Влюбить в себя натурала

Предрождественский Нью-Йорк за панорамным стеклом офиса выглядел как перегретый механизм: всё мигало, неслось и истерично требовало внимания. Шейн стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. Его жизнь за последний год превратилась в бесконечный цикл «имитации»: он имитировал интерес на совещаниях, имитировал сытость на семейных обедах, имитировал выздоровление перед Кевином. Но больше всего его выматывала необходимость поддерживать иллюзию того, что его амбиции полностью совпадают с семейными. Он хотел перестать быть тенью своего отца, обретя наконец ту степень автономности, которая позволила бы ему принимать решения, не оглядываясь на одобрение сверху. Ему жизненно необходимо было стать независимым — не на бумаге, где он числился владельцем акций, а в реальности, где его капитал не был бы привязан к фамильному одобрению. Он хотел знать, что если завтра он решит исчезнуть или сменить курс, его фундамент не рассыплется только потому, что Дэвид Холландер нахмурил брови. На столе завибрировал телефон. Короткий, властный импульс. Шейн не глядя знал — это отец. Дэвид Холландер не звонил, чтобы спросить, как дела; он звонил, чтобы проверить, на месте ли его главный актив. Шейн медленно повернулся и посмотрел на экран. «Машина будет в 19:00. Роберт Миллер придет с новым партнером из Сингапура. Будь в форме». Шейн отложил телефон экраном вниз. «Будь в форме». Короткая команда, за которой стояли годы дрессировки. Он сел за стол и вытащил из ящика планшет, защищенный многоуровневым паролем. На экране развернулось рабочее зеркало терминала Bloomberg и доступ к закрытому реестру «Hollander & Co. Global». Последние три месяца Шейн не просто изучал отчеты. Он методично готовил юридическую базу для обособления своей доли. Десять процентов акций, подаренных отцом, были заперты внутри сложного семейного траста, но в уставе фонда была лазейка, которую Дэвид когда-то оставил для оптимизации налогов. Шейн нашел её случайно, когда анализировал структуру владения для сделки в Шанхае. Сначала он инициировал создание компании-пустышки, зарегистрированной в юрисдикции с закрытым реестром бенефициаров. Затем, через своего личного юриста, он подготовил пакет документов о передаче права управления его личным пакетом акций в пользу этой структуры. Шейн открыл вкладку с авторизацией транзакций. Чтобы перевод не вызвал немедленного срабатывания системы безопасности фонда, он разбил его на серию мелких операций, замаскированных под ребалансировку портфеля в рамках подготовки к новому финансовому году. Его пальцы быстро скользили по экрану, вводя коды подтверждения. Один за другим блоки акций перемещались из основного хранилища в его личный цифровой сейф. Он знал, что внутренний аудит фонда заметит нестыковку только в середине января, когда начнется годовая сверка. К тому времени деньги уже будут прокручены через три промежуточных банка и осядут на счетах его новой структуры. Он был бесконечно благодарен отцу за всё: за старт на вершине, за безупречное образование, за фамилию, которая открывала любые двери. Дэвид Холландер вложил в него колоссальные ресурсы, но вместе с ними он вложил и право собственности на жизнь своего сына. В свои двадцать три года Шейн остро осознал, что больше не может существовать в режиме вечного согласования. Каждая сделка, каждый проект и даже личные пристрастия — всё проходило через невидимый фильтр отцовского «правильно». И это касалось не только бизнеса. Шейн понимал: пока его благополучие целиком зависит от отца, он никогда не сможет быть честным в вопросах своей ориентации. Он не должен был искать чьего-то одобрения в том, кого ему любить. Финансовая независимость была для него не способом «обокрасть» семью, а единственной возможностью обрести голос. Он хотел иметь право на ошибку, право на правду и право на ту самую жизнь, которую Илья Розанов выгрыз себе сам. В дверь постучали — мягко, возвращая его в мир графиков и обязательств. Эмма. — Мистер Холландер, машина внизу. Пора ехать в поместье. Шейн закрыл планшет и убрал его в сейф. Он подошел к зеркалу, выправляя линию плеч. Он вышел из кабинета, чувствуя, как внутри него впервые за долгие годы что-то встало на свои места. Он больше не ждал разрешения, чтобы быть собой. Он начал строить путь к этому разрешению собственными руками.

***

Ужин шел своим чередом. Шейн привычно поддерживал ритм беседы, вовремя подавая реплики и следя за тем, чтобы бокалы гостей не пустовали. Это была отработанная годами механика, не требующая усилий. Роберт Миллер и мистер Ли обсуждали логистические цепочки, а Дэвид Холландер направлял разговор с той мягкой властностью, которая всегда была его визитной карточкой. Шейн поймал себя на том, что смотрит на отца не с привычным опасением, а с каким-то отстраненным любопытством. Он видел каждую морщинку, каждую интонацию, которой Дэвид закреплял свое доминирование. Раньше это казалось Шейну непреложным законом природы, но сегодня, после того как он нажал «подтвердить» на планшете, магия власти отца начала рассеиваться. — Шейн, мистер Ли спрашивал о твоем видении рисков в портах Юго-Восточной Азии, — Дэвид слегка повернул голову к сыну. В его взгляде читалось ожидание стандартного, выверенного отчета, который они обсуждали в офисе. Шейн отставил бокал. Он не стал произносить заготовленные фразы о стабильности и долгосрочных перспективах. — Я думаю, мы слишком полагаемся на физические активы, — спокойно произнес он. — Инфраструктура — это хорошо, но она делает нас уязвимыми. Если мы не начнем переводить операционный капитал в автономные цифровые структуры, мы останемся заложниками локальных кризисов и чужих политических решений. Дэвид Холландер на секунду замер с вилкой в руке. Это было почти незаметно для гостей, но Шейн считал этот жест мгновенно. Отец не любил, когда структура, которую он выстраивал, подвергалась сомнению, тем более — так буднично. — Цифровизация — это лишь инструмент, Шейн, а не база, — ровно ответил Дэвид, стараясь вернуть разговор в привычное русло. — Инструмент, который дает независимость, — парировал Шейн без тени вызова в голосе, просто констатируя факт. — А база без независимости — это просто очень дорогая обуза. Мистер Ли заинтересованно кивнул, а Роберт Миллер перевел взгляд с отца на сына, почувствовав смену температуры за столом. Шейн не пытался спорить или доказывать свою правоту — он просто обозначил свою позицию как взрослый человек, у которого есть собственное мнение, отличное от семейного устава.

***

Когда ужин закончился и гости перешли в гостиную, Шейн поймал взгляд Кевина. Они без слов поняли друг друга и вышли на улицу. На террасе было холодно, но это помогало немного прийти в себя после духоты в доме. Они закурили, стоя в тени. — Ты сегодня какой-то непривычно прямой, — негромко заметил Кевин. — Твой старик явно не ожидал лекции о независимости за десертом. Шейн посмотрел на свои руки. Никакой дрожи, никакого желания потянуться за «анестезией». — Просто надоело согласовывать каждый звук, Кев. В мои года нужно браться за ум и иметь свой голос. — Слушай, — Кевин понизил тон. — Ты уверен, что справишься с тем, что начнется, когда он всё поймет? Он ведь не умеет отпускать контроль. — Я никому не объявлял войны, — коротко ответил Шейн. — Это просто... расстановка границ. Я благодарен за всё, но я больше не могу быть его частью. Ни в бизнесе, ни в том, как я живу свою жизнь. Кевин некоторое время молчал, выпуская дым, а потом произнес с нарочитой осторожностью: — Слышал тут кое-какие новости в наших кругах. О твоем бывшем. Говорят, он теперь часто тусуется тут в городе. Он переехал обратно? Шейн затянулся так сильно, что кончик сигареты ярко вспыхнул. Он не повернул головы. — Он не мой бывший, — ответил он сухо, почти безжизненно. Но внутри всё предательски задрожало. Память — сука, она никогда не спрашивала разрешения. Шейн кожей почувствовал ту их последнюю встречу. Тот холод, то мимолетное, почти невесомое прикосновение Ильи к его руке. Это касание до сих пор жгло, напоминая, что три года тишины были лишь долгой анестезией, которая внезапно перестала действовать. — Мы виделись недавно, — добавил Шейн, стараясь удержать голос в узде. — Поговорили и вроде всё выяснили. Кевин замер, удивленно вскинув брови. — Чувак, ты серьезно? — он даже подался вперед. — Вы типа снова вместе? — Нет, — слишком быстро и резко выплюнул Шейн. Кевин выдержал паузу, внимательно изучая каждую черточку на лице друга. — Понятно. Слушай, раз вы всё выяснили... могу я его пригласить на открытие клуба через неделю? Не подумай ничего такого, я полностью на твоей стороне, но это будет чертовски крутой ход для бизнеса. Я позвал еще пару ребят из топов, но по сравнению с его медийкой они сейчас просто массовка. Кевин оживился, стряхивая пепел. — Ты видел вообще его статистику в соцсетях? Он сейчас что-то вроде Тимоти Шаламе в прайме. Я устал листать ленту буквально каждое гребаное видео о нем. Такое ощущение, что он выехал не столько на таланте, сколько на своей внешке. Хотя... женщины всегда тащились по его смазливой роже. Шейн смотрел на Кевина в упор. Взгляд стал тяжелым, почти осязаемым. Мир сошел с ума по человеку, которого Шейн видел сломленным, которого он касался в полумраке общежития, чьи слезы он вытирал со своей рубашки. И теперь этот Илья стал общим. Доступным для каждой девчонки с телефоном. Для окружающих Илья был красивой историей успеха. Олимпийский чемпион. Кумир. Человек с идеальным телом, безупречной улыбкой и армией поклонников. Но Шейн знал цену всему этому. Знал, сколько боли, злости и одиночества скрывалось за этой картинкой. Кевин, заметив, как Шейн замолчал, проследил за его реакцией через длинную паузу. — Чувак, расслабься, — выпалил он, пытаясь разрядить обстановку. Шейн тут же отвел взгляд в сторону, глядя на темные деревья в саду. Он безразлично пожал плечами. — Делай что хочешь. Мне плевать. — Нет, серьезно, если ты не хочешь, я не буду его звать, — настаивал Кевин. — С чего бы? — Шейн ответил холодным, ровным тоном. Кевин легко ухмыльнулся. Он слишком хорошо знал Шейна, чтобы не уловить эти острые, колючие ноты ревности, которые тот так отчаянно пытался спрятать за маской равнодушия.

