Влюбить в себя натурала

Горячие струи воды с тяжелым шумом разбивались о напряженные плечи Шейна, окутывая его плотным коконом из белесого пара. Он стоял, прислонившись лбом к холодному кафелю, и медленно, почти медитативно намыливал тело. Его движения были ленивыми и плавными, а на губах застыла та самая полуулыбка, которую он не надеялся увидеть в зеркале больше никогда. В глазах, всё еще влажных и подернутых дымкой недавнего экстаза, светилось ослепительное, почти болезненное счастье. До Нового года оставалось около четырех часов. Лас-Вегас за окном уже начал свою истеричную пляску огней, но здесь, в тишине ванной, время замерло, превратившись в густой, тягучий мед. Шейн закрыл глаза, и память мгновенно швырнула его назад, в ту самую спальню. Он вспомнил, как Илья опустился между его широко разведенных бедер. Шейн замер, когда почувствовал на своей промежности обжигающе горячее, прерывистое дыхание — первый живой контакт после трех лет ледяного вакуума. Тело, запертое в ледяном склепе воздержания и кокаинового оцепенения, буквально выло от жажды. Шейн выгибался дугой, впиваясь пальцами в скомканные простыни, пока Илья одновременно ублажал его ртом и исследовал нутро пальцами. Один, второй, третий — он методично растягивал его, превращая обжигающую боль отвыкших мышц в вязкое, пульсирующее ожидание. Шейн лежал в полном беспамятстве, чувствуя, как его изломанное тело раскрывается навстречу единственному человеку, который был его кошмаром и его спасением. В этот миг пришло острое, почти религиозное осознание: их тела были созданы друг для друга, как две части одного сложного механизма. Никто другой в этом мире не смог бы так ювелирно довести его до грани, превращая агонию в высшую эйфорию. Илья чувствовал каждый его нерв, каждый судорожный вздох, заполняя собой пустоту, которая зияла внутри Шейна целую вечность. Шейн открыл глаза и смыл остатки пены. Тело ныло приятной тяжестью, подтверждая: это не сон. Он вышел из душа, обернул полотенце вокруг талии и подошел к запотевшему зеркалу. Бледность, преследовавшая его годами, окончательно исчезла, сменившись здоровым румянцем, а взгляд стал глубоким и пугающе живым. В спальне все еще пахло ими — терпким ароматом мужского пота, дорогого парфюма и того самого неуловимого запаха Ильи, который Шейн мечтал чувствовать каждую секунду своего одиночества. Илья ушел полчаса назад, но его присутствие физически ощущалось в каждом изгибе смятых простыней, которые так и остались лежать на полу бесформенной грудой. Шейн провел ладонью по своей груди, туда, где еще недавно ощущался жар чужого тела. Кожа все еще горела. Он чувствовал себя так, будто с него содрали старую, омертвевшую чешую «идеального наследника» и наконец-то дали дышать. Больше не было нужды в кокаиновой анестезии. Илья стал его единственным и самым сильным лекарством. Он быстро оделся, выбрав простую черную рубашку. Он бросил последний взгляд на комнату, где только что закончилась его многолетняя имитация жизни, и вышел в коридор. Впереди его ждала встреча Нового года в компании любви всей его жизни. Человека, который когда-то разрушил его мир до основания, чтобы сегодня помочь собрать его заново — более прочным, честным и настоящим. Ему нужно было увидеть Кевина. После того как Миллер застукал их, оставлять всё «как есть» было нельзя. Шейн дошел до соседнего люкса и коротко постучал. Дверь открыл Кевин. — Заходи, «герой-любовник», — хрипло бросил Кевин, отступая в сторону. Шейн прошел внутрь. В номере пахло хвоей и дорогим алкоголем — привычный аромат их жизни, который сейчас казался Шейну чем-то бесконечно далеким. Он сел в кресло, чувствуя, как тело всё еще приятно ноет после Ильи. — Ну и каковы наши планы? Будем отмечать Новый год в клубе или здесь? — Шейн постарался придать голосу будничный тон, но мягкая, почти глупая полуулыбка никак не сходила с его лица. Кевин какое-то время странно смотрел на него, переминаясь с ноги на ногу. В его взгляде читалась смесь недоумения и старой, въевшейся тревоги. — Что у тебя опять с ним? — наконец прямо спросил Кевин. Шейн глубже откинулся в кресле, не отвечая. Кевин лишь тяжело вздохнул и кивнул самому себе. Ему не нужно было подтверждение словами: эта «тупая физиономия» влюбленного друга, которую он наблюдал на первых двух курсах и которая периодически всплывала в самые редкие моменты их общей истории, снова сияла на лице Шейна. — А чем он хоть объяснил тебе это всё? — добавил Кевин, сложив руки на груди. — Три года тишины, Шейн. Три года. Не одна неделя, не месяц, целых три года ему было похер на тебя. И ты просто взял и принял его обратно? Чувак, ты хоть как-то себя уважаешь вообще? Шейн глубоко и уставше вздохнул. — Кевин, какая тебе нахуй разница? — Какая разница?! — Кевин вскинулся, подходя ближе. — Огромная, черт возьми! Если вспомнить, как ты из-за этого человека саморазрушался и пичкал себя всякой хренью. Шейн лениво, почти небрежно отшутился, пытаясь сбить градус напряжения: — Будто ты сам не хотел нашего воссоединения. Всеми путями пытался нас столкнуть: пригласил его сюда, пошел и распустил язык про меня и Люка... Кевин злостно сократил дистанцию, его лицо покраснело от гнева. — Ты удивишься, конечно, но не всё в этой жизни вращается вокруг тебя, Холландер! Это приглашение было полностью продуманной маркетинговой стратегией. И она никак с тобой не соприкасалась — именно поэтому я так долго спрашивал твоего одобрения. Но ты сам меня уверял, что всё в порядке, что ты «перерос» это! Кевин рвано выдохнул, его голос дрожал от искренней обиды. — А насчет Люка... я объяснил Илье ситуацию только потому, что он вернулся обратно в зал побитый как пес! Я даже не разобрал сначала, в чем дело. Но если два взрослых человека не в состоянии сесть и проговорить всё как есть, а вместо этого сразу лезут в драку, набивают друг другу морды или подсаживаются на наркотики — это ни к чему хорошему не приведет. Я хотел как лучше! И я уж точно не планировал толкать тебя прямо ему в объятия! Шейн не дал ему договорить. Раздражение, холодное и острое, вспыхнуло внутри, выжигая остатки недавней эйфории. Он резко поднялся с кресла. — И что теперь, Кевин? — голос Шейна стал пугающе жестким, в нем зазвенела та самая сталь, которую он годами оттачивал в кабинетах фонда, но на этот раз она была направлена на защиту самого ценного. — Что мне делать? До конца жизни играть в эту гребаную «имитацию»? Лгать самому себе и делать вид, что его не существует? Ты хочешь, чтобы я до седых волос бегал от него по разным углам планеты, прятался и вздрагивал от каждого упоминания его имени в новостях? Шейн сделал шаг вперед, его глаза потемнели, впитывая свет ламп. — Он признался мне в любви. По-настоящему. Он любит меня так же отчаянно, как и я его. Он прошел через свой персональный ад, он тоже был сломлен и одинок. Мы оба заплатили непомерную цену за эти три года тишины. И знаешь что? Мне порядком надоели эти драмы. Шейн замолчал, задержал дыхание и слабо, почти шепотом выдохнул: — Я хочу быть счастлив. Счастлив с ним. Я люблю его так сильно, как никто другой. Я практически уверен в том, что не смогу найти счастье где-либо еще, где нет его. Я просто... Он замялся, не в силах подобрать слова для той бездны чувств, что снова открылась в нем. Кевин выдохнул, и они какое-то время стояли в тяжелой тишине, пока Миллер не произнес тише, с какой-то обреченной заботой: — Я волнуюсь за тебя. Я помню все эти дни, твое состояние и то, что это сделало с тобой. А вдруг завтра будет что-то другое? Вдруг ему снова станет «больно» или «тесно», и тебя опять размажет? Шейн, он чертов олимпийский чемпион, мировая звезда, на него нацелены тысячи камер. Разве ему не придется теперь следить за собой и своей репутацией в сто раз тщательнее? Думаешь, его мир примет тебя? Ты уверен, что он не выберет свою репутацию снова, когда прижмет? Под этими словами всё то прекрасное, что наполняло Шейна последний час, моментально испарилось. Реальность, холодная и беспощадная, снова вцепилась в него когтями. Глухое, тяжелое раздражение на друга, на его пугающую правоту и на этот гребаный мир, который вечно требует жертв, затопило Шейна. Он не хотел слышать логику. Он хотел верить в то, что произошло час назад. Шейн не стал дослушивать. Дверь за ним закрылась с сухим, окончательным щелчком, который эхом отозвался в пустом коридоре. Слова Кевина о «мировой звезде» и «репутации» зудели под кожей, как не до конца выведенный из крови яд. Шейн спустился на лифте и вышел из отеля. *** Ночной Лас-Вегас в канун Нового года обдал его сухим, прохладным воздухом пустыни и оглушительным хаосом звуков. Он отошел подальше от центрального входа, где толпились лимузины, и закурил, глядя на неоновое марево Стрипа. Его «независимость», о которой он так гордо вещал отцу и Кевину, внезапно показалась ему очень хрупкой. *«А вдруг будет что-то другое и тебе снова будет больно?»* — голос Кевина не умолкал. Вибрация в кармане прервала мысли. Сообщение от Люка: *«Я здесь, за фонтанами. Выйди, Шейн. Мне хреново»*. Шейн выругался сквозь зубы, но пошел на встречу. Люк стоял в тени пальм, его вид в ярком свете рекламных щитов был пугающим. Лицо осунулось, зрачки — на пол-лица, пальцы беспрестанно теребили пуговицы на пиджаке. — Шейн, слава богу, — Люк вцепился в его локоть, обдавая запахом пота и той самой химической свежести, которую Шейн поклялся забыть. — Слушай, у меня есть «чистый». Реально чистый, неразбавленный. Пойдем со мной вместе. Всего по дорожке, Шейн. Давай же, в честь праздника. — Люк, возьми себя в руки, — Шейн попытался стряхнуть его руку, но тот держал мертвой хваткой. — Я же сказал тебе, что завязал. Ты выглядишь просто ужасно. Тебе нужно в номер, проспаться. — Да что ты мне рассказываешь?! — Люк сорвался, его голос стал визгливым, привлекая внимание прохожих. — Ты сам еще недавно со мной в десны целовался над зеркалом! А теперь что, вдруг стал святым? Он повел Люка обратно ко входу в отель, и этот путь превратился в грязную, изматывающую ссору. Шейн пытался сбавить его темп, успокоить, буквально заталкивая Люка в фойе, чтобы скрыть этот позор от лишних глаз. Он прекрасно понимал это состояние — кокаиновое раздражение, когда весь мир кажется враждебным, а единственное спасение — новая доза. Шейн пытался спровадить Люка к лифтам, но внезапно почувствовал, как воздух вокруг стал тяжелым. Он поднял голову и замер. У колонны, прямо напротив них, стоял Илья. — Прошу, Шейн, всего по одной! — Люк не унимался, когда они вошли в роскошное, залитое золотистым светом фойе. — И всё, я отстану! — Замолчи! — прошипел Шейн, оглядываясь. — Уходи к себе. Я сейчас приду к тебе, ладно? Мы поговорим, только скройся с глаз! Илья смотрел на них с абсолютным непониманием. Его взгляд метался между Шейном и Люком, который продолжал виснуть на плече Холландера. В глазах Розанова медленно разгоралось то самое ледяное пламя, которое не предвещало ничего хорошего. Илья начал медленно подходить. — Шейн? — голос Ильи прозвучал низко, с той самой вибрирующей угрозой. — Всё в порядке? Люк, окончательно потерявший связь с реальностью, грубо вклинился: — О, чемпион. Шейн, скажи ему, что нам нужно... уединиться. Шейн почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он видел, как желваки на челюсти Ильи заходили ходуном. Розанов смотрел на них, и в его голове явно складывалась самая паршивая картинка из возможных. Илья стоял неподвижно, его фигура казалась высеченной из темного гранита на фоне золоченого фойе. Он полностью проигнорировал Люка, словно того не существовало в природе, и впился взглядом только в Шейна. — Что происходит? — спокойно спросил он, но в этом спокойствии Шейн слышал гул приближающегося шторма. — Ты можешь оставить нас? — выдохнул Шейн, пытаясь удержать Люка за плечо. — Я подойду к тебе чуть попозже, Илья. Люк, чье сознание было затоплено химическим раздражением, вклинился в разговор бесцеремонно: — Да у нас есть дела поважнее! Шейн с силой пнул его в бок, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. Илья медленно перевел взгляд на Люка. В его глазах вспыхнула такая концентрированная, ледяная ярость, что воздух вокруг, казалось, затрещал. Это был взгляд хищника, который видит перед собой не человека, а досадное препятствие, которое хочется раздавить подошвой. — Ясно, — коротко бросил Илья, и в его голосе прорезалась опасная, режущая сталь. — Не буду вам мешать. Он развернулся, чтобы уйти, и Шейн в панике крикнул ему в спину: — Я сейчас подойду! Не уходи далеко! Отделаться от Люка стоило Шейну последних остатков терпения. Он буквально затащил его в лифт и доставил в номер, где празднование уже началось и перешло в стадию неконтролируемого хаоса. В огромном люксе стоял гул: басы вибрировали в стенах, воздух был пропитан запахом дорогого шампанского, травки и пота. Повсюду были люди — старые знакомые, приглашенные Кевином «для массовки». Девушки в вызывающе коротких платьях смеялись, висли на парнях, кто-то уже вовсю напивался, не дожидаясь полуночи. Шейн буквально впихнул Люка в руки одного из друзей и, не оборачиваясь на крики «Эй, Холландер, ты куда?», вылетел обратно в коридор.

