропе официально стало его персональным чистилищем.

***

Ему казалось, что тишина, воцарившаяся между ним и Кевином, имеет физический вес. В один из таких душных вечеров, когда Шейн сидел на балконе, пытаясь сосредоточиться на книге, телефон ожил. Видеозвонок. От Ильи. Шейн замешкался на секунду, поправляя волосы и стараясь придать лицу выражение спокойствия, прежде чем нажать на «принять». Экран заполнило лицо Ильи. Он был в раздевалке, на заднем плане слышался шум воды и чьи-то выкрики. Розанов выглядел измотанным: под глазами залегли тени, волосы были мокрыми и торчали в разные стороны, а на плече белел свежий пластырь. Но когда он увидел Шейна, его губы тронула та самая, едва заметная, собственническая улыбка. — Привет, — хрипло произнес Илья. — Ты чего такой бледный? Тебя там во Франции совсем не кормят? Шейн невольно улыбнулся, чувствуя, как ледяной ком в груди начинает таять от одного звука этого голоса. — Просто... много читаю. Здесь слишком жарко для прогулок. — Врешь, — Илья прищурился, вглядываясь в экран. — У тебя уставший вид. Что случилось? Твой дружок опять выкинул какую-то херню? Шейн замер. Ему безумно хотелось рассказать всё. Про пьяное признание, про шок Кевина, про кошмар, который не отпускал его вторую ночь. Но он лишь крепче сжал телефон. — Всё нормально, Илья. Правда. Просто скучаю по Нью-Йорку. — По Нью-Йорку или по мне? — Илья усмехнулся, переводя камеру. — Глянь, какой тут ад. Он показал бассейн, залитый слепящим солнцем Майами. — Тренер сошел с ума. Мы плаваем по шесть часов в день. Я вчера чуть не заснул прямо в воде. Но знаешь, о чем я думаю, когда касаюсь бортика на последнем круге? Шейн затаил дыхание. — О чем? — О том, как мы встретимся совсем скоро, — голос Ильи стал тише, серьезнее. — И о том, что я заставлю тебя забыть обо всем, что происходило на твоем этом скучном курорте. Потерпи еще немного, Шейн. Скоро август. В этот момент кто-то из команды Ильи крикнул его имя, и Розанов раздраженно обернулся. — Мне пора. Не смей там киснуть. Ты понял? Экран погас. Шейн еще долго сидел в темноте, прижимая телефон к груди. Слова Ильи — «я заставлю тебя забыть» — пульсировали в венах. Это была его единственная опора. Его личный якорь в океане страха.

***

На следующее утро Шейн спустился к завтраку. Кевин уже сидел на террасе. Он уставился в пустую чашку и медленно перебирал пальцами край скатерти. Шейн замер у входа, чувствуя, как внутри всё натягивается. Его признание — то самое «мне нравятся мужчины» — всё еще вибрировало в воздухе между ними. Он подошел к столу и молча сел напротив. Прошло несколько минут в тяжелом, вязком молчании. Слышно было только крики чаек и далекий гул катера. Неловкость была почти осязаемой: они оба не знали, как теперь смотреть друг другу в глаза, не вспоминая об этом. — Яичница сегодня... пересолена, — выдавил наконец Кевин, не поднимая головы. — Я вообще не стал брать еду, — ответил Шейн, глядя на свои руки. Снова тишина. Кевин прочистил горло, звук получился неестественно резким. Он наконец поднял взгляд на Шейна — в нем не было вчерашней ярости, только глубокое, болезненное недоумение. — Я все прокручивал твои слова... Ну, про то, что ты «почувствовал влечение». Я всё пытаюсь сообразить… Как это вообще вышло? Тебе нравились женщины, но затем ты встретил мужчину и понял, что женщины перестали тебя интересовать? Он говорил серьезно, без тени привычного стеба. Шейн почувствовал, как по спине пробежал холодок. Этот допрос пугал его больше, чем открытая агрессия. — Я всегда знал, что со мной что-то не так, думаю, я всегда был таким, — тихо, но твердо ответил Шейн. — Меня никогда не привлекали женщины, по крайней мере в