***

Приехав домой, Шейн первым делом скинул с себя костюм, который за вечер стал казаться ему смирительной рубашкой. Он быстро сполоснулся в душе и рухнул в свою огромную, пугающе одинокую кровать. Сна не было ни в одном глазу. Чтобы хоть как-то заглушить звенящую тишину пентхауса, он включил телевизор — фоном забормотало какое-то бессмысленное ток-шоу, в сюжет которого он даже не пытался вникать. Шейн взял телефон, надеясь, что механический скроллинг ленты усыпит его. Экран послушно выдавал чужие жизни: кто-то из старых знакомых делал предложение на фоне заката, кто-то хвастался открытием очередного бара в Сохо, у кого-то родился ребенок. Бесконечная пелена «успешного успеха» и семейной идиллии убаюкивала, пока экран внезапно не взорвался кадрами, от которых у Шейна перехватило дыхание. Это был новый рекламный ролик известного бренда нижнего белья. И в центре этого безумия был Илья. Шейн замер, забыв, как выдыхать. Видео было снято в эстетике «нуар»: густые тени и резкий направленный свет, который превращал тело Розанова в живую скульптуру из темного золота. Камера двигалась неприлично медленно, смакуя каждый дюйм. Илья провёл ладонью по мокрым волосам, откидывая их назад, и мышцы на его плечах перекатились под кожей. Капля воды медленно скользнула по рельефу пресса, на мгновение задержалась в углублении пупка и исчезла за низкой резинкой белья. Шейн судорожно нажал на паузу. На экране застыл кадр, от которого в комнате стало нечем дышать. Илья стоял в полный рост в одних белоснежных боксерах. Тонкая ткань облегала его настолько плотно, что не оставляла места для воображения. Мощные, иссеченные мышцами бедра пловца, напряженные икры и… эта огромная, тяжелая выпуклость, которая доминировала в кадре. Белый хлопок едва сдерживал напор его плоти, подчеркивая каждый изгиб, каждую вену. Шейн сглотнул, чувствуя, как во рту мгновенно пересохло. Пальцы сами собой, вопреки воле разума, увеличили изображение. Теперь перед глазами была только эта низкая посадка трусов, дорожка темных волос, уходящая вглубь, и обещание той самой первобытной силы, которую он помнил на вкус. В этот момент внизу живота пустил ток мощный, обжигающий импульс. Это было похоже на удар — прямой и безжалостный. Кровь мгновенно прилила к паху, заставляя член предательски дернуться и натянуться в тесных боксерах. Шейн резко, почти в испуге, заблокировал экран. Смартфон отлетел на край кровати, словно раскаленный уголь. Он зажмурился и с силой провел ладонью по лицу, пытаясь стереть этот образ, выжечь его из сетчатки глаза. — Блять, — выдохнул он в пустоту, чувствуя, как бешено колотится сердце. Шейн медленно убрал руку от лица и уставился в потолок. В комнате повисла тяжелая, гулкая тишина, нарушаемая лишь его собственным сбитым дыханием. Прошло несколько минут, но вспыхнувшее за секунды напряжение не только не утихло, оно начало пульсировать в такт сердцу. Он опустил взгляд вниз. Тонкая ткань трусов была натянута до предела. Его член стоял каменным, тяжелым столбом, болезненно упираясь в живот. Эрекция была настолько мощной, что каждое мимолетное движение ткани ощущалось как удар током. Тело, годами лишённое секса, буквально выло от голода. Шейн чувствовал себя перетянутой струной, которая готова лопнуть от малейшего прикосновения. Он понимал, что находится на грани: еще пара секунд этой пытки, и он может кончить просто от трения о простыни. В голове, подстегиваемый увиденным роликом, начал разворачиваться настоящий ад. Грязные, дикие мысли, которые он так долго заколачивал в подвал своего сознания, вырвались наружу. Он представлял Илью не на экране, а здесь, в этой комнате. Представлял, как эти мощные, иссеченные мышцами бедра в белом хлопке прижимают его к матрасу. Как Илья, пахнущий солью и тем самым мужским жаром, впивается в его губы, а его огромная, тяжелая плоть, которую Шейн только что рассматривал на стоп-кадре, заполняет его до самого предела, выбивая из легких стоны. Его затрясло. Это было физически невыносимо. Дрожащими пальцами он снова схватил телефон. Он зашел на знакомый черно-оранжевый сайт. Ему нужно было хоть что-то, любая доза, чтобы снять этот парализующий спазм, который вызвал человек, которого он поклялся вырезать из своей жизни. Он включил первое попавшееся видео. На экране переплелись мужские тела, послышались влажные звуки и хриплые стоны. Шейн жадно впился глазами в картинку, пытаясь подменить реальность. Он запустил руку в трусы, обхватывая горячую, пульсирующую плоть. Кожа была влажной от предэакулята, и этот первый контакт заставил его выгнуться дугой, закусывая губу, чтобы не закричать. Он двигал рукой быстро, рвано, почти зло. Но как бы он ни старался сосредоточиться на порноактерах на экране, перед глазами всё равно стоял Илья. Белый хлопок, капля воды на прессе и тот хищный взгляд. Шейн закрыл глаза, окончательно сдаваясь. Каждое движение руки теперь было адресовано только одному человеку. Он представлял, что это рука Розанова сжимает его так крепко, что кости хрустят. Менее чем через минуту Шейн содрогнулся в мощном, почти болезненном оргазме. Он кончил густо и обильно, пачкая пальцы и живот, чувствуя, как вместе с разрядкой из него вытекают последние силы. Телефон выпал из рук на кровать, видео продолжало крутиться. Он лежал опустошенный, с липкой кожей и бешено колотящимся сердцем, ненавидя себя за то, что даже в момент самого интимного уединения он остался лишь человеком, в чьём мире всё неизбежно сводилось к Илье Розанову.