***

Он нашел Илью на первом этаже, в полупустом ресторане отеля. Розанов сидел за дальним столиком в тени, перед ним стоял нетронутый бокал виски. Шейн подошел бесшумно и замер в паре шагов, просто изучая его лицо. В тусклом свете Илья выглядел пугающе красиво: резкие скулы, след от удара на челюсти и эта вековая усталость в глазах, которую не могло скрыть никакое олимпийское золото. Шейн бесшумно опустился на стул напротив. В полумраке ресторана, под аккомпанемент далекого гула праздничной толпы, время словно свернулось в тугой узел. Взгляд Ильи был тяжелым, как ртуть, он буквально ощупывал лицо Шейна, задерживаясь на каждой новой черточке, на каждой тени под глазами. — Ты пахнешь сигаретами, — тихо произнес Илья. Его голос, низкий и вибрирующий, казалось, заполнил всё пространство между ними, вытесняя кислород. — Да. Я могу иногда закурить, — Шейн мягко кивнул, и в этом простом жесте было столько обреченной покорности, что у Ильи внутри всё перевернулось. Илья долго, мучительно внимательно сканировал Шейна, словно пытался сопоставить образ из памяти с тем, кто сидел перед ним. — Ты соврал мне насчет тебя с ним? — почти шепотом произнес Илья. Шейн замолчал. В ресторане было тихо, лишь где-то вдалеке звенели приборы. Он посмотрел на свои руки — тонкие, с выступающими венами. — Илья, за все эти годы много что произошло, — выговорил Шейн, и его голос прозвучал как надломленный хруст сухого льда. — Я уже не тот правильный Шейн, которого ты когда-то знал. И в этот момент его накрыла агония. Настоящая, неприкрытая, которую он так долго прятал за кокаиновым снегом и финансовыми отчетами. В его голове вспышками пронеслись те ночи, когда он лежал на полу в ванной, содрогаясь от панических атак, когда он вдыхал белый порошок, чтобы просто не чувствовать, как его сердце разрывается от тишины в телефоне. Шейн поднял на Илью глаза, и в них плескалась такая бездна отчаяния, что воздух между ними, казалось, стал горьким. Это была агония человека, который вернулся с того света и обнаружил, что рай — это не место, а человек, который когда-то его оставил. — Я умирал без тебя, — прошептал Шейн, и эта правда, сорвавшаяся с губ, была острее любого ножа. — Каждый гребаный день я просто имитировал жизнь… Шейн смотрел прямо в лицо Ильи, и то, что он там видел, заставляло его сердце обливаться кровью. Илья замер, его пальцы, сжимавшие бокал, побелели, а в прозрачно-голубых глазах отразился такой первобытный, нечеловеческий ужас, будто он смотрел на собственную казнь. — После того как ты оборвал все связи, я каждый божий день прокручивал в голове разные методы, как закончить эти мучения, — голос Шейна дрожал, становясь всё тише. — Меня накрывало. Поначалу только от воспоминаний, но позже это превратилось в нечто неконтролируемое. Я мог сидеть на лекции, стоять в пробке или быть на семейном ужине… Шейн видел, как лицо Ильи исказилось от боли. Розанов приоткрыл рот, его дыхание стало тяжелым, рваным, словно он сам сейчас захлебывался в том бассейне, где Шейн тонул три года. — Мне было настолько больно, что эту боль не описать никак. Я не знал, как с этим бороться. Каждый божий день меня терзали кошмары. Я не владел никакой информацией о тебе, Илья. Никакой. Я боялся и думал о самом худшем. Думал, что отсутствие новостей значит, что у тебя не получилось, что тебя депортировали, что ты уехал из страны. Я боялся, что никогда больше в жизни тебя не увижу. Боль была… такой сильной. Шейн выдержал паузу, чувствуя, как внутри всё выгорает дотла. Он посмотрел на свои дрожащие руки и добавил: — Я нашел способ. Способ, который на время помогал выключить эти навязчивые мысли. Я начал употреблять. Лицо Ильи в этот миг превратилось в маску изломанного страдания. Его брови сошлись у переносицы, скулы заострились так, что казалось, кожа сейчас лопнет, а в глазах вспыхнуло такое концентрированное отчаяние, смешанное с виной, что Шейну стало страшно. — Что ты..? — хрипло выдавил Илья, его голос надломился. Шейн не дал ему вставить ни слова, он заговорил быстрее, захлебываясь правдой: — Я подсел на кокаин. Он не лечил, Илья. Вообще не лечил. Он не делал мне лучше, не собирал меня по кускам и не забирал боль. Но когда становилось совсем невыносимо, он хотя бы ненадолго выключал этот проклятый шум в моей голове. Помогал не думать о тебе. Помогал дожить до следующего утра. На несколько часов стирал тебя из моих мыслей. Стирал твой голос, который я слышал даже в полной тишине. И я хватался за это, потому что больше мне хвататься было не за что. Шейн поднял на него взгляд, в котором не осталось ничего, кроме пугающей, мертвенной честности. — Единственная причина, по которой я сейчас нахожусь тут рядом с тобой, — это наркота. Только она не дала мне сделать тот последний шаг, чтобы свести счеты с жизнью. Это был момент истины, который невозможно было замаскировать ничем. Шейн сидел, чувствуя себя абсолютно выпотрошенным. Его признание о кокаине, о смерти, о том, что он держался на плаву только благодаря химическому забытью, повисло в воздухе тяжелым ядовитым облаком. Первая горячая слеза сорвалась с ресниц и покатилась по щеке. Шейн тут же, резким и злым движением, протер глаза рукавом рубашки, ненавидя себя за эту слабость. — Извини, — выдохнул он, отворачиваясь к панорамному окну, где Вегас продолжал свое безразличное мерцание. — Я знаю, что я выгляжу жалко. Илья не ответил сразу. Он сидел неподвижно, и в этой тишине Шейн физически ощущал, как Розанова ломает. Вся та агония, все те годы удушья, которые Шейн пытался облечь в слова, словно перетекли в Илью. Его лицо, обычно такое непроницаемое и жесткое, сейчас отражало целую вселенную боли. Он смотрел на Шейна с такой запредельной горечью, будто каждое слово Холландера было физическим ударом, сдирающим с него кожу. — Я... — голос Ильи надломился, он замолчал, пытаясь сглотнуть комок в горле. — Я и представить не мог, что ты настолько сильно меня любишь. Шейн вздрогнул. Эти слова не обидели его, но заставили обернуться. Он посмотрел Илье прямо в глаза — в этот арктический лед, который сейчас таял, превращаясь в соленую воду. — Я не заслуживаю тебя, — тихо, почти бесцветно произнес Илья. Он медленно опустил голову, пряча взгляд, и его широкие плечи поникли. Пока Илья считал, что его «героическое молчание» в Колорадо — это защита, способ дать Шейну шанс на нормальную жизнь, он методично разрушал единственного человека, который был его фундаментом. Илья поднял на него глаза, и Шейн увидел в них немую просьбу о прощении, которую Розанов не решался озвучить, считая себя недостойным даже этого. — Я был уверен, что ты — сильный Холландер, что ты справишься и без меня твоя жизнь станет проще, — Илья горько покачал головой, глядя на свои руки. — Я видел, как тебе тяжело разрываться между мной и ожиданиями твоей семьи. Я помню тот твой взгляд в мой день рождения, когда ты стоял на лестнице в этом чертовом смокинге, раздавленный чувством вины. Я понимал, что наше «вместе» — это мина замедленного действия под всем твоим будущим. И когда пришел контракт с федерацией, я решил, что это наш единственный шанс... шанс для тебя остаться в безопасности. Илья смотрел на него, и в его глазах была не гордость победителя, а бесконечная усталость человека, который слишком долго нес на себе груз своего «правильного» выбора. — Я верил: если я исчезну совсем, если не оставлю тебе ни единой зацепки, ты быстрее вернешься в свой мир. Я не хотел видеть твои слезы в аэропорту, потому что знал — если я обернусь, я не смогу уйти. Я убедил себя, что спасаю тебя от позора, от гнева твоего отца, от всего того дерьма, которое я притащил в твою жизнь. Я думал, что мое молчание — это способ дать тебе дышать свободно. — Но я был идиотом, Шейн. Я решал за нас обоих, не понимая, что лишаю тебя всего. Я пахал там, в Колорадо, заставляя себя верить, что ты уже давно счастлив с кем-то «своего круга», пока ты здесь... — Илья запнулся, его голос сорвался на хрип. — Пока ты здесь захлебывался в этом дерьме, пытаясь найти хоть какой-то способ выключить боль, которую я тебе всучил вместо прощания. Это было больше, чем извинение. Это было признание своей слепоты. Илья наконец-то увидел его израненную душу, которая три года хранила ему верность в самом аду. Илья медленно встал из-за стола. Его движения были лишены прежней уверенности, он подошел к Шейну почти робко. Он протянул руку и осторожно, словно боясь, что Шейн рассыплется, коснулся его плеча, а затем рывком притянул его к себе. Шейн не стал сопротивляться. Ему было плевать, как это выглядит со стороны, плевать на случайных свидетелей. Он уткнулся лицом в изгиб шеи Ильи, чувствуя его жар, его сумасшедший пульс. Впервые за три года его боль была не только услышана, но и разделена тем, кто был её причиной. Илья сжимал его в объятиях, баюкая, как самое хрупкое сокровище, и Шейн чувствовал, как на его затылок падают горячие капли. Победитель мира плакал вместе с ним, признавая свое полное поражение перед этой любовью. Это была самая длинная и честная исповедь в их жизни. Когда буря в ресторане утихла, оставив после себя лишь звенящую чистоту, они вернулись наверх.