интимном плане. Я пытался убедить себя и стать таким, как ты. Кевин кивнул. Он замер, словно решаясь на самый сложный вопрос в своей жизни, а затем, понизив голос, спросил: — Погоди… А я? Я тебе тоже нравлюсь? В этом смысле? Шейн замер. Он посмотрел на серьезное, даже слегка испуганное лицо Кевина, и в голове что-то щелкнуло. Весь этот накопленный за утро пафос вдруг показался ему до абсурда нелепым. — Конечно, Кевин, — произнес он с ледяным сарказмом, откидываясь на спинку кресла. — Моя самая большая мечта — трахнуть тебя. Я только об этом и думаю все наши годы дружбы. Кевин на мгновение застыл, переваривая услышанное, а потом его лицо мгновенно исказилось в гримасе брезгливости. Напряжение лопнуло как перетянутая струна. — Фу, блять, Холландер! — он схватил со стола использованную салфетку и метко запустил её в Шейна. — Даже не смей об этом думать, у меня нежная психика! Шейн поймал салфетку и впервые за долгое время коротко, но искренне рассмеялся. Этот момент дурачества вернул их в привычную колею. — Да расслабься ты, — отсмеявшись, сказал Шейн, бросая салфетку обратно. — Ты совершенно не в моем вкусе. Слишком много пафоса. — Эй! — Кевин шутливо возмутился, но в его глазах наконец-то появилось прежнее тепло. — Я горячий, так-то. Ладно… Шейн… ты мой лучший друг. И если ты решил, что тебе нужны мужики, я не буду лезть к тебе со своими советами. Он помедлил и добавил уже тише, возвращаясь к серьезному тону: — Просто… будь осторожен. Наш мир — не самое доброе место для таких откровений. Особенно твой старик. Он тебя в порошок сотрет, если узнает. — Я знаю, Кев, — Шейн кивнул, и его лицо снова стало непроницаемым. — Поверь, я знаю это лучше, чем кто-либо другой. — И еще одно, — Кевин прищурился, зажигая наконец сигарету. — Тот парень… Ну, из-за которого ты такой убитый. Он хоть того стоит? Шейн посмотрел на море, и перед глазами снова возник образ Ильи — сильного, свободного и пугающе настоящего. — Стоит, — выдохнул он. — Каждого гребаного нерва стоит. Кевин вздохнул, выпуская облако дыма в чистое небо. — Ну, тогда ты точно псих. Пошли на пляж, Холландер. Мне нужно выпить чего-то покрепче кофе, чтобы окончательно переварить новость о том, что мой лучший друг — гей. Они встали и пошли к морю. Лето в Сен-Тропе продолжалось, и хотя мир Шейна больше никогда не будет прежним, теперь в этом мире у него снова был друг. И это было больше, чем он смел надеяться.

***

Вечером того же дня Шейн заперся в своем номере. После тяжелого разговора с Кевином внутри него зияла пустота, которую мог заполнить только один человек. Убедившись коротким сообщением, что Илья один, он набрал номер. — Привет, — негромко произнес Илья. Его голос, низкий и хриплый, мгновенно прошил Шейна насквозь, вызывая тягучую пульсацию внизу живота. — Привет, — выдохнул Шейн. Он опустился на кровать, чувствуя, как всё тело наливается тяжелым, лихорадочным жаром. — Мне так сильно тебя не хватает. На том конце провода повисла тяжелая пауза, наполненная лишь прерывистым дыханием. — Мне... тоже, — глухо ответил Илья. Шейн перевернулся на бок, сильнее вжимая телефон в подушку. В комнате было темно, только холодный свет луны падал на его пальцы, которыми он нервно перебирал край одеяла. Голос Ильи в трубке был единственной нитью, удерживающей его от падения в бездну. — Илья… — начал Шейн, и его голос прозвучал непривычно глухо, почти надломленно. — Я тут много думал… думал о нас с тобой. О том, как всё это выглядит со стороны. Он замолчал, мучительно подбирая слова. Ему было страшно показаться навязчивым, выдать ту степень зависимости, которая сжирала его изнутри. — Я понимаю.. — продолжил он тише. — Понимаю, что я не могу