***

Конец декабря превратил аэропорт Кеннеди в гудящий, перегруженный улей. Шейн сидел в зале ожидания обычного терминала, затерявшись среди сотен людей. Кевин еще два дня назад настойчиво предлагал ему лететь вместе на частном джете, но Шейн отказался. Его график в последние недели года превратился в ад: сепарация активов требовала личного контроля над каждой транзакцией, бесконечных звонков с юристами и ночных бдений над аудиторскими отчетами. Он вылетел последним возможным рейсом, когда все дела были наконец закрыты. Он убеждал себя, что летит в Лас-Вегас исключительно ради Кевина. Это не было прихотью — это был долг друга. Кевин вложил в этот клуб всё: свои амбиции, деньги и безумную энергию. Шейн чувствовал, что обязан быть рядом в момент его триумфа, поддержать его так же, как Кевин поддерживал его в самые темные времена. Это было рациональное, взрослое решение. О том, принял ли Илья приглашение, Шейн не знал. Он запретил себе спрашивать об этом Кевина, боясь, что любой ответ — и «да», и «нет» — выбьет почву у него из-под ног. Рейс прошел как в тумане. Несколько часов в кресле эконом-класса среди шума чужих разговоров помогли ему окончательно отгородиться от навязчивых мыслей. В Вегасе его встретил сухой, жаркий воздух пустыни и огни, которые слепили даже днем. В отеле его ждал Кевин — уже изрядно «наклюкавшийся», сияющий и шумный. — Чувак! Ты добрался! — Кевин едва не сбил его с ног медвежьими объятиями. От него пахло дорогим парфюмом и уже не первым бокалом шампанского. — Тебе надо это видеть. Это не просто клуб, Шейн. Это чертов храм! Шейн быстро переоделся, наскоро перекусил в номере и поехал вместе с другом на площадку. Когда они вошли внутрь, у него перехватило дыхание. Площадка была грандиозной. Огромное пространство, выполненное в темном стекле и полированном металле, утопало в неоновом свете, который, казалось, имел физический объем. Лазерные установки, о которых Кевин мечтал, прошивали полумрак тонкими, идеально ровными лучами. Звуковая система была настроена так, что бас вибрировал не в ушах, а в костях. Это было воплощение современной роскоши — агрессивной, дерзкой и безупречной. Шейн медленно шел по залу, и внутри него росла волна искренней, глубокой гордости. Несмотря на то, что ночная жизнь и весь этот пафос развлечений никогда не были его стихией, он не мог не восхищаться масштабом. Кевин сделал это. Он не просто открыл заведение — он создал новую точку притяжения на карте мира. — Кев... это невероятно, — тихо произнес Шейн, оборачиваясь к другу. — Ты превзошел сам себя. Я серьезно. Горжусь тобой. Кевин довольно ухмыльнулся, поправляя воротник. Но через секунду его взгляд стал непривычно проницательным. Он подошел ближе, изучая лицо Шейна, на котором всё еще читалось то самое напряжение, преследовавшее его с самого аэропорта. Мысль, которая крутилась в голове Шейна все эти часы — «Придет ли он?» — словно материализовалась в воздухе. Кевин, будто считав этот немой вопрос, слегка прищурился и выдал с той самой понимающей ухмылкой: — Он уже здесь. Прилетел утром. И он будет сегодня вечером тут. Шейн замер. Сердце пропустило удар, а в животе всё мгновенно скрутилось в тугой узел. Он медленно повернул голову к Кевину, стараясь сохранить на лице маску холодного недоумения. — Я не понимаю, о чем ты, — сухо бросил он, хотя голос предательски дрогнул на последнем слове. Кевин лишь хмыкнул, отпивая из своего бокала.

***

Лас-Вегас за панорамными окнами клуба задыхался в собственном неоновом мареве, но здесь, в «храме» Кевина, реальность была выкручена на максимум. Воздух казался густым, перенасыщенным озоном от лазерных установок и дорогим парфюмом. Бас не просто звучал — он вибрировал в костях, заставляя сердце подстраиваться под свой хищный, рваный ритм. Шейн сидел в глубине просторной VIP-ложи, окруженный привычным кругом друзей. На нем была простая черная майка, которая облегала его торс как вторая кожа, и черные брюки, идеально подчеркивающие линию бедер. Несмотря на то что за последний год Шейн потерял значительную физическую массу, эта худоба не сделала его болезненным. Напротив, она отсекла всё лишнее, обнажив истинную, породистую архитектуру его тела. Тонкая ткань подчеркивала рельеф мышц. Он выглядел остро и чертовски горячо. Шейн Холландер всегда обладал той редкой красотой: безупречная симметрия лица, прямой точеный нос и высокая линия скул. На его загорелой коже россыпь мелких веснушек выглядела как изысканный узор, а темные, глубокие глаза в свете лазеров казались почти черными провалами, полными спокойного превосходства. Он медленно потягивал виски, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, но не приносит ожидаемого покоя. Нервозность, которую он так тщательно скрывал, проявлялась в мелочах: он то и дело поправлял стакан, а на его висках и шее выступила едва заметная испарина. В ложе было жарко от обилия тел и напряжения. Его взгляд лениво блуждал по залу, выхватывая из толпы медийные лица. Где-то у бара о чем-то спорил известный теннисист, только что взявший Большой шлем. Чуть дальше пара восходящих кинозвезд, чьи имена не сходили с афиш, позировали для фотографов. Несколько топовых блогеров-миллионников, за чьей жизнью следил весь мир, пытались перекричать музыку. Люк сидел совсем рядом, почти касаясь плечом плеча Шейна. От него пахло горьким табаком. Он наклонился к Шейну, его голос прозвучал вкрадчиво: — Ты выглядишь сегодня чертовски сексуально. Шейн инстинктивно отклонился, сохраняя ту самую дистанцию, которую он методично выстраивал последний год. — Не налегай на алкоголь, — сухо бросил он, делая еще один глоток. Кевин, как истинный хозяин вечера, курсировал по залу, пожимая руки и принимая поздравления. Шейн видел его светлую макушку внизу, у танцпола. Прошел час. Грохот басов перестал бить по перепонкам, превратившись в привычный, вибрирующий фон, а лазерные лучи больше не слепили глаза. Шейн сидел неподвижно, его стакан с виски давно опустел, но он продолжал сжимать его в руке, чувствуя, как холодный конденсат стекает по пальцам. Тонкая ткань черной майки неприятно липла к лопаткам — в ложе становилось всё жарче, или это его собственная кровь превращалась в кипяток. И тут он заметил знакомое лицо внизу в толпе. Илья возник в дверях основного зала, и пространство вокруг него словно деформировалось, подчиняясь его гравитации. На нем была рубашка из последней коллекции Jean Paul Gaultier — тончайший шелк с едва уловимым принтом, застегнутая всего на две нижние пуговицы. Глубокий вырез открывал мощную грудь, на которой темных волос стало заметно больше с их последней встречи. Глубокий загар, привезенный с бесконечных сборов под открытым небом, делал его глаза пугающе светлыми на фоне смуглой кожи. Он больше не был тем дерзким пацаном-пловцом. В каждом его движении, в развороте широких плеч и ленивой уверенности походки сквозила тяжелая, взрослая мужская харизма. Он шел в сопровождении пары человек. Зал мгновенно ожил. Женская половина клуба, от моделей в VIP-зоне до случайных посетительниц, отреагировала синхронно: головы повернулись, разговоры оборвались. Воздух вокруг Ильи заискрился от жадного, почти осязаемого женского внимания. Каждая жаждала хотя бы секундного контакта, хотя бы мимолетного взгляда этого безумно сексуального мужчины, который сейчас казался воплощением успеха и первобытной силы. Шейн встал и подошел к самому краю ложи, вцепившись пальцами в холодный металл перил. С этой высоты он наблюдал за тем, как Илья пробирается сквозь тесный зал. Его уже начала окружать толпа: кто-то пытался сделать фото, кто-то просто хотел коснуться его плеча. Шейн смотрел вниз, и внутри него всё выло от противоречия. Он видел, как Илья легко принимает это обожание, как он кивает кому-то, как его губы кривятся в той самой полуулыбке. Илья продолжал двигаться к лестнице, ведущей на второй ярус, и с каждым его шагом Шейну становилось всё труднее дышать. Он понимал: через минуту этот человек окажется здесь. Шейн резко отшатнулся от перил и буквально рухнул на кожаный диван в глубине ложи, подальше от края. Рука сама потянулась к бутылке: он плеснул себе полный стакан виски и выпил его залпом, даже не почувствовав