***

Пентхаус Кевина превратился в эпицентр предновогоднего безумия. Огромное пространство лофта было заполнено людьми, чьи лица сливались в пестрый калейдоскоп успеха и беспечности. В воздухе витал густой коктейль из запахов дорогого шампанского, хвои и предвкушения чего-то грандиозного. Они вместе с Ильей сели на кожаный диван. Шейн чувствовал плечом твердое, раскаленное плечо Ильи. Вокруг них кипела жизнь: Кевин, уже изрядно захмелевший, но сияющий от триумфа, что-то громко доказывал группе парней у бара. Люк, затерявшийся где-то в толпе, больше не вызывал у Шейна ничего, кроме мимолетной жалости. Внезапно ритм вечеринки изменился. Из мощных динамиков, спрятанных в стенах, вырвались первые неоновые аккорды **M83 «Midnight City»**. (Для полного погружения в атмосферу сцены лучше включить этот трек перед чтением дальше) Синтетический, летящий звук заполнил комнату, заставляя само пространство вибрировать. Этот пронзительный, почти космический вокал в сочетании с нарастающим басом создал иллюзию того, что стены пентхауса растворились, оставив их наедине с ночным небом Вегаса. Музыка пульсировала, как живой организм, выбивая из мыслей всё лишнее. Илья, до этого молча наблюдавший за толпой, внезапно сжал ладонь Шейна. Его пальцы, сильные и уверенные, переплелись с пальцами Холландера. — Пойдем, — негромко, но властно произнес Илья, вставая. Шейн послушно поднялся следом, не понимая, куда Илья его ведет. Розанов проложил им путь сквозь толпу, которая инстинктивно расступалась. До Нового года оставались считанные минуты. Вокруг них десятки пар уже слились в едином ритме, кто-то целовался, не дожидаясь курантов, кто-то смеялся, запрокинув голову. Илья обхватил талию Шейна, притягивая его к себе так плотно, что между ними не осталось воздуха. Его руки начали медленное, собственническое блуждание по талии, заставляя Холландера вздрагивать от каждого прикосновения. Они танцевали плавно, почти неподвижно в этом море звука. Шейн закрыл глаза, и мир вокруг него перестал существовать. Исчезла вся эта толпа, исчезли ожидания отца, исчезли три года ада. Была только эта музыка, прошивающая насквозь, и жаркие ладони Ильи на его теле. В этот миг Шейн впервые по-настоящему осознал, почему влюбленные пары вокруг вели себя так опрометчиво и легкомысленно. Раньше он смотрел на это с холодным недоумением, считая проявлением слабости. Но теперь, чувствуя, как Илья прижимает его к себе, как его руки блуждают по его спине, сминая тонкий шелк рубашки, Шейн понял: это не слабость. Это высшая форма свободы. Касаться того, кого любишь, открыто, не пряча взгляд, не думая о том, как это выглядит со стороны — это было невероятно, почти невозможно. Это было чувство обладания целой вселенной, заключенной в одном человеке. Толпа начала хором отсчитывать последние секунды: — Десять! Девять! Восемь! Музыка достигла своего апогея, саксофонный проигрыш в конце трека взлетел к самому потолку, сливаясь с криками людей. Шейн открыл глаза и увидел перед собой лицо Ильи — родное, изломанное, прекрасное. В его голубых глазах отражались огни Вегаса и та самая преданность, которую они оба едва не похоронили. — Три! Два! Один! В небе над городом расцвели первые залпы салютов, освещая панорамные окна пентхауса золотыми и алыми вспышками. Илья рывком притянул Шейна за затылок и накрыл его губы своими. Это был поцелуй, в котором не осталось места для сомнений. Глубокий, властный, пропитанный солью прошлых слез и сладостью нынешнего прощения. Шейн вцепился в плечи Ильи, отвечая с той же отчаянной жаждой, чувствуя, как его сердце наконец-то выравнивает свой ритм с сердцем Розанова. Вокруг них мир буквально взрывался: сотни людей — случайных гостей, моделей и прожигателей жизни — слились в едином экстазе. Воздух дрожал от оглушительных криков «С Новым годом!», звона разбитого хрусталя и канонады хлопушек, засыпавших танцпол золотым конфетти. Но для этих двоих всё пространство пентхауса внезапно схлопнулось до размеров одного вдоха на двоих. Шейн чувствовал, как Илья вжимает его в себя, словно пытаясь окончательно стереть те три года, что они провели порознь. Поцелуй был глубоким, отчаянным и пугающе честным — в нём не было больше места для гордости или притворства. Шейн ощущал на своих губах вкус шампанского, соли и того самого невыносимого жара, который всегда исходил от Розанова. Он вцепился в плечи Ильи, чувствуя под пальцами живую, пульсирующую силу. Вспышки салютов за панорамным стеклом окрашивали их лица в алый и золотой, выхватывая из полумрака плотно закрытые глаза Шейна и властный разворот плеч Ильи. В этом хаосе звуков и света они наконец-то обрели свою тишину. Впервые за долгое время эти двое — наследник империи, едва не ставший тенью самого себя, и мировая звезда, купившая успех ценой одиночества — разрешили себе просто существовать. Шейн перестал анализировать, перестал бояться завтрашнего дня и того, что скажет отец. Он просто растворился в руках человека, который был его персональным адом и его единственным раем. На эту ночь, на это мимолетное мгновение между прошлым и будущим, они стали неуязвимы. Первый вдох нового года обжег легкие Шейна, но это больше не была агония удушья. Это был запах надежды, морозного воздуха Вегаса и Ильи Розанова — единственного наркотика, от которого он больше не собирался лечиться.

