Влюбить в себя натурала

Утро на Бора-Бора, которое должно было стать нежным прощанием, превратилось в затяжную экзекуцию. Солнце светило так же ярко, как и вчера, океан шумел за окном, но внутри бунгало повисла та самая тяжёлая, звенящая тишина, которую невозможно разогнать. Они собирали сумки молча. Шейн двигался механически, методично складывая вещи, стараясь не смотреть по сторонам, не замечать, как красиво падает свет на лицо Ильи, как тот растерянно мнёт в руках футболку, которую не может найти, куда положить. Илья не понимал, что произошло. Несколько раз он подходил сзади, пытался обнять Шейна за талию, прижаться губами к его шее, но Холландер каждый раз неуловимо ускользал. Он то внезапно вспоминал про забытую в ванной щётку, то резко отходил к окну, делая вид, что рассматривает вид. Когда Илья всё же поймал его у двери и попытался поцеловать, Шейн лишь слегка повернул голову, подставляя щёку, и сухо произнёс: — Извини, голова раскалывается. Илья замер, глядя на него. В этом жесте — отвернутой щеке, в этой пустой фразе — было столько отчуждения, что у него внутри всё сжалось. Он хотел сказать что-то ещё, но Шейн уже вышел на террасу, оставляя его одного в комнате с наполовину собранными сумками. Весь полёт до Лос-Анджелеса, где у них была запланирована пересадка, Шейн провёл в режиме «радиомолчания». Он натянул маску для сна и наушники, притворяясь спящим каждый раз, когда чувствовал на себе обеспокоенный взгляд Ильи. Он кожей чувствовал тепло Ильи в соседнем кресле, и это тепло теперь жгло его, как раскалённое клеймо. Он не мог позволить себе расслабиться, не мог позволить себе снова утонуть в этом тепле, потому что знал: в Нью-Йорке его ждёт холод. И он должен был быть к нему готов. В аэропорту Лос-Анджелеса их пути должны были разойтись на время. У Ильи был запланирован вылет на очередные спонсорские съёмки в Майами, а Шейн должен был вернуться в Нью-Йорк, чтобы встретить шторм, который сам же и вызвал. Они стояли у терминала, и Илья смотрел на него так, как смотрят на человека, который уходит в туман и, возможно, больше не вернётся. — Шейн, — Илья перехватил его за локоть у гейта. — Что происходит? Ты сам не свой. Он говорил негромко, но в его голосе слышалась такая растерянность. Шейн посмотрел на него. Взгляд был пустым и прозрачным, как лёд. — Я просто устал, Илья. Правда. Мне нужно разобраться с кое-какими делами. Илья посмотрел на него повторно — долго, мучительно внимательно, словно пытался прорентгенить ту ледяную стену, которую Шейн воздвиг между ними за последние несколько часов. В его взгляде смешались настороженность и какая-то глухая, затаённая обида. Он чувствовал фальшь в каждом жесте Холландера, видел, как тот прячет глаза, но в условиях аэропортовой суеты у него не было возможности прижать его к стенке и выбить правду. — Хорошо, Шейн, — наконец глухо ответил Илья, медленно разжимая пальцы на его локте. — Напиши мне, как только приземлишься. Шейн лишь коротко, почти официально кивнул и резко развернулся. Каждый шаг в сторону своего терминала давался ему с трудом, словно он шёл по колено в густой смоле. Он чувствовал спиной взгляд Ильи — тяжёлый, непонимающий, провожающий его до самого поворота. Шейн не обернулся. В его голове всё перемешалось: остатки тропического тепла, вкус губ Ильи и эта новая, липкая реальность из заголовков таблоидов. Он чувствовал себя предателем не потому, что уходил, а потому, что не знал, как теперь смотреть Илье в глаза.