жжения в горле. Алкоголь должен был стать щитом, но вместо этого лишь добавил лихорадочного блеска в глаза. Ему нужно было срочно переключить внимание, создать видимость того, что он занят, вовлечен, что ему абсолютно плевать на происходящее внизу. Шейн закинул руку на спинку дивана, принимая максимально расслабленную позу, и повернулся к Люку. Он начал говорить — быстро, сбивчиво, неся какую-то абсолютную несусветную чушь. Слова вылетали изо рта бессмысленным потоком, лишь бы заполнить звенящую тишину внутри. Люк, который был уже пьян в стельку, почти не разбирал слов. Его взгляд заметно плыл, голова тяжело покачивалась в такт музыке, но он старательно кивал, изображая глубокую заинтересованность. — Да, Шейн... — бормотал Люк, прикрывая глаза. — Ты прав... В этот момент за спиной Шейна раздался громкий, торжествующий голос Кевина. Тот буквально сиял, ведя за собой «главный трофей» вечера. — Ребят! — Кевин хлопнул в ладоши, заставляя Шейна вздрогнуть всем телом. — Ну что, узнаете легенду? А вот и бывший наш однокурсник! Ну что, не ожидали такого сюрприза? Шейн замер, чувствуя, как по шее ползет ледяной холод. Он медленно, словно через силу, повернул голову. Прямо за спиной Кевина стоял Илья. Вблизи он казался еще огромнее. Расстегнутая рубашка открывала вид на густую поросль волос на груди. Илья смотрел прямо на него, и в его взгляде не было ни капли той неловкости, которую Шейн так отчаянно пытался изобразить. Только спокойное, хищное ожидание. Илья вел себя безупречно, с той самой ленивой грацией человека, который привык быть в центре внимания. Он поздоровался со всеми, уверенно пожал руки парням, не обойдя вниманием даже плывущего от алкоголя Люка. Шейн дождался последнего момента и, стараясь сохранить остатки самообладания, протянул свою ладонь. Илья ответил на жест мимолетно, почти небрежно; он даже не посмотрел на Шейна, продолжая попутно отвечать на чей-то вопрос. Это короткое, сухое прикосновение обожгло Шейна сильнее, чем если бы Розанов его ударил. Первые полчаса беседа в ложе была на редкость оживленной. Все наперебой обсуждали последние новости, триумф Ильи и открытие клуба. Розанов легко поддерживал разговор, демонстрируя безупречную выдержку, но при этом сидел чуть поодаль от Шейна и Люка. Он медленно потягивал виски, глядя на танцпол, словно подчеркнуто игнорируя присутствие Холландера. Шейн чувствовал, как внутри него натягивается невидимая струна. Игнорирование со стороны Ильи было почти физически ощутимым. В какой-то момент Люк, окончательно захмелевший, придвинулся вплотную к Шейну. Его рука мягко легла на бедро Холландера, лениво поглаживая ткань брюк. Наклонившись к самому уху, Люк характерным жестом потер указательным пальцем под носом, давая понять, что планирует удалиться в кабинку за «дозой». В ту же секунду Шейн боковым зрением ощутил на себе взгляд Ильи. Это не было случайным движением — Розанов смотрел прямо на них, тяжело и мрачно, зафиксировав руку Люка на колене Шейна. Воздух в ложе мгновенно стал слишком плотным. Шейн почувствовал, как по вискам ударил пульс. Он не стал смотреть в сторону Ильи, лишь осторожно и мягко отвел руку Люка, стараясь не привлекать лишнего внимания. Ему было страшно, что Люк в своем состоянии сейчас сделает или скажет что-то неуместное прямо на глазах у Розанова. — Мы сейчас вернемся, — коротко бросил Шейн остальным. Он поднялся и, подхватив Люка под локоть, направился к выходу из VIP-зоны в сторону уборных. Он не оборачивался, но кожей чувствовал, как взгляд Ильи буквально прожигает ему спину, провожая их до самых дверей. Шейн не осознавал, насколько сильно его развезло, пока не начал спускаться по лестнице. Каждая ступенька отдавалась в голове гулким эхом, а пол под ногами казался зыбучим песком. Он довел Люка до туалета, и того мгновенно вывернуло в первой же кабинке. Слушать эти звуки было выше его сил, поэтому Шейн решил не стоять над душой и вышел подождать в коридор. Проходя мимо огромного зеркала в холле, он на секунду замер. Отражение было чужим: раскрасневшиеся щеки, лихорадочный блеск в глазах, растрепанные волосы, которые он то и дело нервно взъерошивал. Он выглядел хаотично, надломленно, совсем не так, как подобает наследнику империи. Но сейчас ему было плевать на имидж. Ему катастрофически не хватало кислорода. Шейн направился к выходу на террасу, глядя себе под ноги, чтобы не потерять равновесие. Музыка за спиной превратилась в сплошной вибрирующий гул. Внезапно он заметил прямо перед собой чьи-то ноги в дорогих туфлях. Шейн качнулся в сторону, пытаясь пропустить человека, но тот зеркально повторил его движение. Он поднял глаза и замер. Перед ним стоял Илья. Розанов смотрел на него сверху вниз, и выражение его лица было нечитаемым: в нем смешивались холодная злость, какое-то странное напряжение и нечто, похожее на брезгливость. Или Шейну просто так казалось сквозь пелену виски. Илья стоял неподвижно, намеренно заблокировав узкий проход к дверям. Шейн почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Он чуть покачнулся и, не особо заботясь о вежливости, слегка толкнул Илью ладонью в плечо. — Дай пройти, — бросил он хрипло. Илья лишь слегка качнулся от толчка, но всё же отступил на шаг, давая дорогу. Шейн прошел мимо, почти вываливаясь на свежий воздух. Как только прохлада пустынной ночи коснулась его лица, живот скрутило спазмом — не то от алкоголя, не то от того самого взгляда. Он остановился у перил и, не выдержав, обернулся. Илья последовал за ним. Он стоял в проеме, засунув руки в карманы брюк, и медленно, методично сканировал вид Шейна — от растрепанных волос до дрожащих пальцев. В этом молчаливом изучении было столько подавляющей силы, что Шейну захотелось сжаться, исчезнуть, лишь бы не быть объектом этого безжалостного анализа. Илья двинулся к нему — неторопливо, с той хищной, пугающей грацией, которая заставляла толпу внизу расступаться. Он не вынимал рук из карманов, его осанка была безупречно ровной, почти вызывающей, словно он не шел, а мерил шагами территорию, которая и так ему принадлежала. С каждым его приближением воздух на террасе становился гуще, тяжелее, пропитываясь тем самым запахом, который Шейн безуспешно пытался вытравить из памяти три долгих года. Когда Илья остановился вплотную, Шейн не нашел в себе сил поднять голову. Его взгляд, затуманенный виски и лихорадочным блеском, замер на уровне груди Розанова. Тонкий шелк рубашки едва сдерживал напор этой литой, перекатывающейся под кожей мощи. Шейн видел каждый завиток темных волос в глубоком вырезе, чувствовал исходящий от Ильи жар — здоровый, животный, подавляющий. Он выглядел настолько сокрушительно, настолько невыносимо по-мужски, что у Шейна внутри всё просто рухнуло. Вся его выпестованная независимость, все его маневры и маски холодного бизнесмена превратились в прах перед этой первобытной тестостероновой силой. В эту секунду изголодавшееся тело Шейна, три года не знавшее касаний, буквально взвыло. Единственное, чего ему хотелось сейчас — до боли. Сдаться. Рухнуть перед этой силой на колени прямо здесь, на холодный бетон террасы, под равнодушным небом Вегаса. Он представлял, как его дрожащие пальцы вцепляются в ремень Ильи, как он лихорадочно рвет вниз замок ширинки, освобождая ту самую тяжелую, пульсирующую плоть. Шейн почти чувствовал этот вкус на языке, воображая, как вобрал бы его в себя целиком, до самого основания, задыхаясь от собственной жажды, пока из глаз не брызнули бы слезы — от этой невозможной, калечащей полноты и осознания того, что он наконец-то дома. Шейн судорожно вздохнул, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не совершить это безумие на самом деле. Из вязкого, дурманящего транса его вырвал голос Ильи — холодный, лишенный даже намека на былую мягкость, бьющий наотмашь, как ледяная струя в лицо. — Верни мне мой крест. Этот приказной тон подействовал мгновенно. Сексуальное наваждение, только что плавившее кости Шейна, рассыпалось в прах, оставив после себя лишь горький привкус унижения. Шейн почувствовал, как всё внутри него каменеет. Это был не просто вопрос о вещи — это был акт окончательного отчуждения. Илья не спрашивал, как он жил эти годы, не пытался