***

Они прокладывали путь сквозь бурлящую толпу, словно два человека, нашедших друг друга в эпицентре извержения вулкана. Шейн чувствовал, как его лицо сводит от непривычной, почти забытой за три года улыбки — она казалась живой, настоящей, вросшей в саму его суть. Илья не отпускал его руку ни на мгновение, переплетя их пальцы так крепко, будто это была единственная нить, удерживающая их в реальности, которая стремительно разлеталась на куски. Пробираясь к выходу, Шейн ловил на себе десятки взглядов, но они больше не имели над ним власти. Он видел ошарашенное лицо Кевина, застывшего с бокалом у губ в немом недоумении; видел косые взгляды его «друзей», в которых читался шок, смешанный с жадным любопытством. Кто-то был слишком пьян, чтобы осознать масштаб катастрофы, разворачивающейся на глазах у всего Вегаса, а кто-то уже лихорадочно прикидывал, как завтра взорвутся таблоиды. Но Шейну было наплевать. Весь этот блестящий, фальшивый мир с его кастами и правилами внезапно стал плоским и неважным. Даже за пределами люкса безумие не стихало. Коридоры отеля пульсировали жизнью: отовсюду доносился смех, звон разбитого стекла, чьи-то нестройные крики и приглушенные басы, бьющие сквозь закрытые двери номеров. Илья рывком притянул Шейна к себе, впечатывая его спиной в холодную стену прямо между двумя лифтами. — Не могу... больше... ждать, — прохрипел Илья, обжигая его шею влажными, неистовыми поцелуями, игнорируя проходящую мимо компанию, которая одобрительно свистнула им вслед. Шейн запрокинул голову, подставляясь под этот напор, чувствуя, как внутри всё плавится от гремучей смеси виски, адреналина и любви. Они были пьяны друг другом, победой над временем и этой ночью. Пока они ждали лифт, Илья буквально распластал его по зеркальной панели, не обращая внимания на случайных свидетелей. Его руки блуждали по телу Шейна с жадностью человека, который наконец-то вернул себе право на жизнь. В лифте пространство для них двоих мгновенно сузилось до размеров одного вдоха. Стоило дверям сомкнуться, как они снова впились друг в друга, не видя и не слыша ничего вокруг. Это был не просто поцелуй, а попытка выпить, выкрасть дыхание, физически срастись костями. Шейн вцепился в плечи Ильи, чувствуя под пальцами стальные мышцы и жар, который прожигал даже ткань рубашки. Коридор их этажа тоже не был тихим — где-то в конце этажа гремела музыка, слышались хлопки шампанского. Они шли к номеру Ильи, спотыкаясь и то и дело останавливаясь, чтобы снова коснуться губ, щек, висков. Шейн чувствовал себя абсолютно свободным — впервые за двадцать три года своего существования. Когда Илья наконец дрожащими от нетерпения пальцами приложил карту к замку и дверь их номера открылась, они буквально ввалились внутрь. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным щелчком, мгновенно отсекая праздничный гул коридора и оставляя весь остальной мир за порогом. Навсегда. В номере царил полумрак, разбавленный лишь огнями города за окном. Илья не стал включать свет. Он сорвал с себя рубашку, отбрасывая её куда-то в темноту, и подхватил Шейна под бедра, усаживая на стол в прихожей. — Ты хоть понимаешь... — Илья прервался, чтобы шумно, опаляя кожу, выдохнуть в самые губы Шейна. — Что я сейчас с тобой сделаю? Шейн обхватил его талию ногами, притягивая вплотную, чувствуя, как его собственное сердце выбивает сумасшедший ритм в унисон с тяжелым пульсом Ильи. — Делай, — выдохнул он, запуская пальцы в светлые кудри Розанова, наматывая их на кулак. — Просто не останавливайся. Никогда больше не останавливайся. Илья издал низкий, вибрирующий рык и начал раздевать его с какой-то яростной, лихорадочной поспешностью. Его огромные ладони вцепились в ремень Шейна, пальцы дрожали от нетерпения, расправляясь с застежкой. Он буквально сдирал с него штаны, не заботясь о сохранности ткани, пока они не упали к их ногам бесформенной грудой. Когда Шейн остался в одних боксерах, Илья на секунду замер, жадно впитывая взглядом каждую линию его тела. Одним резким движением он избавил его и от последней преграды. Розанов снова впился в его губы — на этот раз поцелуй был глубоким, влажным, пропитанным триумфом. Его руки начали беспрестанное, почти фанатичное блуждание по телу Шейна: он оглаживал его ребра, ключицы, прослеживал пальцами каждую мышцу, словно сканировал его. Илья чуть отстранился, его глаза потемнели, становясь почти черными. Он медленно скользил взглядом по худощавому торсу Шейна, задерживаясь на выступающих тазовых косточках. — Тебе надо чуть поднабрать, — негромко произнес Илья, и на его губах появилась та самая наглая, ленивая улыбка. Не давая Шейну ответить, Илья властно развернул его к себе спиной. Шейн почувствовал спиной обжигающий жар его груди. Розанов наклонился, прижимаясь губами к лопатке, и начал спускаться ниже, оставляя дорожку из горячих, влажных поцелуев вдоль позвоночника. Каждый мазок языка заставлял Шейна содрогаться, выгибая спину. Шейн, окончательно теряя опору под ногами, полностью наклонился вперед, ложась грудью на прохладную поверхность стола. Полированное дерево обжигало кожу холодом, создавая невыносимый контраст с тем жаром, который исходил от нависшего сзади Ильи. Его пальцы судорожно вцепились в край столешницы, колыхаясь и соскальзывая в такт каждому тяжелому выдоху Ильи. Шейн был полностью раскрыт, беззащитен и готов на всё, лишь бы этот сладкий, удушающий напор не прекращался. Илья опустился на колени позади него. Его руки легли на ягодицы Шейна, разводя их чуть шире. Он приник губами к ягодицам, целуя нежную кожу, а затем мягко, но ощутимо прикусил плоть, заставляя Шейна вскрикнуть от неожиданного сочетания боли и острого удовольствия. Когда Илья коснулся языком самого входа, Шейн буквально задохнулся. Это было слишком — слишком мокро, слишком горячо, слишком интимно. Илья ласкал его языком, методично и плавно исследуя каждую складку, дразня и заставляя мышцы Шейна непроизвольно пульсировать. Он вылизывал его с какой-то первобытной жадностью, словно пытался распробовать саму суть Холландера. Шейн лежал на животе, его ноги были широко разведены, а таз непроизвольно подергивался навстречу этой невыносимой ласке. Илья запустил руку под живот Шейна. Его пальцы, уже скользкие, уверенно обхватили его напряженный член. Розанов начал ритмично двигать рукой, ублажая его, пока его язык продолжал свою мучительную, сладкую работу позади. Шейн чувствовал, как реальность окончательно рассыпается на куски. Он захлебывался стонами, вжимаясь лицом в столешницу, чувствуя, как вся его промежность становится влажной от слюны Ильи. Это было двойное нападение на его чувства: жаркий рот Ильи сзади и его крепкая, уверенная хватка спереди доводили Шейна до исступления. — Илья... боже... — хрипел Шейн, выгибая спину дугой, чувствуя, как внутри всё плавится. Илья не останавливался. Он продолжал ласкать его языком, проникая кончиком внутрь, растягивая и подготавливая Шейна к себе, пока тот не начал скулить от избытка ощущений. Вся комната была наполнена звуками их сбитого дыхания и влажным хлюпаньем ласк. Шейн чувствовал себя полностью во власти Ильи, его тело превратилось в один сплошной пульсирующий узел удовольствия. Он был готов, он был переполнен этим ожиданием, пока Розанов методично и плавно выжигал в нем последние остатки самообладания. Илья поднялся и мягко развернул его на столе. Шейн лежал перед ним полностью открытый, беззащитный и пугающе красивый в своем покорном бесстыдстве. Его живот и бедра были испачканы смазкой и слюной, которые влажно поблескивали в тусклом свете, стекая тонкими дорожками и пачкая столешницу. Илья молча обошел стол и встал прямо напротив его головы, нависая над ним массивной, темной тенью. Розанов замер, жадно изучая эту картину: запрокинутую голову Шейна, его обнаженное горло и то, как послушно он приоткрыл рот, ожидая приказа. Илья медленно протянул руку. Его пальцы, огрубевшие от вечных тренировок, коснулись лица Шейна, а затем он властно просунул два пальца в его рот. Он начал медленно, изучающе водить ими по нежной слизистой, по языку и небу, чувствуя, как Шейн мелко вздрагивает от этого вторжения. Шейн не сопротивлялся — он послушно обхватил пальцы Ильи губами, начиная медленно и старательно обсасывать их, закрыв глаза. Влажные звуки в тишине номера казались оглушительными. Илья смотрел сверху вниз на то, как Шейн с таким упоением ласкает его пальцы, и внутри у него всё окончательно вспыхнуло. Розанов медленно вытащил пальцы, оставляя губы Шейна влажными и блестящими. Одним движением он спустил штаны, освобождая свою тяжелую, пульсирующую плоть. Он подался вперед, подставляя свой член прямо к лицу Шейна. Запах Ильи — густой, мужской, пропитанный жаром и солью — мгновенно заполнил всё сознание Холландера. Илья не стал сразу обрушивать на него всю свою мощь. Розанов уперся локтями в стол по обе стороны от головы Шейна, нависая над ним массивной скалой, и взял свой член в руку. Шейн подался навстречу, обхватывая губами раскаленную головку, и Илья издал низкий, гортанный звук, который больше походил на рычание. Шейн действовал жадно, с тем самым голодом, который копил три года. Илья начал плавно, дюйм за дюймом погружать его в рот, давая горлу возможность привыкнуть к своим пугающим объемам. Это была изощренная пытка: Илья медленно продвигался вперед, заполняя всё пространство, заставляя мышцы гортани Шейна растягиваться до предела, а затем так же плавно почти полностью выходил, оставляя лишь влажный след на губах. Шейн широко открыл глаза, в которых мгновенно заблестели слезы от непривычного, тяжелого распирания; он судорожно пытался сглатывать, подстраиваясь под этот тягучий, гипнотический ритм, чувствуя, как его рот полностью заполняется этим жаром. Но как только Илья почувствовал, что первая волна шока прошла и Шейн начал покорно расслабляться, принимая его всё глубже, правила игры мгновенно изменились. Розанов резко набрал обороты. Он начал буквально потрахивать рот Шейна, бесцеремонно вдалбливаясь бедрами в его лицо, превращая ласку в акт абсолютного доминирования. Шейн захлебывался. Это была чистая, ослепляющая боль — член Ильи был слишком крупным, он беспрепятственно прошивал горло, заставляя мышцы судорожно сокращаться от глубоких толчков. От этого неистового, животного ритма Шейн перестал контролировать себя. Тягучая, горячая слюна вперемешку со смазкой густо скапливалась в уголках его рта, не успевая проглатываться, и теперь крупными, вязкими каплями срывалась вниз. Она пачкала подбородок, тянулась прозрачными нитями и капала прямо на раскрасневшееся лицо Шейна, оставляя на коже влажные, блестящие дорожки. Эти капли смешивались со слезами, которые тонкими ручьями текли к вискам, создавая на его лице картину полного, бесстыдного разгрома. Эта картина — где Илья, возвышаясь над ним массивной скалой, имел его в рот как последнюю шлюху, — заставляла Шейна чувствовать себя невероятно раскованным и голодным. Грязная, первобытная суть происходящего не пугала, а дарила пугающую свободу. Шейн, ведомый этим безумным возбуждением, еще сильнее раздвинул свои ноги, бесстыдно демонстрируя свою готовность, и начал лихорадочно, до боли дрочить свой член. Его безумно заводило собственное падение, эта добровольная сдача в плен. Но эта боль была адски, запредельно приятной. Она была живой. Она выжигала из памяти абсолютно всё, заменяя его первобытным, сокрушительным чувством обладания. Илья действовал жестко, по-спортивному ритмично. Каждый толчок его мощных бедер отзывался глухим ударом в самой глубине горла Шейна. В какой-то момент, когда напор стал совсем невыносимым и легкие начали гореть от нехватки кислорода, Шейн судорожно подался назад. Он положил дрожащую ладонь на твердый, как гранит, живот Ильи, пытаясь чуть отстранить его, выгадать хотя бы пару секунд, чтобы сделать спасительный вдох. Илья замер на мгновение, давая ему эту передышку. Он тяжело и хрипло дышал прямо в пах Шейна, обжигая его низ живота своим рваным дыханием. С головки его члена, который Шейн только что выпустил изо рта, на подбородок и шею Холландера сорвалась густая, вязкая капля смазки вперемешку со слюной. Но стоило Шейну жадно глотнуть воздуха, как он сам убрал руку, которой пытался отстраниться. Жажда была сильнее боли. Шейн лежал, запрокинув голову на столе, полностью отдавшись на милость этого безумия. Его руки нащупали огромные, крепкие ягодицы Ильи — литые мышцы пловца. Шейн вцепился в них пальцами, чувствуя их невероятную плотность, и, вопреки логике и боли, начал сам толкать Илью на себя, буквально вбивая его плоть себе в рот, стараясь принять его как можно глубже. При каждом глубоком толчке Шейн ощущал лицом жесткую, мужественную текстуру тела Ильи. Темная, короткая поросль внизу его живота при каждом движении дразняще покалывала нежную кожу губ и подбородка Шейна, оставляя после себя саднящее, горячее чувство. Жесткие лобковые волосы Розанова касались его лица, пачкаясь в блестящей смеси слюны и смазки, — это создавало картину почти первобытной близости. Шейн чувствовал, как на его влажной коже остаются следы этого грубого трения, и это окончательно стирало границы дозволенного. Контраст между его собственной гладкостью и этой колючей, мужской силой, впечатывающейся в его лицо, доводил Шейна до исступления, заставляя его еще яростнее дрожать в руках своего единственного хозяина. Ему было плевать, что завтра он не сможет не то что глотать, а даже произнести слово. Ему было плевать на содранную слизистую и слезы, застилающие обзор. Сейчас существовал только этот влажный, горячий ритм и осознание того, что Илья Розанов здесь, с ним, и он берет его так, как никто другой никогда не посмеет. Илья издал низкий, вибрирующий звук, похожий на рычание, чувствуя, как Шейн сам направляет его, как он жадно и покорно принимает каждый дюйм. Розанов ускорился, его движения стали рваными, яростными. Он до боли сжал челюсти, глядя сверху вниз на разгромленного Холландера. Шейн чувствовал, как его сознание меркнет, растворяясь в этом невыносимом удовольствии. Он захлебывался Ильей, он жил Ильей, он умирал в его руках, понимая, что это — единственная анатомия возвращения, которая ему была нужна. Когда Илья почувствовал, что находится на самом пике, когда мышцы его пресса свело судорогой от приближающейся разрядки, он резко, с влажным звуком вырвался из его губ. Шейн, задыхаясь и пытаясь сглотнуть, остался лежать в полном беспамятстве, но Илья не дал ему и секунды на отдых. Розанов отвесил ему короткий, хлесткий, но почти ласковый шлепок по животу, заставляя Шейна вздрогнуть. — Разворачивайся, — хрипло приказал Илья, обходя стол и оказываясь у Шейна за спиной. — На живот. Живо. Шейн, ведомый этим властным тоном и собственным безумным желанием, послушно перекатился. Он уткнулся лицом в прохладное дерево столешницы, его пальцы снова судорожно вцепились в края. Он чувствовал себя полностью обнаженным — не только физически, но и душевно. Илья не стал тратить время на прелюдии. Он жестко, по-хозяйски схватил Шейна за ягодицы, сминая податливую плоть своими огромными ладонями, и одним резким, сокрушительным движением вошел в него до самого основания. Шейн вскрикнул на весь номер — этот звук, полный боли и запредельного, дикого восторга, эхом отразился от стен. Ощущение было таким, будто его прошило раскаленным током. Член Ильи заполнял его целиком, растягивая отвыкшие мышцы, выбивая из легких последний воздух. — Блять, Шейн... какой ты тесный... — прорычал Илья прямо ему в затылок, впиваясь ногтями в его бедра. Не давая Шейну привыкнуть, Розанов начал двигаться. Это был жесткий, рваный ритм человека, привыкшего вырывать победу любой ценой. Каждый толчок был глубоким и мощным, впечатывающим Шейна лицом в стол. Шейн захлебывался собственными стонами, его голова моталась из стороны в сторону, а слезы, которые он так и не успел вытереть, смазывали полированную поверхность дерева. Илья действовал бесцеремонно. Он перехватил Шейна за талию, приподнимая его бедра еще выше, чтобы входить еще глубже, еще яростнее. В номере стоял лишь звук их сбитого дыхания и влажные, сочные хлопки тел. Шейн чувствовал, как внутри него всё плавится, как его собственное возбуждение, подогретое этим грубым напором, достигает критической отметки. — Ты такой красивый... — выдохнул Илья, до боли сжимая пальцы на его боках. — Я блять обожаю тебя. Он ускорился, превращая их близость в неистовый шторм. Он брал Шейна так, словно пытался физически вмять в него все те три года одиночества, всю свою злость на обстоятельства и всю ту любовь, которую он боялся произнести вслух. Шейн чувствовал, как его сознание окончательно рассыпается. Оргазм накрыл его внезапно и сокрушительно — прямо в разгаре одного из самых мощных толчков. Он содрогнулся всем телом, выгибая спину дугой, и закричал в пустоту номера, теряя связь с реальностью. Его собственное семя густыми, горячими всплесками вырывалось на свободу, пачкая его живот и бедра, а затем крупными, тяжелыми каплями срывалось с края стола, с тихим звуком падая на ковер. Шейн изливался долго, надрывно, чувствуя, как мышцы сводит сладкой судорогой, но Илья не позволил ему обмякнуть. Розанов, издав победный, собственнический рык, даже не подумал замедляться. Напротив, видя разгромленное состояние Шейна, он начал вбиваться в него еще яростнее, еще глубже. Илья продолжал безжалостно трахать его уже кончившее, изнеможденное тело, превращая послевкусие оргазма в новую, острую пытку удовольствием. — Илья... умоляю... хватит... — хрипел Шейн, едва ворочая языком. Его голос, сорванный криками, превратился в надломленный шепот. — Я больше... не могу... пожалуйста... Он пытался отползти вперед по столу, но Илья мертвой хваткой вцепился в его тазовые косточки, намертво пригвождая к себе. Эти мольбы, эта полная беспомощность и дрожь в коленях Шейна подействовали на Илью как самый мощный допинг. Его зрачки расширились, заполняя всю радужку, а лицо превратилось в маску первобытного, хищного азарта. Вид того, как Шейн ломается под ним, захлебываясь собственным бессилием, подстегивал Розанова, заставляя его кровь закипать. — Будешь принимать меня столько, сколько я захочу, — прорычал Илья прямо в затылок Шейну, и его движения стали совсем дикими, лишенными всякой жалости. Шейн захлебывался стонами, его пальцы судорожно скребли по дереву стола, пока Илья методично вколачивал его в столешницу, заставляя каждую клетку его тела вибрировать от этого неистового ритма. Горячая сперма Шейна продолжала медленно стекать вниз, впитываясь в ворс ковра, пока Розанов доводил себя до предела, наслаждаясь каждым «хватит», которое лишь раззадоривало его голод. Только спустя несколько минут бесконечного, сокрушительного напора Илья мощно толкнулся в последний раз, до упора заполняя Шейна собой, и излился в него густой, пульсирующей волной, окончательно ставя точку в этом акте абсолютного обладания. Они замерли в этой позе, тяжело и рвано дыша. Илья рухнул на спину Шейна, придавливая его своим весом к столу, словно боясь, что если он отпустит сейчас, то Шейн снова исчезнет.