***

Нью-Йорк встретил его колючим снегом и серым, давящим небом. Пентхаус казался огромным, стерильным склепом, где каждый звук отдавался гулким эхом. Шейн вошёл внутрь, не включая свет. Он бросил сумку в прихожей и, не раздеваясь, прошёл в спальню. Он рухнул на кровать прямо в пальто, обхватив голову руками. Тишина квартиры давила на перепонки, заставляя слышать каждый удар собственного сердца. Он просидел так некоторое время, глядя в одну точку. В голове пульсировали новости за последние полсуток. Все те заголовки таблоидов, ядовитые комментарии фанаток и фотографии крутились в сознании бесконечным, выжигающим циклом. Эта информационная грязь перемешивалась с бесконечной чередой пропущенных вызовов отца. Шейн чувствовал себя парализованным. Он понимал, что нужно действовать, нужно звонить юристам, чтобы завершить процесс отделения акций, нужно как-то спасать свою финансовую независимость, пока Дэвид Холландер не нанёс окончательный удар. Но он просто не знал, с чего начать. В какой-то момент он всё же заставил себя встать. Отчаяние сменилось тупой, механической решимостью. Нужно было назначить встречу с юристами, пока счета не заблокировали окончательно. Если его «автономная структура» не будет закреплена юридически в ближайшие часы, вся его борьба за свободу окажется напрасной. Шейн подошёл к зеркалу, плеснул в лицо ледяной воды. Он надел свежую рубашку, но руки дрожали так сильно, что он трижды промахивался мимо петель. Он взял ключи от машины, папку с документами и уже направился к выходу, когда в дверь постучали. Это не был вежливый стук. Это были тяжёлые, властные удары, от которых содрогнулась массивная дубовая дверь. Шейн замер, чувствуя, как сердце пропустило удар. Он знал эту манеру. Так стучал только один человек, когда не собирался просить разрешения войти. Его время вышло. Шторм, от которого он бежал через океан, наконец-то выломал его дверь.