объясниться. Он пришел забрать последнее, что связывало их, словно хотел стереть саму возможность того, что Шейн когда-то имел на него право. Эмоции накрыли Шейна удушливой волной. Сначала — дикий, обжигающий стыд. Ему стало невыносимо тошно от самого себя: он стоял здесь, едва не пуская слюни на этого мужчину, воображая грязные сцены, в то время как Илья смотрел на него с этим ледяным равнодушием, видя в нем лишь временного хранителя своей собственности. За стыдом пришла острая, режущая боль. Тот самый крестик, который Шейн в порыве ненависти сорвал и забросил в прикроватную тумбочку, всё это время был его тайным якорем. Он мог не носить его, мог презирать, но само знание, что эта вещь — часть матери Ильи, часть его души — находится у него, давало Шейну иллюзию связи. Теперь Илья забирал и это. Он методично подчищал хвосты, закрывал старые счета, и Шейн Холландер был для него всего лишь очередным пунктом в списке дел, которые нужно завершить перед окончательным триумфом. В голове Шейна в бешеном, рваном ритме пронеслись последние три года. Каждая паническая атака, когда он задыхался на полу. Каждый грамм белого порошка, которым он пытался выжечь память об этом человеке. Те бесконечные ночи, когда он кусал подушку, чтобы не выть от одиночества. И всё это... всё это ради того, чтобы Илья явился сейчас, спустя вечность, и буднично, в приказном тоне потребовал назад свой «актив»? Шейн не осознавал своих действий. Вся накопленная агония, всё унижение и выжженная пустота выплеснулись в одном коротком движении. Он с силой, вкладывая в удар весь вес своего отчаяния, впечатал кулак Илье прямо в челюсть. Звук был страшным — сухой, отчетливый хруст кости о кость. Шейн почувствовал этот удар каждой костяшкой, каждой связкой. Голова Ильи резко дернулась в сторону, на губе мгновенно проступила багровая капля крови. На его лице застыло полное, почти детское недоумение, но он даже не пошатнулся. Розанов остался стоять на месте, словно врос в бетон террасы, лишь медленно повернул голову обратно, глядя на Шейна сквозь пелену боли. Эта невозмутимость, эта железная выдержка чемпиона взбесила Шейна до потемнения в глазах. Ему хотелось сломать эту маску, заставить Илью почувствовать хотя бы сотую долю той боли, что жрала его самого. — Ты... — выдохнул Шейн, и его лицо исказилось в гримасе яростного страдания. Он ударил снова, наотмашь, по скуле, а затем обеими руками с силой толкнул Илью в грудь, пытаясь вышвырнуть его из своей реальности. — Ты, кусок дерьма! — закричал он, и голос сорвался на надломленный, захлебывающийся хрип. — Ты преследовал меня все эти дни... донимал меня на работе, приезжал ко мне домой... притащился даже в этот гребаный Вегас... только чтобы вернуть себе обратно какой-то ебанный кусок серебра?! Шейн знал, какую ценность имела эта вещь для Ильи. Он помнил, что это была единственная вещь, которую Илья по-настоящему берег. И именно это знание сейчас резало его по живому, как зазубренное лезвие. Когда Шейн в слепом, истеричном порыве попытался толкнуть его снова, Илья среагировал молниеносно. Его огромная, горячая ладонь перехватила запястье Шейна в полете, а через секунду вторая рука стальным захватом сомкнулась на другом. Одним уверенным движением он заломил руки Шейна, прижимая их к его же груди, и буквально впечатал Холландера в перила террасы, лишая возможности двигаться. Илья наклонился ниже, вторгаясь в пространство Шейна, заставляя того смотреть прямо в свои глаза — холодные, как арктический лед, но полные какой-то странной, выматывающей тоски. Его челюсть на глазах начала опухать, превращаясь в тяжелый багровый желвак, но взгляд оставался пугающе прямым. — Просто верни мне его, — тихо, почти шепотом произнес Илья. В его голосе не было ярости, только бесконечная, вековая усталость человека, который устал бежать. — Он значит для меня многое. Илья не разжимал пальцев. Он продолжал удерживать Шейна, намертво прижав его кулаки к его же груди. В этой позе они напоминали двух сцепившихся бойцов, которые в пылу драки внезапно оказались в пугающей близости. Шейн чувствовал спиной холодный металл перил, а спереди — сокрушительный, почти лихорадочный жар, исходящий от Ильи. Розанов буквально нависал над ним, его мощные бедра вплотную прижимались к бедрам Шейна, лишая возможности даже дернуться. Илья медленно, с какой-то хирургической точностью начал сканировать его лицо. Его взгляд, потемневший и тяжелый, прошелся по скулам Шейна, задержался на его сухих, плотно сжатых губах и, наконец, впился в глаза, в которых горела лишь выжженная, сухая ярость. — Он тебе больше не нужен, — негромко произнес Илья, и в его голосе прорезалась ледяная, почти брезгливая насмешка. — Твой парень подарит тебе что-то новое. Эти слова подействовали на Шейна как разряд тока. «Твой парень». В голове мгновенно вспыхнул образ Люка, его рука на бедре. Шейна захлестнула волна дикого, почти истеричного негодования. Илья думал, что Шейн нашел замену. Он верил, что Шейн всё это время жил той самой «идеальной жизнью» наследника, пока сам Розанов выгрызал себе золото. Шейн смотрел в эти голубые глаза и чувствовал, как внутри него окончательно умирает последняя капля жалости. Илья пришел не за ним. Он пришел за вещью, попутно решив, что имеет право судить Шейна за его «новую жизнь», о которой он не знал ровным счетом ничего. «Ты понятия не имеешь, через что я прошел», — билось в висках у Шейна. — «Ты не представлял, сколько раз я прокручивал в своей голове разные методы, чтобы заглушить эту боль внутри себя». Шейн рванулся в его руках, пытаясь вырваться из этого стального капкана, но Илья лишь сильнее прижал его кулаки к груди, заставляя чувствовать каждый сумасшедший удар сердца. Вся накопленная за три года агония, вся выжженная пустыня одиночества и унижение этого вечера вырвались наружу отчаянным, надломленным хрипом: — Я так сильно тебя ненавижу! Он смотрел на разбитую губу Розанова, на багровую каплю крови, застывшую на губах, и в этот миг мир вокруг окончательно перестал иметь значение. Последняя нить, удерживавшая его на краю пропасти, лопнула. Шейн дернулся в последний раз — не прочь, а навстречу, — и впился в губы Ильи с яростью человека, который три года умирал от жажды. В ту же секунду время на террасе замерло. Грохот Лас-Вегаса, неоновое марево и крики толпы внизу превратились в беззвучный вакуум. Остались только они — два полюса, столкнувшиеся в эпицентре шторма. Этот поцелуй был пропитан горьким вкусом соли, металла и многолетнего воздержания. Шейн кожей ощутил горячую, живую кровь Ильи на своих губах, и этот вкус подействовал на него как детонатор. Он мгновенно проник языком внутрь, бесцеремонно и жадно, словно пытался выкрасть саму душу Розанова. Это было не приветствие — это была война, в которой не могло быть победителей. Илья на мгновение оцепенел, оглушенный этой внезапной вспышкой первобытного голода. Но уже через долю секунды его пальцы разжались, выпуская запястья Шейна, и он издал низкий, вибрирующий звук, похожий на стон признания. Его губы, до этого плотно сжатые, приоткрылись, впуская Шейна в себя, отвечая с той же сокрушительной, накопленной годами силой. Шейн, обретя свободу, мгновенно обхватил его шею, намертво вплетая пальцы в жесткие волосы на затылке Ильи. Он притягивал его к себе с такой отчаянной нежностью, словно пытался физически врасти в это тело, заполнив собой каждую клетку, чтобы больше никогда, ни на одну секунду не оставаться одному. В ответ Илья окончательно потерял контроль. Он перехватил Шейна за талию, его огромные ладони смяли тонкую ткань майки, и с грубой, почти животной силой он толкнул его назад. Шейн не успел даже выдохнуть, когда его спина с размаху врезалась в холодный металл перил. Резкая, ослепляющая боль прошила позвоночник, выбивая искры из глаз, но он лишь сильнее вцепился в Илью, отвечая на эту грубость еще более глубоким, влажным поцелуем. Илья вжимался в него всем своим массивным, раскаленным телом, буквально впечатывая Шейна в перила, лишая его возможности дышать чем-то, кроме своего запаха, дорогого парфюма и чистого, неразбавленного тестостерона. Это был их первый контакт за бесконечные три года тишины, и он ощущался как