***

Утро в Лас-Вегасе началось для Шейна с глубокого, осторожного вдоха. Легкие наполнились прохладным воздухом кондиционированного номера, но это движение тут же отозвалось отчетливой, саднящей болью в горле — живым напоминанием о вчерашней неистовой ночи. Шейн медленно повернул голову вправо. Рядом, на его кровати, спал Илья. Розанов лежал на животе, засунув одну руку под подушку на сгибе, повернувшись к Шейну спиной. В утреннем свете, пробивающемся сквозь щели плотных штор, он казался еще более массивным, чем обычно. Этот Аполлон, сошедший с олимпийского пьедестала прямо в его постель, сейчас принадлежал всецело ему. Шейн замер, боясь пошевелиться. В голове легким маревом плыли обрывки вчерашних событий. Ему не хотелось анализировать, не хотелось придавать этому какое-то значение, он просто смотрел, жадно впитывая каждую деталь реальности, в которую боялся поверить. Перед ним расстилался ландшафт совершенной мужской силы. Крупная, рельефная спина Ильи, иссеченная жгутами мышц, мерно поднималась и опускалась в такт глубокому сну. Золотистая кожа была усыпана созвездиями мелких родинок, которые Шейн когда-то знал наизусть. Одеяло чуть сползло вниз, бесстыдно обнажая его крупные, каменные ягодицы пловца — мощные и идеально очерченные. Шейн не выдержал. Он медленно протянул руку, едва касаясь кончиками пальцев этой горячей кожи, и провел длинную линию вдоль позвоночника Ильи. По телу пробежала волна нежности, такая сильная, что защипало в глазах. Он осторожно придвинулся ближе и накрыл своим телом его спину, укладываясь сверху. Шейн почувствовал, как его член, уже отозвавшийся на близость, мягко соприкоснулся с твердыми ягодицами Ильи. Он зарылся лицом в светлые кудри на затылке пловца, вдыхая родной запах, и начал медленно убирать волосы с его лица, открывая вид на резкую скулу и припухшую губу. Шейн начал покрывать его шею и щеки невесомыми, почти робкими поцелуями, словно боялся разрушить это хрупкое умиротворение. Илья не открыл глаз, но на его лице медленно расплылась мягкая, сонная улыбка. Он чуть пошевелился под весом Шейна, издавая низкий, довольный звук, похожий на мурлыканье крупного хищника. Шейн медленно поднялся с кровати, стараясь не тревожить Илью. Его движения были осторожными, почти бесшумными. Направляясь в сторону ванной, он наткнулся на перевернутый стул — немой свидетель их вчерашнего безумия. Шейн аккуратно поднял его, ставя на место, и продолжил свой путь, по дороге машинально подбирая разбросанные вещи. Хаос, который они оставили после себя ночью, теперь казался ему чем-то правильным, но привычка к порядку брала верх. Он зашел в душ. Горячая вода смывала остатки сна, но мысли продолжали роиться в голове. Выйдя из кабины, Шейн почистил зубы и замер перед зеркалом. Он взял в руки телефон, но не спешил его разблокировать. Внутри нарастала колючая нервозность, смешанная с глухим раздражением. Он боялся, что вчерашние открытые эмоции, этот поцелуй на глазах у половины Вегаса и шокированное лицо Кевина уже стали достоянием общественности. Как это отразится на карьере олимпийского чемпиона? Если всё всплывет, не станет ли это концом для них обоих? И самое страшное — если что-то пойдет не так под давлением прессы и общества, останется ли всё между ними таким же настоящим, как сейчас? Не испугается ли Илья ответственности, не станет ли всё еще хуже, чем было в те три года тишины? Дрожащими пальцами он разблокировал экран. Пропущенных не было. Шейн закрыл глаза и глубоко, судорожно выдохнул. Это маленькое открытие принесло мгновенное облегчение, позволив панике немного отступить. В этот момент дверь в ванную открылась. На пороге стоял Илья — полностью обнаженный, со взъерошенными после сна кудрями и заспанным лицом. Шейн, сидевший на краю ванны с полотенцем на бедрах, замер. Они встретились взглядами, и вся та тревога, что только что душила его, мгновенно испарилась. Они просто мягко улыбнулись друг другу. Шейн медленно встал, окинув Илью долгим, оценивающим взглядом, впитывая каждую линию его мощного тела. — Доброе утро, — негромко произнес Шейн. Его голос всё еще немного хрипел. Илья подошел вплотную и легко чмокнул его в губы. — Доброе, — отозвался он низким, сонным голосом. Шейн проводил его взглядом, чувствуя, как внутри разливается уютное тепло. Илья, совершенно не смущаясь своей наготы, прошел мимо него в сторону унитаза и начал буднично справлять нужду.