***

Шейн медленно подошёл к двери и нажал на ручку. На пороге стоял Дэвид Холландер. Его лицо было бледным от сдерживаемого гнева, а взгляд — ледяным и колючим. Шейн открыл рот, чтобы что-то сказать, но отец лишь молча поднял руку в чёрной кожаной перчатке, приказывая ему замолчать. Этот властный жест, знакомый с детства, мгновенно отсек все слова. Дэвид прошёл внутрь, не снимая тяжёлого кашемирового пальто. Его присутствие мгновенно вытеснило из гостиной остатки тепла. Шейн, стараясь не выдать дрожь, медленно отступил к столу. В руках он всё ещё сжимал папку с документами. Шейн осторожно положил их на край стола и накрыл сверху стопкой глянцевых журналов, стараясь делать это максимально буднично. Отец остановился посреди комнаты, спиной к Шейну. Прошло несколько секунд оглушительной тишины, прежде чем он произнёс, не оборачиваясь: — Ну и где тебя носило? Шейн промолчал. Он смотрел на безупречную линию плеч отца, чувствуя, как внутри него закипает странная, незнакомая решимость. Дэвид резко развернулся. Его шаги по паркету звучали как удары молота. Он подошёл вплотную, буквально вминая Шейна своим авторитетом в пространство между столом и окном. — Я спрашиваю, где ты был? И почему ты, чёрт возьми, не отвечал на мои звонки? Шейн медленно выдохнул, глядя отцу прямо в зрачки. В его взгляде больше не было привычного страха — только усталость и сухая ясность. — Разве ты не в курсе, где я был? — негромко произнёс он. — Твои ищейки наверняка успели тебе доложить. Лицо Дэвида исказилось от ярости. — И как тебе хватает наглости разговаривать в таком тоне со своим отцом? — прошипел он, подаваясь вперёд. — С отцом, который последнюю неделю только и делал, что вычищал твою репутацию! Лишь бы наша фамилия нигде не просочилась в эти сраные газетёнки. Я потратил миллионы, чтобы заблокировать оригиналы тех снимков. Я выкупал права у каждого идиота с телефоном! Ты хоть понимаешь, что ты натворил? — Я тебя об этом не просил, — перебил его Шейн. Голос прозвучал пугающе ровно. Дэвид замер. Его глаза расширились, а лицо покраснело от прилива крови. Он резко выбросил руку вперёд и мёртвой хваткой вцепился в воротник свежей рубашки Шейна, притягивая его к себе так сильно, что ткань жалобно затрещала. — Что ты сказал? — прорычал он прямо в лицо сыну. Шейн даже не моргнул. Он чувствовал горячее дыхание отца на своей коже, видел каждую пору на его искажённом гневом лице, но не отвёл взгляда. — Я сказал, что не просил тебя спасать мою репутацию, отец. Мне плевать на эти заголовки. Ты делал это не для меня. Ты делал это для себя. Чтобы бренд «Холландер» оставался непоколебимым. — Ты... неблагодарный щенок, — Дэвид тряхнул его так, что голова Шейна дёрнулась. — Ты думаешь, ты можешь вот так просто вывалять наше имя в грязи ради непонятно кого? Шейн почувствовал, как внутри него закипает горькая, обжигающая обида. Он чуть повысил голос: — Почему? Почему ты не задашь мне прямого вопроса? Почему ты не спросишь, как это произошло, почему мы были там вдвоём? Неужели тебе хотя бы на крохотную долю не интересна жизнь твоего собственного сына? Не его репутация, а он сам? Дэвид медленно разжал пальцы, выпуская воротник Шейна. Он поправил манжет своей перчатки и, усмехнувшись, почти ласково провёл ладонью по плечу сына, словно стряхивая невидимую пыль. — Ты опустился ниже некуда с этими слухами, Шейн. Мне плевать, была ли та грязь в статьях правдой или нет. Но первое, что я почувствовал, когда увидел те снимки... это осознание того, какой же слабак у меня получился. Дэвид начал медленно мерить гостиную шагами, его голос звучал сухо и методично. — Я всегда знал, что в тебе сидит эта гниль, — негромко произнёс он, и голос его стал пугающе спокойным. — Та самая чёртова наследственность твоей матери. Весь их творческий клан... художники, модельеры, эстеты, люди, живущие эмоциями, а не волей. Я надеялся, что моя кровь перебьёт эту податливость. Что я вытравил из тебя эту склонность подставлять шею под чужое ярмо. Он начал медленно обходить Шейна, чеканя каждое слово, как монету. — Я воспитывал хищника, мужчину, который должен брать этот мир за горло. А получил что? В нашем мире мужчина — это тот, кто владеет и крепко стоит на ногах. Ты пустил все годы моего воспитания псу под хвост, — голос Дэвида стал жёстче, в нём послышалась та самая металлическая нота, от которой у Шейна всегда холодело внутри. Он медленно подошёл ближе, останавливаясь в шаге от сына, и его тень накрыла Шейна, как предвестник бури. — Я вкладывал в тебя всё: своё время, свои амбиции. Я учил тебя быть мужчиной. Он усмехнулся — коротко, сухо, без тени веселья. — Ты даже не понимаешь, что ты потерял. Ты думаешь, что это просто скандал, который затихнет через пару недель. Нет, Шейн. Это клеймо. Клеймо на всю жизнь. Шейн замер, чувствуя, как каждое слово отца ввинчивается в мозг раскалённым сверлом. Оскорбление было настолько глубоким и точным, что на секунду ему стало трудно дышать. — Никогда... — голос Шейна сорвался, но он заставил себя продолжить, почти шёпотом. — Практически никогда в жизни я не перечил тебе. Я жил по твоему чёртову сценарию, я задыхался в твоих ожиданиях, я убивал себя, пытаясь заслужить твоё одобрение... Меньше всего на свете я хотел увидеть в твоих глазах разочарование. Я делал всё для этого... пока не осознал, что так и проживу всю жизнь в страхе, упуская возможность быть просто счастливым. Дэвид резко остановился и коротко, зло рассмеялся. — Счастливым? Послушайте его! Ты родился в раю. Ты получил всё: лучшие школы, частные джеты, счета, на которых цифр больше, чем ты сможешь сосчитать. О такой жизни мечтают миллиарды, а тебе, видите ли, было «тесно»? Боже мой, на какие же «страшные страдания» я обрёк своего сына! Не каждый в жизни сможет через такое пройти — иметь всё и сметь ныть о счастье. Отец подошёл вплотную, его взгляд стал ледяным. — Я вложил в тебя все ресурсы. Я даже не хотел заводить других детей, потому что хотел сделать из тебя совершенство. Я ждал отдачи. А получил слабака, который таскается по клубам с педиками и позволяет прессе выставлять себя в таком свете. Ты перестал быть моим сыном в ту секунду, когда позволил другому мужику взять над собой власть и опорочить твоё имя. Ты — пустое место. Ты не заслуживаешь быть Холландером. У Шейна перед глазами всё поплыло. Внутри него всё разваливалось на части, осыпаясь острыми осколками. Это был момент, когда отец официально вычеркнул его из списка живых людей, оставив только «бракованный товар». Боль была такой острой, что Шейну казалось, будто его заживо выпотрошили прямо в этой роскошной гостиной. — Разве я перестаю быть твоим сыном только потому, что я люблю по-другому? — выдохнул Шейн, и первая горячая слеза всё-таки скатилась по щеке, обжигая кожу. Дэвид лишь пренебрежительно махнул рукой, направляясь к выходу. — Возьми себя в руки, — бросил он, уже открывая дверь. — И не смей появляться на моих глазах, пока не вытравишь из себя эту бабу. Мне тошно смотреть на тебя. Дверь захлопнулась с тяжёлым, окончательным щелчком. Шейн остался один в тишине, которая теперь казалась могильной. Он ожидал этого разговора. Он годами прокручивал его в голове, знал, что родители никогда не примут его настоящего, но столкнуться с этим в реальности, услышать эти слова в лицо — оказалось совсем другим испытанием. Шейн медленно опустился на край дивана, чувствуя, как ватные ноги едва держат вес тела. Его била мелкая, противная дрожь. Несмотря на то что между ним и отцом никогда не было душевной близости, тепла или простых человеческих разговоров, осознание того, что мосты сожжены окончательно, ударило под дых. Ему было тошно. Тошно от того, с какой лёгкостью отец перечеркнул все его старания, все годы безупречной службы семейным интересам, просто потому что Шейн не вписался в его стандарты «мужика». Каждое оскорбление, брошенное Дэвидом на прощание, зудело под кожей как заноза. Он понимал, что для отца он всегда был лишь функцией, удобным продолжением фамилии, и как только функция дала сбой — его просто выбросили. Шейн прижал ладони к лицу, пытаясь унять пульсацию в висках. Он получил свою независимость, но вкус у неё был горький, с привкусом пепла и одиночества. Он сидел, уставившись в одну точку на ковре, и чувствовал, как по щекам скатываются слёзы. Он официально стал чужим в собственном роду.