возвращение домой через пепелище. Шейн окончательно потерял связь с реальностью. Ведомый слепым, первобытным инстинктом, он приподнял ногу и попытался обвить бедро Ильи, чтобы вжаться своей горящей промежностью в его плотную, каменную эрекцию. Ему было мало этого контакта, мало этого жара; он хотел стереть последние миллиметры пространства, разделяющие их тела, превратиться в единый пульсирующий узел боли и наслаждения. Им катастрофически не хватало кислорода. Поцелуй превратился в яростную схватку: они не просто ласкали, они буквально кусали друг друга до крови, до металлического привкуса на языке, словно соревнуясь в том, кто из них более голоден. Это была месть за три года пустоты, за каждый день, прожитый врозь. В какой-то момент, когда Илья с низким рычанием втянул его нижнюю губу, терзая её зубами, в голове Шейна ослепительной вспышкой пронеслась кощунственная мысль: «Как хорошо, что я не покончил с собой». Если бы он сдался тогда, на том балконе или в ледяном душе, он бы никогда не почувствовал вновь этот влажный, горячий напор, от которого подкашиваются колени, и это невыносимое, сладкое удушье, когда чужой язык забирает твой последний вдох. Огромные ладони Ильи соскользнули с талии ниже, накрывая ягодицы Шейна. Он сжал их с такой силой, что пальцы до боли впились в податливую плоть, и одним рывком приподнял Шейна, еще плотнее притирая его к своему паху. Шейн издал надломленный стон прямо в губы Ильи, чувствуя, как под тонкой тканью брюк пульсирует та самая сокрушительная мощь, которую он видел на экране. Они вжимались друг в друга так отчаянно, будто пытались проломить грудные клетки и соединить сердца. Руки Ильи блуждали по телу Шейна, сминая майку, исследуя каждый изгиб, словно он пытался заново выучить географию этого тела, которое когда-то считал своей собственностью. Когда Илья, не разрывая поцелуя, нетерпеливо потянул край его майки вверх, желая почувствовать живую кожу, Шейн внезапно очнулся. Этот жест, такой знакомый и такой опасный, подействовал как стоп-кран. Рассудок, на мгновение затопленный чистым эндорфином, начал возвращаться, принося с собой ледяное осознание: они не в закрытой комнате, и три года боли нельзя стереть одной вспышкой страсти. Шейн чуть отстранился, мягко, но решительно разрывая контакт, и медленно опустил ногу, возвращаясь на землю. Илья, словно считав эту внезапную перемену в его теле, тоже не стал настаивать. Он почти сразу разжал свои огромные ладони, выпуская Шейна из своего плена, и отступил на шаг, восстанавливая ту самую дистанцию, которая казалась теперь еще более невыносимой. Они стояли какое-то время в оглушительной тишине, нарушаемой лишь свистом ветра и далеким гулом клуба за стеной. Ни один из них не решался поднять глаз. Шейн смотрел на свои ботинки, чувствуя, как губы горят и пульсируют от укусов, а сердце постепенно замедляет свой безумный бег. Он медленно поправил смятую майку, возвращая себе подобие того самого безупречного вида, с которым приехал в Вегас. Наконец, Шейн поднял голову. Он посмотрел на Илью — растрепанного, с потемневшим взглядом и разбитой губой, которая теперь выглядела как свидетельство их общей катастрофы. Выровняв дыхание, Шейн в последний раз вгляделся в это лицо, пытаясь запомнить его именно таким — живым и настоящим, прежде чем снова надеть маску. — Напиши мне, когда будешь в городе, — произнес он негромко, но твердо. — Я верну его тебе. Он не стал ждать ответа. Развернувшись, Шейн быстрым, но ровным шагом направился к дверям, ведущим обратно в неоновое марево клуба. Он шел, не оборачиваясь, но каждой клеткой кожи на спине чувствовал на себе тяжелый, прожигающий взгляд Ильи, который провожал его до самой двери.

***

Утро в Лас-Вегасе, канун наступающего Нового года, встретило Шейна вязким туманом в голове и ледяным холодом в груди. Едва протрезвев и не дожидаясь завтрака, он открыл ноутбук. Пальцы, всё еще хранившие фантомное ощущение чужой кожи, методично вбивали данные карты. Он купил обратный билет — первый попавшийся, стоимостью как целое крыло самолета. Ему было плевать на цифры; ему нужно было пространство между собой и этим городом. Срочно. Кевин зашел без стука и замер. Увидев, как Шейн лихорадочно запихивает вещи в сумку, он выразил искреннее недоумение. Миллер видел друга в разных состояниях, но сейчас Шейн был буквально не в себе. Кевин попытался его остановить, преградив путь к чемодану. — Шейн, тормози! Это плохая идея. Мы же договаривались отметить Новый год вместе, всей компанией. Один вечер, старик! Отметим и улетай куда хочешь. Шейн не слушал, пытаясь обойти его, но Кевин выждал значительную паузу и тихо, почти шепотом, произнес: — Это из-за него? Ты же, черт возьми, сказал, что в норме. Сказал, что оправился и что всё в прошлом. Нет? Холландер замер. Он медленно повернулся к другу и уставился на него пустым, выжженным взглядом. Внутри него в этот момент происходила настоящая катастрофа. Он и сам не понимал, почему он — человек, который прилетел сюда по просьбе лучшего друга, который сам выстраивал эти планы и гордился своей новой «независимостью» — сейчас удирает как последний трус. Почему он бросает Кевина в момент его триумфа? Осознание собственной слабости ударило больнее, чем вчерашний металл перил в спину. Он скомкал в руках дорогое поло, которое собирался уложить, и с силой швырнул его мимо чемодана прямо на кровать. Шейн тяжело опустился на матрас и закрыл лицо руками, с силой надавливая на глазные яблоки. Кевин подошел ближе. Он сел рядом, осторожно провел ладонью по напряженной спине друга и крепко сжал его плечо. — Старик, вспомни, что ты сам мне всегда говорил. Ты учил меня сталкиваться с проблемами лицом к лицу, не оборачиваясь. Шейн не шелохнулся. Он продолжал сидеть, согнувшись, пряча лицо в ладонях. Его голос прозвучал глухо, надломленно, лишенный всякой надежды: — Это единственная проблема... перед которой я абсолютно бессилен. Он замолчал, чувствуя, как в горле снова встает тот самый удушливый ком. Проблема была не в Илье. Проблема была в том, что Шейн Холландер, со всеми его миллионами и выстроенными границами, переставал существовать, стоило Розанову просто оказаться в одном часовом поясе с ним. И бежать было некуда, потому что он вез этот ад внутри себя. — Я тут недавно с ним разговаривал, — Кевин замялся, но под тяжелым взглядом друга продолжил. Шейн резко сорвал ладони с лица. В его глазах, обычно холодных и расчетливых, сейчас полыхала неприкрытая, дикая ярость. Кевин не отступил, хотя воздух в комнате, казалось, начал вибрировать от напряжения. — Вы явно друг друга недопоняли, — Кевин понизил голос до доверительного полушепота. — Он думает, что ты встречаешься с Люком. Шейн вскочил с кровати так резко, словно его ударило током. Он буквально навис над Кевином, тяжело и рвано дыша. — С каких это пор ты обсуждаешь меня и мою личную жизнь?! — Его голос сорвался на крик, эхом отразившись от стен номера. — Кто дал тебе право лезть в это дерьмо?! — Шейн, я просто... — Кевин попытался выставить руки вперед, защищаясь. — Проваливай! — Шейн указал на дверь дрожащим пальцем. — Я не хочу слышать ни одного твоего гребаного слова. Уходи! Миллер, понимая, что сейчас любая попытка примирения обернется катастрофой, молча развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим, окончательным щелчком. Шейн рухнул обратно на матрас, чувствуя, как его колотит мелкая дрожь. Он смотрел в потолок, но видел только туман. Через пять минут в дверь снова постучали. Коротко. Уверенно. Шейн зажмурился. Стук повторился. Холландер с рычанием поднялся, подошел к двери и, рванув её на себя, выплюнул: — Да чего тебе еще, блять?! Звук собственного голоса застрял у него в гортани. На пороге стоял Илья. Белая футболка облепляла его торс, как вторая кожа, подчеркивая каждый жгут мышц и пугающий разворот плеч. Шейн сразу, с болезненным уколом совести, заметил плоды своей вчерашней ярости: на челюсти Розанова расцветал тяжелый, багрово-синий кровоподтек, а губа была разбита и заметно припухла. Илья тихо прислонился головой к дверному косяку, глядя на Шейна сверху вниз. Это был его старый, фирменный жест — расслабленный и одновременно властный. Ностальгия ударила