***

Шейн вышел из ванной и начал мерить комнату шагами. Внутри него всё еще вибрировала та самая тревожная струна, которую не могли заглушить ни горячий душ, ни утренняя нежность. Он намеренно обходил стол, где лежал телефон, словно тот был заряженным оружием, готовым выстрелить в любую секунду. Заходить в соцсети или даже просто проверять сообщения казалось сейчас актом самоубийства. Илья зашел в спальню, сонно протирая лицо ладонями. Его движения были ленивыми, расслабленными — полная противоположность состоянию Шейна. Он снова завалился на кровать, по-хозяйски откинувшись на подушки, и несильно похлопал ладонью по матрасу рядом с собой. — Иди ко мне, — негромко позвал он. Шейн послушно лег рядом, и Илья тут же притянул его к себе, заключая в кольцо своих мощных рук. Какое-то время они лежали в тишине. Илья медленно и успокаивающе гладил его по плечу, но Розанов слишком хорошо знал этого парня. Он чувствовал, как Шейн затихает особым образом — когда за внешним спокойствием скрывается рой навязчивых мыслей. — Говори, — не открывая глаз, произнес Илья. Шейн удивленно приподнял голову, вглядываясь в его лицо. — Что? Илья мягко, но настойчиво дернул его за плечо, притягивая еще ближе к себе. — Тебя явно что-то беспокоит. Я же чувствую, как ты напряжен. Шейн невольно хмыкнул, осознавая, насколько пугающе хорошо Илья его знает. Даже спустя три года эта связь не ослабла — Илья читал его как открытую книгу, замечая малейшие изменения в дыхании и тонусе мышц. Шейн посмотрел на него пристально, решив больше не прятаться. — Я просто боюсь брать в руки телефон, — признался он, и его голос прозвучал глухо. — Я не знаю, что вообще происходит сейчас в мире. Не слили ли какие-то слухи о нас, не попал ли тот поцелуй на видео... Я просто... Он замолчал, не в силах договорить. В его голове уже рисовались картины краха: заголовки таблоидов, гневные письма спонсоров Ильи и ледяной голос отца, лишающего его всего. Илья открыл глаза. В их прозрачной голубизне не было ни капли того страха, что терзал Шейну. — Ну так не бери, — просто ответил он. — В смысле? — Шейн недоуменно нахмурился. — Не бери, не смотри и не читай, — повторил Илья с той самой обезоруживающей прямолинейностью, которая всегда выбивала Шейна из колеи. — Как это? — растерянно выдохнул Шейн. — Очень просто, — отрезал Илья. Он мягко обхватил лицо Шейна ладонями, заставляя его сфокусироваться только на себе. Мир за пределами этой кровати перестал существовать. Илья подался вперед и накрыл губы Шейна своими — поцелуй был долгим, тягучим и полным той самой уверенности, которой Шейну сейчас так не хватало. Этим жестом Илья словно ставил печать: пока они здесь, в этом номере, никакие слухи и новости не имеют над ними власти. — Ты знаешь, как сильно я тебя люблю? — прошептал Илья, медленно проводя подушечкой большого пальца по переносице Шейна, очерчивая созвездия его веснушек. Шейн умиротворенно закрыл глаза и сделал глубокий, свободный вдох. Впервые за долгое время воздух не казался ему колючим. Илья посмотрел на него с такой нежностью, что у Шейна на мгновение перехватило дыхание, а затем тихо произнес: — Тебе не надо ни о чем переживать или беспокоиться. Всё, что ты хотел, сейчас рядом с тобой, в этой комнате. Остальное не имеет никакого значения. Шейн ничего не ответил, лишь едва заметно кивнул, полностью растворяясь в этом моменте. Илья плавно перекатился, нависая сверху и накрывая тело Шейна своим — тяжелым, горячим и надежным. Он заглянул ему прямо в душу. — Не прячь от меня то, что тебя тревожит. Говори о том, что болит, о чём думаешь, что не даёт тебе покоя. Я хочу знать всё. Я хочу быть рядом и помогать тебе. Тебе не обязательно больше нести всё это одному. Хорошо? Шейн снова кивнул, чувствуя, как внутри него окончательно рушится последняя стена. — Хорошо, Шейн? — настойчиво повторил Илья, добиваясь вербального ответа. — Да, — выдохнул Шейн, и это «да» прозвучало как клятва. Илья снова поцеловал его — на этот раз коротко, но властно. После длительного зрительного контакта, когда казалось, что они ведут безмолвный диалог, Илья вдруг хитро прищурился. — У меня есть идея. Шейн посмотрел на него вопросительно, вскинув брови. — Куда бы ты сейчас хотел улететь? — спросил Илья. Шейн слегка улыбнулся, всё еще не понимая, к чему он клонит. — О чем ты? — Гавайи, Мальдивы, Ибица… что угодно, — Илья начал перечислять, и в его голосе прорезалась та самая азартная уверенность победителя. — Я сейчас богат, Шейн. Я могу просто тыкнуть пальцем в карту и улететь в любую точку мира, взяв с собой любовь всей своей жизни. Это одна из немногих вещей, которые я действительно ценю в своём нынешнем финансовом положении. Шейн смотрел на него снизу вверх, и его улыбка становилась всё шире. — Ты хочешь со мной улететь? Прямо сейчас? — У меня есть где-то еще одна свободная неделька, — Илья пожал плечами, словно речь шла о походе за кофе. — Ну так что, ты согласен? Шейн покачал головой, чувствуя, как по телу разливается легкое, игристое счастье. — Ты серьезно? Только мы вдвоем? Илья кивнул и, наклонившись к самому уху Шейна, прошептал с той самой вибрирующей хрипотцой: — Серьезней некуда. Только ты и я. Согласен? Шейн замер, вслушиваясь в гул собственного сердца. Предложение Ильи звучало как безумие, но именно это безумие было ему сейчас необходимо. Улететь. Исчезнуть. Просто выключить шум внешнего мира и оставить только этот ритм — один на двоих. — Да, — выдохнул Шейн, чувствуя, как внутри наконец-то расслабляется тугая пружина. Илья победно оскалился. В этом жесте было столько первобытной, хищной радости, что Шейн невольно улыбнулся в ответ. Розанов тут же потянулся к телефону, открывая приложение для бронирования билетов. — Так, — бормотал он, быстро листая экран, — ближайшие рейсы из Мак-Каррана... Бора-Бора. У моего спонсора как раз там есть частный моту — крошечный остров на внешнем кольце. Там только вилла, песок и океан, без лишних глаз. Я бывал там уже. Шейн наблюдал за ним, подперев голову рукой. Вид Ильи — делового, сосредоточенного, решающего их общее будущее — вызывал в нем волну такого острого обожания, что кончики пальцев начинали покалывать. — Мне, наверное, тогда лучше вернуться к себе в номер и собрать свои вещи, — Шейн поднялся. Илья оторвался от телефона и окинул Шейна долгим, неприлично жадным взглядом. На его губах заиграла та самая наглая, ленивая ухмылка, по которой Шейн сходил с ума все эти годы. — Успеешь, — хрипло произнес Илья, прищурившись. — На том пляже тебе вряд ли понадобится одежда. Он потянулся вперед, перехватил ладонь Шейна и медленно, не сводя с него глаз, повел её вниз, вдоль своего крепкого пресса к тяжелому, уже начавшему пробуждаться члену. — А пока... не хочешь поблагодарить своего парня? — вкрадчиво добавил он, накрывая пальцы Шейна своей ладонью и заставляя его ощутить весь жар и пульсацию своей плоти. У Шейна мгновенно заблестели глаза. Внутри всё перевернулось: густая, темная похоть в эту секунду смешалась с невероятной, щемящей милотой от этого нового, непривычного слова. «Парня». Это простое определение, произнесенное Ильей так буднично и в то же время собственнически, ударило сильнее любого признания. Шейн игриво ухмыльнулся, принимая вызов. Он медленно опустился на колени прямо на кровати, оказываясь между широко разведенных, крупных бедер Ильи. Глядя на него снизу вверх, Шейн мягко коснулся ладонями внутренней стороны его мощных ног, раздвигая их еще шире, и с придыханием переспросил: — Парень? Значит, я теперь официально могу тебя считать своим? В его голосе звучал вызов, смешанный с обожанием, пока он медленно склонялся к его паху, собираясь выразить свою «благодарность» самым красноречивым способом. Илья вместо ответа лишь глухо вздохнул, запуская пальцы в волосы Шейна и слегка оттягивая его голову назад, заставляя снова встретиться взглядами. В глазах пловца плясало опасное, темное пламя. — Твой, Шейн. Весь твой, — подтвердил он, и в этом низком голосе Шейн услышал окончательный приговор своему прошлому одиночеству. Шейн больше не медлил. Он приник губами к самому основанию его члена, вдыхая жаркий, мускусный запах Ильи, от которого кружилась голова. Он начал с нежных, дразнящих поцелуев, поднимаясь выше к головке, едва касаясь её кончиком языка, смакуя каждую секунду этого обладания. Илья под ним шумно выдохнул, его таз непроизвольно дернулся навстречу ласке, а мышцы на бедрах, которые Шейн продолжал поглаживать, напряглись до предела. Он посмотрел на Илью снизу вверх, густо краснея, но не отводя взгляда. — Всё думал, как тебе сказать... — выдохнул он, смущенно прикусив губу. — Мне кажется, или он стал больше? Илья хрипло усмехнулся, глядя на него сверху вниз потемневшими глазами. — Ты просто не сосал его несколько лет. — Я знаю, — Шейн сглотнул, невольно сжимая пальцы на его стволе. — Но вчера... меня буквально разрывало от размера. Он такой большой, я думал, что вообще дышать больше не смогу. Илья издал низкий звук, похожий на рычание, и запустил руку в волосы Шейна, слегка оттягивая их. — Твои губы сводят меня с ума. Проведи им по ним. Шейн послушно прижался ртом к головке, медленно ведя губами по всей длине, пробуя на вкус горячую кожу. В этот момент он заметил, как его собственный, уже полностью вставший член начал активно выделять жидкость, пачкая простынь. Это было удивительно — как его тело мгновенно оживало и возбуждалось до предела, стоило ему самому начать доставлять удовольствие Илье. Шейн нарастил темп. Он взял его в рот, глубоко и жадно, срываясь на влажные, хлюпающие звуки. Он насаживался ртом на него, стараясь вобрать каждый дюйм, чувствуя, как Илья под ним начинает мелко дрожать. Шейн работал языком, обхватывая головку и интенсивно посасывая, пока Розанов судорожно сжимал его затылок, вбиваясь бедрами навстречу. Он работал языком и губами с такой самоотдачей, что Илья вскоре перестал пытаться что-то говорить, лишь судорожно сжимал простыни и глухо стонал, полностью отдаваясь в руки человека, который теперь официально был его миром. Шейн чувствовал каждое сокращение его мышц, каждый порыв, и это возбуждало его самого до дрожи, превращая это утро в Лас-Вегасе в самое правильное начало их новой, честной жизни. Когда Шейн почувствовал, что Илья уже на самом пике, что его мышцы окаменели, а дыхание стало совсем рваным, он быстро достал его изо рта. Глядя на Илью затуманенными глазами, он прошептал: — Прошу... кончи мне на лицо. Как вчера. — Черт, Шейн... — прохрипел Илья, запрокидывая голову на подушки. — Ты меня с ума сведешь еще до вылета. Илья не стал ждать. Он перехватил себя рукой, и в следующую секунду первая густая, обжигающая струя ударила Шейну в щеку. Он замер, приоткрыв рот, пока семя Ильи щедро заливало его скулы и подбородок, стекая вязкими дорожками. Шейн не закрывал глаз, чувствуя на коже горячее клеймо своего парня. Это было невыносимо пошло и так правильно, что внутри всё окончательно выгорело от восторга. Когда последние капли плеснули на его кожу, Шейн выглядел совершенно разгромленным и прекрасным в своем бесстыдстве. Его кожа блестела от семени, которое медленно сползало по шее прямо на ключицы и обнаженную грудь. Он медленно поднял руку и провел двумя пальцами по щеке, собирая густую, белесую жидкость. Глядя Илье прямо в глаза — дерзко, с вызовом, — Шейн медленно засунул пальцы в рот, облизав их дочиста и демонстративно сглотнув. Он слизнул каплю с верхней губы, чувствуя на языке солоноватый вкус Ильи, и его лицо озарила та самая игривая, порочная улыбка. — Считай это авансом за Бора-Бора, — прошептал он, прежде чем снова вернуться к делу, решив доказать своему «парню», что его благодарность не знает границ. Шейн снова приник к нему, мягко слизывая остатки семени с его живота и паха, заставляя Илью снова напрячься под его руками. Он хотел забрать всё до последней капли, закрепляя этот союз кожей, вкусом и запахом, пока они всё еще были здесь, в этой комнате.