требовать от тебя… ну, какой-то исключительности. Особенно сейчас, когда я так далеко, а вокруг тебя в Майами наверняка столько красивых женщин. Загорелых, легких… тех, с кем тебе не нужно ничего объяснять. Я знаю, что я для тебя — это сложно. И я не уверен, что вообще имею право на ревность, но… Но эти чувства буквально сжирают меня изнутри. Я не могу не думать, об этом. Шейн замолчал, чувствуя, как горло перехватывает спазм. На том конце провода повисла тяжелая, вязкая тишина. Илья выдохнул — долго, словно пытался вытолкнуть из легких весь скопившийся за день свинец. — Думать о чем? — спросил Илья. Его голос звучал странно: сухо, почти безэмоционально, но в этой сухости Шейн уловил какую-то глубокую, затаенную усталость. — Шейн, ты правда считаешь, что я приехал сюда поразвлекаться? Ты думаешь я здесь просто сижу и перебираю варианты, пока ты страдаешь на своем курорте? — Я не знаю, что думать, Илья, — прошептал Шейн, закрывая глаза. — Я просто вспомнил ту последнюю ночь в Нью-Йорке. Помнишь, как я странно себя вел? Илья хмыкнул, и в этом звуке прорезалась тень прежней издевки. — Еще бы. Ты выглядел так, будто я тебя на эшафот веду, а не в постель. — Это было из-за девушки, — выпалил Шейн, и у него мгновенно стало легче в груди. — Она пришла к тебе в комнату, пока тебя не было. Принесла твои часы. Сказала, что ты забыл их у неё в машине. На том конце провода воцарилась оглушительная тишина. Шейн слышал только шум крови в ушах. — Девушка? — переспросил Илья через минуту. В его голосе звучало искреннее, почти детское недоумение. — Какие, нахрен, часы? Шейн, я вообще не понимаю, о чем ты говоришь. — Она не представилась. Была среднего роста, брюнетка, — подавленно продолжил Шейн. — Сказала, что ты оставил у неё часы. Я тогда… я тогда решил, что ты просто играешь со мной. Что продолжаешь встречаться с другими девушками. И мне было так тошно от одной этой мысли, Илья. Я думал, между нами всё стало серьёзно.. Илья молчал долго. Слышно было, как он ходит по комнате, как скрипят половицы. Когда он заговорил, его голос стал непривычно низким, лишенным всякой брони. — Шейн, я… — произнес он с какой-то пугающей серьезностью. — Я не понимаю о чем ты. Я не знаю, вернее не помню никакой девушки, у которой оставлял свои часы. Может, это была какая-то знакомая или кто-то из команды, или, возможно, я с ней спал до тебя, я не знаю. Но если тебе нужна правда… если это то, что тебя так мучает всё лето… Илья сделал паузу, и Шейн невольно задержал дыхание. — Я не спал ни с кем после той ночи в мотеле, — выговорил Илья. — Ни в Нью-Йорке, ни здесь, в Майами. Шейн почувствовал, как огромный ледяной камень, давивший на грудь всё лето, наконец-то начал таять. Он зажмурился, позволяя одной-единственной слезе облегчения скатиться по щеке. — Ты серьезно? — едва слышно выдохнул он. — Я никогда не был так серьезен, — голос Ильи в трубке стал тихим, почти нежным, лишенным привычной брони. — Я здесь схожу с ума, Шейн. Все эти месяцы я только и делал, что считал дни до нашей встречи. Шейн прижал телефон к уху, затаив дыхание. Ему казалось, что он слышит, как бьется сердце Ильи на другом конце провода — так же быстро, как и его собственное. — А теперь… — Илья рвано выдохнул, и в его голосе прорезалась знакомая, сводящая с ума хрипотца. — Расскажи мне, что на тебе сейчас. Я хочу представить тебя так ясно, будто я уже рядом. Опиши мне всё... Я хочу знать, как медленно я буду снимать с тебя эту одежду, когда наконец смогу коснуться твоей кожи. Хочу почувствовать, как ты дрожишь под моими руками, и знать, что ты только мой. Шейн слабо улыбнулся, чувствуя, как по телу разливается знакомый, томительный жар. Тревога