Шейна под дых, выбивая последние остатки воздуха. Перед ним стоял не олимпийский чемпион с обложек, а тот самый девятнадцатилетний Илья, который когда-то так же стоял в дверях его комнаты в общежитии. — Мы можем поговорить? — негромко спросил он. Не дожидаясь согласия, Илья просто вошел внутрь, оттесняя Шейна плечом. Он закрыл за собой дверь, и в номере мгновенно стало невыносимо тесно. Илья остановился посреди комнаты, медленно обернулся и впился в Шейна взглядом своих невозможных голубых глаз. Первое, что он произнес, было: — Не думал, что у тебя такой сильный удар, Холландер. У меня до сих пор челюсть искрит. Шейн отвел взгляд. Внутри него боролись стыд и остатки вчерашнего хмеля. Он прекрасно понимал: если бы не бесконечное количество выпитого виски, он вел бы себя куда более уравновешенно. Не было бы этого спонтанного, яростного поцелуя на террасе, не было бы этой позорной грубости и удара в челюсть. Алкоголь сорвал все предохранители, обнажив то, что Шейн годами прятал под безупречно собранным видом. Илья сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до опасного минимума. Шейн среагировал мгновенно: он выставил руку, упершись ладонью Илье в твердый, как камень, живот, пытаясь восстановить хотя бы подобие границы. Но Розанов лишь мягко, почти ласково перехватил его запястье и отвел руку в сторону, лишая Шейна последней защиты. В ту же секунду вторая рука Ильи легла Шейну на шею. Шейн раздраженно дернулся, пытаясь сбросить эту властную хватку, но не отступил ни на дюйм. Жар, исходящий от Ильи, парализовал его волю. — Подними глаза, — негромко, но с той самой приказной хрипотцой произнес Илья. Шейн на мгновение зажмурился, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота от собственной слабости. Он ненавидел это лицо. Ненавидел эти светлые глаза, эту разбитую губу и то, как сильно его всё еще тянуло к этому человеку. Наконец, он пересилил себя и посмотрел на Илью. Взгляд Ильи лихорадочно метался по лицу Шейна, словно он пытался найти там подтверждение своим самым страшным догадкам. Шейн почувствовал, как рука Ильи дрожит — едва заметно, но для человека, привыкшего к стальному контролю, эта дрожь была равносильна крику. Холландер хотел что-то возразить, съязвить, оттолкнуть его, но слова застряли в горле, когда он увидел, как в глазах олимпийского чемпиона медленно выгорает вся его былая спесь. Илья на секунду замолчал, его кадык судорожно дернулся. Воздух между ними стал настолько плотным, что его можно было резать ножом. — Я вчера… — глухо заговорил Илья, и в его голосе прорезалась непривычная, болезненная честность. — Я ошибся. Когда я увидел тебя с этим... — лицо Ильи на мгновение исказилось, словно от резкой судороги, а в глазах полыхнула такая неприкрытая, болезненная ревность, что Шейну стало не по себе. — Когда я увидел, как он своей чертовой рукой касается тебя, как ты... как ты всё время прижимался к нему, смотрел на него, не замечая меня. Илья сделал рваный вдох, его пальцы на шее Шейна непроизвольно сжались чуть сильнее, передавая его внутреннюю дрожь. — В моей голове всё сошлось. То, как ты меня избегал и игнорировал. Я, как последний идиот, считал, что ты обижен, что тебе было больно из-за моего ухода, что ты так наказывал меня молчанием... Но увидев тебя рядом с этим парнем, в моей голове всё мгновенно сошлось. Я решил, что ты нашел мне замену и окончательно отпустил меня. Он замолчал на секунду, вглядываясь в зрачки Шейна с какой-то пугающей, оголенной честностью. — До этого момента неизвестность о тебе и твоей жизни душила меня, — Илья заговорил тише, и в его голосе прорезалась та самая обнаженная, пугающая честность, которая бывает только у людей, которым больше нечего терять. — Я по сотне раз на дню прокручивал в голове одни и те же вопросы: где ты? С кем ты? Чье имя ты произносишь перед тем, как уснуть? Я просто с ума сходил, когда представлял, что к тебе прикасается кто-то другой. Илья открыл глаза, и Шейн содрогнулся от того, сколько в них было концентрированной боли. Эти слова стали последней каплей. Шейн резко сбросил руку Ильи со своей шеи и оттолкнул его от себя. — Ты правда считаешь, что ты в том положении, чтобы злиться или ревновать меня?! — выкрикнул Шейн. Его голос сорвался на надломленный хрип, в глазах вспыхнуло дикое, накопленное годами пламя. Илья открыл рот, пытаясь что-то вставить, но Шейн не дал ему ни единого шанса. — После всего этого... после стольких лет тишины... Зачем ты мне это рассказываешь? — Шейн горько, почти истерично усмехнулся, отступая еще на шаг, чтобы физически не чувствовать исходящий от Ильи жар. — Ты правда думаешь, что твои признания сейчас что-то значат? Что мне должно стать легче от того, что ты там «сходил с ума»? Шейн вскинул руку, указывая на дверь, его пальцы заметно дрожали. — Ты стер меня, Илья! Ты вырезал меня из своей жизни, будто «нас» никогда и не существовало. Ты не оставил мне ни единого шанса, ни одной гребаной зацепки! Ты хоть представляешь, как сильно я тебя любил и что ты со мной сделал? Он сделал резкий вдох, чувствуя, как в груди всё горит от невыплаканных слез. — А теперь ты заявляешься сюда и обвиняешь меня в том, что я якобы «отпустил» тебя? Ты не имеешь права, Илья. Не имеешь права приходить и вскрывать мои шрамы только потому, что твоё эго задело присутствие другого парня рядом со мной. Это был твой выбор. Так имей же смелость нести этот выбор до конца, а не сваливать на меня свою вину! Илья медленно отступил на пару шагов, словно удар словами Шейна оказался тяжелее вчерашнего физического выпада. Он шумно, до свиста в легких, втянул воздух и с силой протер лицо ладонью, пытаясь стереть с него остатки защитной маски. Когда он опустил руку, его взгляд стал пугающе прозрачным и честным. Он поднял глаза на Шейна, и в них плескалась такая концентрированная горечь, что воздух в комнате стал горьким. — Ты думаешь, мне было легко? Думаешь, я просто стер твой номер и пошел плавать? Я предупреждал тебя, Шейн. Я был связан обязательствами по рукам и ногам, я стал их собственностью. Меня постоянно морили допинг-проверками, я не мог отлучиться даже на праздники. Офицеры могли вломиться в три часа ночи, я был под колпаком двадцать четыре на семь. Шейн слушал его, и каждое слово Ильи ложилось на его плечи неподъемным грузом. Внутри всё болезненно сжалось от осознания: они оба были в плену. Пока Шейн задыхался в Нью-Йорке, Илья медленно умирал в стерильных залах Колорадо. Его «золото» внезапно перестало казаться Шейну символом предательства — теперь оно выглядело как выкуп, который Илья заплатил за их общее будущее, не спросив, готов ли Шейн ждать этой свободы. «Он тоже не дышал...» — пронеслось в голове. Но эта правда не принесла облегчения, она лишь добавила яда. Шейну стало невыносимо от мысли, что Илья единолично решил за них обоих, что тишина — это лучший выход. Он смотрел на этого огромного, сильного мужчину и видел в нем архитектора своего одиночества. — Я могу представить, какой ценой тебе это далось, Илья, — произнес Шейн, и его голос сорвался на надломленный хрип. — Я знаю, как много значил для тебя этот шанс. Я не эгоист, черт возьми, — я хотел твоего успеха больше, чем ты сам! Я был готов отпустить тебя к твоей мечте, но я не подписывался на то, чтобы меня заживо похоронили! Шейн замолчал. Слова, которые он выплескивал с такой яростью, внезапно закончились, оставив после себя лишь звенящую пустоту и ощущение полной, окончательной выпотрошенности. Его затрясло — крупная, неконтролируемая дрожь била тело, словно он снова оказался в том ледяном душе во время ломки. Он смотрел на Илью, но перед глазами всё плыло. В голове Шейна воцарился хаос. Он чувствовал себя фарфоровой вазой, которую сначала долго и методично склеивали по кусочкам, а теперь одним небрежным движением снова швырнули на бетон. «Почему он молчит? Почему он просто смотрит?» — билось в висках. Каждое мгновение этой тишины ощущалось как пытка. Шейн остро осознавал свою хрупкость: он стоял на ногах только благодаря адреналину, но внутри него уже всё осыпалось серым пеплом. Он ненавидел себя за то, что даже сейчас, после всех обвинений, его кожа горела от близости Розанова, а легкие жадно