***

Следующие три часа прошли в суете. Шейн собрался быстро, почти автоматически — закидывая в сумку только самое необходимое, не задумываясь, будто боялся передумать, если остановится хотя бы на секунду. Телефон пару раз вибрировал, но он не отвлекался. Напоследок он всё же открыл чат и отправил Кевину короткое сообщение: «Улетаю на неделю. Буду вне зоны доступа. С Новым годом, Кев». В аэропорт они приехали вовремя. Пространство вокруг сразу стало громче, ярче, нервнее — стекло, объявления, чемоданы, чужие разговоры. Популярность Ильи настигла их уже у стоек регистрации. Шейн стоял чуть в стороне, прислонившись к колонне, и наблюдал за тем, как к Илье подходят люди. Сначала это была пара подростков с горящими глазами, которые робко попросили автограф. Илья, накинув капюшон толстовки, старался не привлекать внимания, но его разворот плеч и характерная походка выдавали его с головой. Затем подошла молодая женщина. Она буквально сияла, протягивая Илье телефон. — Простите, вы ведь Илья Розанов? Можно с вами сфотографироваться? Мой сын — ваш фанат, он тоже занимается плаванием! Шейн видел, как Илья вежливо, но чуть отстраненно улыбнулся, приобнял женщину за плечи и замер на секунду, пока вспышка камеры фиксировала момент. Шейн смотрел на это со странным чувством. Этот человек, который только что хрипло обещал раздевать его на необитаемом острове, сейчас принадлежал всем этим людям. Он был иконой, символом, «золотым мальчиком» Америки. Илья поймал взгляд Шейна поверх голов фанатов. В его глазах промелькнуло извинение и легкая ирония, мол: «Потерпи еще немного, и я буду только твоим». Шейн лишь едва заметно кивнул, чувствуя, как внутри шевелится собственническое раздражение, которое он тут же подавил. Когда они наконец поднялись на борт самолета и заняли свои места в бизнес-классе, Илья шумно выдохнул, откидываясь на спинку кресла. — Ну что, готов? — негромко произнес он, не глядя на Шейна. Шейн накрыл его ладонь своей, переплетая пальцы. — Да. Илья повернул голову, и его взгляд мгновенно потяжелел. Он медленно перевел палец на кнопку выключения телефона Шейна, который тот всё еще держал в руке, и зажал её. Экран погас. Илья сделал то же самое со своим смартфоном. — Теперь — только ты и я, — прошептал Илья, поднося руку Шейна к своим губам и целуя костяшки пальцев. Двигатели загудели, самолет начал выруливать на взлетную полосу. Шейн смотрел в иллюминатор на огни Лас-Вегаса, которые постепенно удалялись, превращаясь в крошечные искры в пустыне. Он чувствовал крепкую хватку Ильи и понимал, что этот полет — возвращение к жизни, которую он едва не потерял. Илья сидел рядом расслабленно, будто сам полёт его совершенно не касался. Он лениво листал экран, проводя пальцем по списку фильмов — боевики, триллеры, всё подряд, без особого интереса, просто убивая время. Свет от дисплея отражался в его лице, делая черты чуть резче в полумраке салона. Он явно не мог определиться. Секунды тянулись, названия сменяли друг друга, но ни одно не задерживало внимания. В какой-то момент он устало выдохнул и, не прекращая листать, наконец поднял глаза на Шейна — с тем самым затуманенным, вымотанным взглядом, в котором читалось простое: помоги мне уже выбрать. Шейн, заметив это, мягко перехватил инициативу. Он протянул руку к экрану Ильи, быстро вбил в поиске знакомое название и нажал «play». На мониторе появились знакомые синеватые титры фильма «Сумерки». Илья замер, глядя на экран, а затем медленно перевел взгляд на Шейна, сдерживая ироничную улыбку. — Мы правда будем смотреть эту хрень для пятнадцатилеток? — хрипло спросил он, выгнув бровь. Шейн тут же скорчил смешное обиженное лицо, вскинув подбородок в шутливом протесте. Илья, не выдержав, тихо рассмеялся. Он протянул руку, снова переплетая свои пальцы с пальцами Шейна, и крепко сжал его ладонь. — Шейн, я и не знал, что у тебя такой дурацкий вкус, — добавил он, качая головой, но не делая ни малейшей попытки выключить фильм. Шейн мягко усмехнулся, глядя на их сцепленные руки. — На самом деле раньше я тоже считал его посредственным, — признался он, понизив голос. Он выдержал небольшую паузу, чувствуя, как внутри всё замирает от собственной откровенности. — Но мне он нравится. Он мне напоминает... нас с тобой в самом начале. От этих слов улыбка на лице Ильи расплылась еще сильнее. Он посмотрел на Шейна с какой-то особенной, сокрушительной любовью. В этом взгляде была только бесконечная глубина и нежность, от которой у Шейна перехватило дыхание. Илья сжал его ладонь. А Шейн в эту секунду отчетливо вспомнил тот вечер у себя дома пять лет назад. Конец первого семестра, изматывающие экзамены и та страшная ссора с Ильей перед его отъездом на каникулы. Тогда он сидел в своей огромной, пустой спальне, чувствуя себя самым одиноким человеком во вселенной. Он помнил, как включил телевизор для фона, чтобы заглушить звенящую тишину дома. Он вспомнил, как смотрел на экран через пелену слез, которые не мог остановить. Тогда история Эдварда и Беллы казалась ему не сказкой, а издевательством. Он плакал не над фильмом — он плакал над тем, что его собственная «запретная» любовь к Илье ощущалась как приговор. Он помнил то чувство безысходности: Илья был так близко и одновременно так недосягаемо далеко. И вот теперь, спустя годы. После всего этого. Илья сидел рядом. Настоящий. Живой. Илья сжал его руку еще сильнее, словно интуитивно пытаясь вытащить его из тех темных воспоминаний. — Хорошо, — тихо ответил он, и в его голосе прозвучало нечто большее, чем просто согласие на просмотр. — Тогда смотрим. Они надели наушники. В салоне постепенно начал гаснуть свет: пассажиры один за другим выдвигали и закрывали шторки на иллюминаторах. Вскоре бизнес-класс погрузился в уютный, интимный полумрак. Шейн чуть склонился в сторону Ильи и положил голову ему на плечо. Розанов тут же подстроился под него, наклонив голову набок и прижавшись щекой к макушке Шейна. На экране разворачивалась история, а Шейн чувствовал мерное дыхание Ильи. Он смотрел на синеватые кадры Форкса, но думал о том, какой длинный путь они прошли от тех слез в одиночестве до этого общего плеча. Пальцы Ильи методично и нежно поглаживали его ладонь, и каждый этот жест был для Шейна ответом на все его прошлые молитвы. Через час, когда на экране герои вели свои напряженные диалоги, Шейн почувствовал, что Илья окончательно расслабился. Его дыхание стало более глубоким и ровным. Шейн прикрыл глаза. В темноте самолета, летящего над океаном, он наконец-то позволил себе отпустить ту старую боль.