отступила, сменившись голодной, всепоглощающей жаждой. Шейн сглотнул, чувствуя, как по телу разливается жар. — На мне только боксеры, — прошептал он, медленно спуская руку под резинку. — И я... я уже весь мокрый, Илья. — Весь мокрый, значит? — в трубке послышался шорох одежды и тяжелый, рваный выдох. Илья явно расстегивал ширинку. — Расскажи мне, как ты себя трогаешь. Прямо сейчас. Не смей молчать. — Я... я обхватил себя. — Я бы сжал тебя так сильно, что ты бы вскрикнул, — прорычал Илья. Слышно было, как его дыхание становится всё более прерывистым, и на заднем плане появился ритмичный звук — он тоже начал. — Я бы не церемонился. Я хочу, чтобы ты сейчас представил, как я стою перед тобой. Как я заставляю тебя встать на колени или прогнуться на этой кровати. Что ты чувствуешь, когда я вхожу в тебя пальцами? Шейн закусил губу, его движения стали быстрее, отчаяннее. Смущение, которое сковывало его в начале, начало плавиться под напором этого грубого голоса. — Я чувствую, как ты растягиваешь меня... это так чертовски тесно, Илья. Смазка повсюду, она липкая, горячая... Я хочу больше. Я хочу, чтобы это был не палец. Я хочу чувствовать тебя всего. Расскажи мне... расскажи, как бы ты меня взял? — Я бы прижал тебя лицом к подушке, — Илья выдохнул это почти в самый микрофон, и Шейн буквально кожей почувствовал его жар. — Впился бы пальцами в твои бедра, чтобы завтра там были синяки. И вошел бы... до самого упора. Без предупреждения. Чтобы ты просто захлебнулся своим стоном. Ты бы плакал, Шейн? От того, как я глубоко? — Да... — Шейн уже не сдерживался, он стонал в голос, выгибаясь на простынях. — Я бы плакал и просил еще. Я хочу, чтобы ты трахал меня жестко, Илья. Чтобы ты вбивался в меня, пока я не забуду, как дышать. А потом... Илья, а потом? Что бы ты сделал с моим ртом? Илья хрипло, почти животно рассмеялся. — Ты хочешь знать? Я бы заставил тебя глотать меня. Глубоко, до самого предела, пока у тебя слезы из глаз не потекут. Чтобы ты чувствовал мой вкус, мой жар... Чтобы ты знал, кому ты принадлежишь. Ты хочешь этого? — Боже, да... — Шейн двигал рукой в безумном темпе, его пальцы были скользкими, а живот уже горел от возбуждения. — Я хочу чувствовать твой член у себя в горле. Хочу, чтобы ты кончал мне внутрь, заполнял меня до краев. Илья... ты уже близко? Я слышу, как ты дышишь... Скажи мне, что ты сейчас чувствуешь? — Я на пределе, — прохрипел Илья, и звук его движений в трубке стал резким, тяжелым. — Я представляю твое лицо. Твои глаза, когда ты смотришь на меня снизу вверх. Я почти чувствую, как ты сжимаешься вокруг меня... Давай, Шейн! Кончай для меня. Прямо сейчас, сука, вместе со мной! Шейна накрыло ослепительной волной. Он выкрикнул имя Ильи, содрогаясь в мощной судороге, и его семя испачкало живот и пальцы. Почти одновременно в трубке раздался надрывный, гортанный рык Ильи, который перешел в тяжелое, хриплое дыхание. Несколько минут они просто слушали друг друга. Тишина была вязкой, наполненной запахом пота и секса, даже через тысячи километров. — Я ненавижу Майами, — первым подал голос Илья. Он звучал так, будто только что пробежал марафон. — Я ненавижу это гребаное расстояние. — Я тоже, — прошептал Шейн, пытаясь восстановить дыхание. — Илья... я теперь вообще не усну. Я хочу, чтобы ты был здесь. По-настоящему. — Мы скоро увидимся. И тогда телефон нам не понадобится. Я вытрясу из тебя всё это ожидание. Они проговорили еще немного, пока Илья не заснул первым. Шейн нажал на отбой и еще долго смотрел в потолок. Это лето в Сен-Тропе медленно убивало его, но этот звонок стал той самой дозой яда и лекарства одновременно, которая заставляла его ждать августа как единственного спасения.