ловили воздух, пропитанный его запахом. — Я задыхался там, в Колорадо, — голос Ильи прозвучал хрипло, почти надломленно. Он сделал шаг вперед, вторгаясь в пространство Шейна. — Каждое утро, когда я входил в ледяную воду, я заставлял себя верить, что эта дистанция когда-нибудь закончится. Каждый раз, когда я касался стенки бассейна и видел на табло новый рекорд, я думал только об одном: «Еще один шаг. Еще одна секунда, которая купит мне право вернуться к нему». Илья протянул руку и почти невесомо, одними кончиками пальцев, коснулся скулы Шейна. Шейн не шелохнулся, но его дыхание прервалось. Он чувствовал себя настолько изможденным, что даже простое касание казалось непосильной нагрузкой для его нервной системы. — Я не писал тебе не потому, что забыл. Я боялся, — признался Илья, и в его глазах полыхнула такая неприкрытая, сырая боль, что Шейну стало страшно. — Я боялся, что если услышу твой голос, то брошу всё к чертям и прилечу в Нью-Йорк первым же рейсом. Я знал, что ты заслуживаешь нормальной жизни, а не ожидания парня, который продал свою свободу за медали. Я решил, что если я исчезну, тебе будет легче меня возненавидеть и двигаться дальше. — Возненавидеть тебя? — тихо произнес Шейн, и его голос, надломленный и слабый, прозвучал в тишине номера как финальный приговор его трехлетнему одиночеству. Илья не ответил. Он лишь ниже наклонил голову, глядя куда-то в пол, словно тяжесть собственной вины не позволяла ему больше выдерживать этот контакт. Его плечи, всегда такие прямые и мощные, сейчас казались поникшими. Шейн, не получив ответа, медленно поднял дрожащую руку. Его пальцы коснулись лица Ильи, осторожно проводя по скуле, заставляя его поднять голову. Он хотел видеть правду, какой бы калечащей она ни была. Илья подчинился. Он поднял взгляд, и Шейна прошило насквозь: глаза Ильи были мокрыми. В этой влаге, застывшей на ресницах олимпийского чемпиона, отражался весь тот ад, который они оба проходили порознь. Три года выжженной пустыни, три года имитации жизни и тишины, которая резала уши громче любого крика. В этот момент в груди Шейна что-то окончательно рухнуло. Остатки страха, обиды и гордости рассыпались, освобождая место для чистой, прозрачной нежности. Он подался вперед — медленно, почти невесомо, словно боясь спугнуть это видение. Его губы коснулись губ Ильи. Это не было столкновением или борьбой. Это был глубокий, исцеляющий вдох. Поцелуй был мягким, как лепесток, и соленым от их общих слез. Шейн вложил в него всё свое прощение, всю свою изломанность и ту отчаянную надежду, которая теплилась в нем вопреки всему. Илья издал низкий, дрожащий звук и, не прерывая поцелуя, притянул Шейна к себе. Он вел его назад, пока спина Шейна не коснулась стены, и накрыл его своим телом — не так голодно и яростно, как вчерашней ночью в клубе, а бережно, словно Шейн был сделан из тончайшего стекла. Его руки, огромные и горячие, блуждали по лицу Шейна, стирая влажные дорожки со щек. Прерываясь лишь на секунду, чтобы глотнуть воздуха, Илья начал покрывать лицо Шейна короткими, отрывистыми поцелуями. Он шептал что-то прямо в его губы, гортанно и нежно, на своем родном языке: — Я так сильно тебя люблю... Шейн не понимал, но в этот миг слова были не нужны. Он уловил тембр — вибрирующий, надломленный, пропитанный такой силой чувства, что у него закружилась голова. Это была та самая интонация, которую он слышал в аэропорту перед вечностью разлуки. — Скажи мне это... — прошептал Шейн, задыхаясь от близости. — Произнеси эти слова так, чтобы и я их понял. Он уже знал, что они значат. Его сердце перевело их раньше, чем мозг успел обработать звук. Илья оторвался от него всего на дюйм. Он держал лицо Шейна в своих ладонях, глядя ему прямо в зрачки с пугающей, оголенной честностью. В этом взгляде пронеслись все три года: ледяная вода Колорадо, бессонные ночи, одиночество на пьедестале и та самая немота, которая чуть не убила их обоих. И сейчас, в этой тишине, он наконец произнес три самых главных слова, которые Шейн ждал всю свою жизнь: — Я люблю тебя. Шейн на секунду замер, перестав дышать. Мир вокруг него на мгновение застыл, а затем взорвался миллионами ослепительных искр. Он не мог поверить своему счастью. Его любил человек, ради которого он был готов распрощаться с этой жизнью, человек, который стал его персональным богом и его самым страшным палачом. Осознание того, что это взаимно, что всё это было не зря, накрыло его сокрушительной волной облегчения. — Я тоже тебя люблю... — выдохнул Шейн, прижимаясь своим лбом к его лбу. Илья закрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога облегчения. Он нетерпеливым, властным жестом потянул Шейна за край футболки, увлекая за собой и усаживаясь в глубокое кресло и рывком устраивая Шейна на своих бедрах. Шейн устроился на нем, обхватив его шею руками, чувствуя под собой мощные бедра пловца и его раскаленный жар. В этой позе, в этом тесном и интимном контакте, всё встало на свои места. В ту же секунду нежность, что только что лечила их раны, вспыхнула, превращаясь в неуправляемый лесной пожар. Илья впился в его губы с такой жаждой, будто пытался выпить саму жизнь, которую они едва не потеряли. Его руки, сильные и уверенные, нырнули под край футболки Шейна, обжигая кожу холодом и жаром одновременно. Одним резким движением он сорвал ткань через голову Шейна, отбрасывая её куда-то в сторону. Шейн задохнулся, когда губы Ильи переместились на его шею, а затем ниже — к ключицам и груди. Каждое прикосновение, каждый влажный мазок языка вызывал в теле Шейна электрический разряд такой силы, что перед глазами плыли цветные пятна. «Боже... это правда он... это происходит», — билось в голове Шейна. Он чувствовал себя так, будто его, изголодавшегося и умирающего от жажды, наконец-то пустили к источнику. Они сидели в кресле, сплетенные телами: полуобнаженный Шейн верхом на Илье, чьи руки всё еще сжимали его бедра, губы обоих припухли, а дыхание было одним на двоих — тяжелым и рваным. Илья целовал глубоко, властно, почти по-собственнически, когда тишину номера внезапно разрезал чей-то голос: — Черт... В дверях, застыв как соляной столб, стоял Кевин. Его глаза были округлены до предела, а челюсть едва заметно подрагивала от шока. Шейн мгновенно соскочил с колен Ильи, едва не споткнувшись. — Кевин... — выдохнул он, пытаясь пригладить растрепанные волосы. Кевин переводил взгляд с Шейна на Илью, который остался сидеть в кресле, даже не пытаясь изобразить смущение. Розанов лишь откинул голову на спинку, глядя на Миллера с ленивым видом. — Я... я вернулся, потому что... — Кевин запнулся, так и не закончив фразу. Он махнул рукой, всё еще пребывая в глубоком трансе. Он посмотрел на Шейна, затем снова на Илью. — А впрочем... это уже не важно. Позавтракаю один. Кевин попятился назад и быстро вышел, закрыв за собой дверь с сухим щелчком. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только интенсивным, сбитым дыханием Шейна. Он стоял посреди номера, чувствуя, как адреналин медленно сменяется осознанием нелепости ситуации. Он повернулся к Илье. Розанов усмехнулся. В его глазах плясали искры — те самые, хищные и азартные, по которым Шейн сходил с ума. Илья протянул руку и медленно провел ладонью по бедру Шейна, поднимаясь выше. — Не переживай, — негромко произнес он, и в его голосе снова прорезалась та самая вибрирующая хрипотца. — Я оплачу ему самого лучшего психолога в Нью-Йорке. Шейн не выдержал. Напряжение последних минут лопнуло, и он коротко, искренне рассмеялся. Этот смех был первым настоящим звуком счастья за долгие годы. Илья встал. Он медленно подошел к входной двери и на этот раз демонстративно повернул замок. Щелчок прозвучал как точка в их прошлом. Затем он развернулся и подошел к Шейну вплотную, сокращая расстояние до минимума. Он навис над ним, обдавая своим жаром, и впился в него тем самым хищным, потемневшим от возбуждения взглядом, от которого у Шейна по позвоночнику пробежала крупная, сладкая дрожь. — Так... — прошептал Илья, обхватывая затылок Шейна и заставляя его запрокинуть голову. — Где у тебя здесь спальня? Шейн замер, глядя в эти невозможные глаза, и понял, что имитация жизни закончилась. Начиналась их общая вечность.