***

Прошло несколько дней на острове, которые слились в один бесконечный, пропитанный солнцем и солью сон. Частная вилла на моту стала их персональной крепостью, где единственным расписанием был прилив и отлив, а единственным законом — желания друг друга. С того самого момента, как они переступили порог, между ними установилось негласное, но нерушимое правило: никакой связи с внешним миром. Телефоны были выключены и заброшены в самый дальний ящик комода еще в первый вечер. Единственным гаджетом, который они себе позволили, был старый пленочный фотоаппарат, который Илья нашел в своих вещах. Они таскались с ним повсюду, превратив его в молчаливого свидетеля своего счастья. Это было странно и ново — за все время их знакомства у них не было ни одной совместной фотографии. Слишком много тайн, слишком много страха. А теперь они наверстывали упущенное с какой-то детской жадностью. На пленке оставались сотни кадров: Шейн, смеющийся на фоне бирюзовой лагуны; Илья, сосредоточенно готовящий ужин на открытой кухне; их тарелки с экзотическими фруктами. Но самыми ценными были те редкие селфи, где они замирали в объятиях друг друга, целуясь на фоне заката или просто прижавшись лбами, пока таймер отсчитывал секунды. Эти снимки были их личным архивом, доказательством того, что всё это происходит наяву. *** Вечер накрыл лагуну густыми чернильными сумерками. В спальне виллы панорамные окна были распахнуты настежь, впуская внутрь рокот океана и влажный бриз. В комнате не горел свет — только лунная дорожка на полу и отблески воды освещали их переплетенные тела. Илья навис над Шейном, упираясь руками в матрас. Его кожа, ставшая за эти дни еще темнее от солнца, казалась отлитой из бронзы. Шейн лежал под ним, полностью раскрытый и податливый, задыхаясь от той невыносимой нежности, которой был пропитан каждый их вдох. В какой-то момент, когда ритм стал глубже и требовательнее, Илья закинул ноги Шейна себе на плечи. Эта поза сделала их близость запредельно глубокой. Илья замер на секунду, глядя сверху вниз на разгромленного, прекрасного Шейна, чьи глаза в полумраке казались огромными и темными. Розанов начал вбиваться в него — медленно, мощно, до самого предела. Каждый толчок выбивал из Шейна рваный, влажный стон. Он чувствовал Илью каждой клеткой, ощущая, как тот заполняет его целиком, выжигая остатки прошлого одиночества. Шейн запрокинул голову, впиваясь пальцами в простыни, его тело выгибалось навстречу каждому движению пловца. — Илья... — прохрипел Шейн, его голос тонул в шуме прибоя. — Боже... можешь пожалуйста еще глубже… Илья не отвечал словами. Он перехватил лодыжки Шейна, прижимая его бедра еще плотнее к своей груди, и ускорился. Влажные хлопки тел и сбитое дыхание смешивались с рокотом океана за окном. Шейн чувствовал, как внутри него всё плавится, превращаясь в один пульсирующий узел экстаза. Он смотрел на Илью — на его напряженные плечи, на капли пота, блестящие на лбу, на его сфокусированный, почти безумный взгляд — и понимал, что готов умирать и воскресать в этих руках снова и снова. Когда оргазм накрыл их — одновременно, ослепительно и мощно — Шейн закричал, вонзая ногти в плечи Ильи. Мир вокруг перестал существовать, рассыпавшись на миллионы искр. Илья содрогнулся всем телом, изливаясь в него, и рухнул сверху, придавливая Шейна своим весом, пряча лицо в изгибе его шеи. Они лежали неподвижно долгое время, слушая, как успокаиваются их сердца. Воздух в комнате был густым и горячим. Илья медленно освободил ноги Шейна. Он перекатился на бок и притянул Шейна к себе со спины, накрывая его тело своим, как тяжелым и надежным одеялом. Тело Шейна всё еще мелко подрагивало от отголосков недавних оргазмов, а кожа горела там, где её касались губы Ильи. Воздух в спальне был пропитан интимностью и тем редким видом покоя, который возможен только на краю света. Илья лениво запустил руку под живот Шейна, медленно поглаживая его кожу, и в его голосе прорезалась та самая наглая, теплая хрипотца, смешанная с юмором. — За все эти дни... — он прижался губами к его плечу. — Я столько раз в тебя кончал, что мне кажется, ты должен был уже забеременеть. Шейн сначала замер от неожиданности, а потом из его груди вырвался искренний, заливистый смех. Илья подхватил его, и они оба в один голос рассмеялись, содрогаясь всем телом, пока кровать жалобно поскрипывала под ними. Этот смех смывал остатки напряжения, превращая их в двух обычных, счастливых парней. Когда веселье немного утихло, Шейн медленно развернулся в кольце рук Ильи. Теперь их лица находились в считанных миллиметрах друг от друга. В полумраке глаза Шейна казались бездонными, а взгляд — непривычно серьезным. — Ты бы хотел детей? — тихо произнес Шейн, едва касаясь своим носом носа Ильи. Илья замер. Он отвел взгляд в сторону панорамного окна, где за стеклом мерцали звезды южного неба, и легко пожал плечами. Пауза затянулась, становясь весомой. — Не знаю, — наконец ответил он, возвращая взгляд к Шейну. — Никогда об этом не думал. А ты? Шейн вздохнул, его пальцы начали лениво выводить узоры на груди пловца. — Я тоже не знаю. Илья кивнул, и его лицо на мгновение стало тенью того маленького мальчика, который рос без матери. — У меня никогда не было полноценной семьи, — негромко произнёс он, не отводя взгляда. — Отец постоянно пропадал на работе, приходил поздно ночью… тренировки, школа, снова тренировки. И так по кругу. Это и есть всё, что у меня осталось в памяти. Он на секунду замолчал, будто взвешивая слова, которые давно не произносил вслух. — Я даже не знаю, как это — когда ты приходишь домой и там тебя кто-то ждёт. Настоящая семья… для меня это всегда было чем-то чужим. Он вдруг хитро прищурился, и на его губах снова заиграла та самая ухмылка. — Но думаю, это было бы прикольно. Особенно если учесть, что у наших с тобой детей будут целых два отца. Представляешь, какой это будет кошмар для учителей? Шейн снова прыснул от смеха, представляя эту картину. — Два отца... Боже, они вырастут либо гениями, либо самыми избалованными детьми на планете. Когда волна смеха постепенно сошла на нет, оставив после себя лишь уютное, вибрирующее тепло в груди, Илья вдруг затих. Он медленно переплел свои пальцы с пальцами Шейна, глядя на их соединенные руки с какой-то новой, пугающей своей глубиной серьезностью. — Хочу дочку, — негромко произнес он, и этот голос, лишенный привычной иронии, заставил сердце Шейна пропустить удар. — От тебя. Шейн замер, чувствуя, как внутри всё затаилось. Он приподнял голову, вглядываясь в лицо Ильи, и переспросил почти шепотом, с нескрываемым умилением: — От меня? — Да, — Илья чуть повернул голову, встречаясь с ним взглядом. — Я читал про суррогатное материнство... Там вроде берут биоматериал одного партнера, а второго ребенка можно уже от меня, — он коротко засмеялся, но взгляд остался теплым и влажным. — Но первенец должен быть от тебя. Хочу, чтобы она была твоей маленькой азиатской копией. Илья медленно протянул руку и нежно провел подушечкой указательного пальца по уголку глаза Шейна, едва касаясь кожи, подчеркивая его разрез. В этом жесте было столько благоговения и принятия, что у Шейна на мгновение перехватило дыхание. Илья обожал каждую черту его лица, считая её совершенной. Его внешность всегда была его визитной карточкой: уникальное сочетание азиатских корней матери и американских черт отца создало облик, который казался слишком утонченным и красивым для этого мира. Золотистая, безупречно загорелая кожа, высокие скулы и этот особенный разрез глаз делали Шейна похожим на редкое произведение искусства. Для Ильи именно эта эстетика была высшим проявлением совершенства. Розанов обожал каждую черту его лица, считая её безупречной именно за ту уникальность, которую сам Шейн годами воспринимал как должное, не осознавая, насколько он ослепителен. Илья смотрел на него так, словно уже видел эти же черты в маленьком лице их будущей дочери, и от этой немой преданности в его глазах Шейна прошибло насквозь. В этот миг мир вокруг него словно перестал существовать. Осознание того, что Илья, который всегда казался таким прямолинейным и сосредоточенным на настоящем, собственноручно искал информацию и вникал в медицинские тонкости того, как им завести ребенка... это растрогало Шейна до боли в ребрах. Его поразило не само знание, а тот факт, что Илья потратил на это свое время, свои мысли, что он в тишине и одиночестве планировал их общее «навсегда». Это было самым интимным признанием в любви, которое Шейн когда-либо получал. В этом жесте было больше преданности, чем в любых клятвах. Илья не просто хотел быть с ним сейчас, он строил фундамент для их полноценной семьи, мечтая увидеть черты Шейна в их будущем ребенке. Шейн почувствовал, как к горлу подкатывает горячий ком, а глаза предательски щиплет. Он прижался лбом к плечу Ильи, пытаясь скрыть нахлынувшие слезы счастья. — Тогда... как мы её назовём? — выдохнул он, чувствуя, как его губы сами собой расплываются в улыбке. Илья немного задумался. Он смотрел в потолок, словно уже видел там образ этого маленького человека, который когда-нибудь перевернет их жизнь. Через некоторое время он негромко добавил: — Чарли. Шейн удивленно приподнял брови, пробуя имя на вкус: — Чарли? Через минуту он, хитро прищурившись, в шутку добавил: — Только не говори мне, что это одна из твоих бывших, которую ты по сей день не можешь забыть. Илья внезапно посерьезнел. Его лицо приняло непроницаемое выражение, а голос стал пугающе холодным: — Как у тебя только язык повернулся такое сказать? — Он выдержал паузу, а затем добавил: — Это имя моей первой любви. Шейн от неожиданности и возмущения грубо толкнул его в плечо, но, увидев, как в глазах Ильи вспыхнули смешинки, сам не выдержал и рассмеялся. Илья тоже открыто захохотал, довольный своей выходкой. — Никаких Чарли! — сквозь смех отрезал Шейн. Илья тут же прыгнул на него, обхватывая за живот и утыкаясь лицом в пресс. — Это шутка-а-а! — пробормотал он, шутливо бодая его головой. Шейн смеялся так громко, что едва мог дышать. — Ладно, — выдавил он, пытаясь оттолкнуть пловца. — Тогда чур сына назовем Люком. Илья мгновенно поднял голову, его взгляд стал острым. — Никогда не называй имя этого пидора при мне больше, — отрезал он, хотя в уголках губ всё еще дрожала улыбка. Шейн расплылся в довольной ухмылке и, не удержавшись, подколол: — Не забывай, мы тоже пидоры. Они оба снова взорвались смехом, заваливаясь на подушки. Илья прильнул к его губам, страстно целуя, и прошептал прямо в рот: — Ты самый красивый педик из всех, кого я знаю. Шейн снова посмеялся, чуть отстранившись: — И много ты таких знаешь? Илья улыбнулся, глядя на него с ленивым превосходством: — Я живу в Америке, а не в России, Шейн. С приходом популярности ты бы знал, как мои личные сообщения разрываются... Там сотни дикпиков и всяких твинков, которые просят меня вытворять с ними максимально развратные вещи. У Шейна округлились глаза. От возмущения и ревности он чуть не вскочил с кровати, нависая над Ильей: — Ах ты... Мы сейчас же займемся твоими соцсетями! Где твой телефон, Илья Розанов?! Илья, смеясь, легко толкал его обратно на матрас, удерживая за запястья. — Мне нравится, как ты меня ревнуешь, — прохрипел он, любуясь вспыхнувшим лицом Шейна. — Я тебя ненавижу! — бросил Шейн, хотя его пальцы уже переплелись с пальцами Ильи. Илья притянул его к себе вплотную и, нежно целуя в губы, прошептал: — Ты не можешь ненавидеть будущего отца своих детей, Холландер. Шейн закрыл глаза, полностью растворяясь в этом моменте. Он не мог поверить своему счастью. Он был беспамятно, до дрожи в коленях влюблен в этого человека. Он любил Илью больше всего на свете, больше самой жизни. И мысль о том, что они действительно могут создать семью, что это не просто пьяный бред или минутная слабость, а их общее будущее, казалась ему прекрасным сном. В эту секунду, слушая мерное дыхание Ильи и чувствуя его крепкую хватку на своей руке, Шейн остро осознал одну вещь. Если бы ему пришлось десять раз пройти через всю ту агонию, через которую он прошел за эти три года — через панические атаки, через кокаиновый туман, через ледяное одиночество и желание всё закончить — он бы сделал это снова. Без единого вопроса. Он бы прошел через любое пекло, лишь бы в конце его ждал этот тихий вечер на острове, это теплое тело рядом и это имя — Чарли, произнесенное голосом Ильи. Это стоило каждой секунды его боли. Каждого шрама на душе. Шейн сильнее сжал ладонь Ильи, притягивая её к своим губам, и запечатлел на костяшках долгий, благоговейный поцелуй. — Ты делаешь меня безумно счастливым, — прошептал он в его кожу. Илья притянул его к себе, накрывая их обоих одеялом, и в этой тишине тропической ночи они заснули, впервые за долгие годы не боясь того, что принесет им завтрашний день. Будущее больше не было врагом. Оно стало их общим домом.

***

Чуть с ума не сошла, пока описывала секс-сцены в этой главе. Всем, кто сейчас переживает овуляцию так же ярко, как и я, мой пламенный привет и искреннее сочувствие 🙈 Никогда ещё так сильно не хотелось оказаться на этом столе вместо Шейна)))