***

Следующие несколько дней превратились для Шейна в изнурительный, сухой марафон, состоящий из бесконечных юридических проволочек, параграфов и литров остывшего чёрного кофе. Процесс отделения активов шёл в режиме строжайшей секретности. Шейн буквально вёл партизанскую войну: его личные юристы работали в закрытом кабинете на окраине города, подальше от Уолл-стрит, чтобы ищейки Дэвида не пронюхали о финальных стадиях перевода до того, как печати высохнут. Каждый подписанный документ был как заложенная мина под фундамент империи Холландеров. Шейн понимал, что втихаря крадёт собственную свободу, и адреналин от этого риска был единственным, что заставляло его просыпаться по утрам. Он методично вникал в детали «бракоразводного процесса» с собственной семьёй. Они занимались финализацией выделения активов, и Шейну приходилось по кругу проверять каждую запятую, чтобы Дэвид не смог оспорить транзакции через свои связи в банках. Параллельно с этим бумажным адом в его жизни незримо присутствовал Илья. Розанов звонил и писал постоянно, словно интуитивно чувствовал, что Шейн балансирует на грани нервного срыва. Шейн осторожно спрашивал, как обстоят его дела, намекая на слухи в прессе, которые не давали ему покоя, но Илья каждый раз отнекивался. «Всё под контролем, не забивай голову», — бросал он, хотя в его голосе Шейн слышал непривычную, свинцовую жёсткость. Один из таких звонков застал Шейна глубокой ночью. Он сидел на полу в гостиной, окружённый распечатками банковских выписок и юридических протоколов, когда экран телефона осветил комнату. Они немного поболтали, и Шейн уже хотел было завершить разговор, когда Илья внезапно понизил голос, и в нём прорезалась та самая пугающая проницательность: — Шейн, всё в порядке? — Всё хорошо, Илья, — быстро ответил Шейн, стараясь придать голосу уверенности, но вышло слишком сухо. — По твоему голосу так не скажешь, — отрезал Илья. — Что-то случилось? — Я просто устал, — выдохнул Шейн, прикрывая глаза. — Ты мне говоришь эту фразу уже в сотый раз, — в голосе Ильи послышалось раздражение, смешанное с тревогой. — Что-то не так. Ты разговаривал со своей семьёй? Шейн плотнее прижался затылком к дивану, чувствуя, как в висках начинает пульсировать кровь. Ему безумно хотелось вывалить на Илью всё: и визит отца, и те страшные слова, и то, как он сейчас дрожащими руками перекраивает свою судьбу, втихаря отделяя активы. Но он не мог. Не по телефону. Не сейчас, когда Илья сам находился в подвешенном состоянии из-за слухов. — Давай поговорим, когда ты приедешь, — тихо ответил Шейн, медленно массируя переносицу кончиками пальцев. В трубке повисла долгая, тяжёлая пауза. Шейн слышал мерное, глубокое дыхание Ильи, и в этой тишине было столько невысказанного напряжения, что воздух в комнате, казалось, начал вибрировать. Илья явно боролся с желанием надавить сильнее, но в итоге сдался. — Хорошо, — наконец выдохнул он. — Я скоро приеду. И Шейн... я люблю тебя. Шейн невольно улыбнулся — впервые за эти чёртовы дни. Улыбка вышла мягкой, почти беспомощной, и если бы Илья мог её видеть, он бы понял, что Шейн держится только на этой вере в них. — Я тоже тебя сильно люблю, — прошептал Шейн в динамик, чувствуя, как комок в горле мешает говорить. — Как твоя тату? Зажила? — внезапно сменил тон Илья, и в его голосе прорезалась та самая знакомая, тёплая хрипотца с лёгким подколом, которая всегда действовала на Шейна как лучшее успокоительное. Шейн опустил взгляд на своё левое запястье. Он осторожно коснулся пальцами кожи, где под тонким слоем защитного крема чернели четыре изящных русских буквы — его личный оберег. — Да, — ответил он, чувствуя, как сердце выравнивает ритм. — Почти не саднит. — Отлично, — Илья прервал его, и Шейн почти кожей почувствовал его хитрую, победную ухмылку на другом конце провода. — У меня есть для тебя сюрприз. Шейн удивлённо вскинул брови, на мгновение отвлекаясь от кипы юридических бумаг на столе. — Сюрприз? Какой ещё сюрприз, Илья? — Узнаешь, когда приеду. Потерпи ещё немного. Илья сбросил вызов, оставив Шейна в тишине наедине с мигающим курсором ноутбука и внезапно вспыхнувшим предвкушением чего-то светлого, что не имело никакого отношения к акциям, офшорам и холодной ярости Дэвида Холландера. Шейн посмотрел на своё запястье и впервые за неделю почувствовал, что может дышать.

***

После того странного, сумбурного затишья, в которое он провалился в Лас-Вегасе, и последовавшего за этим полного игнора звонков, внутри росло давящее чувство вины. Он оставил Кевина в неведении, а это порой ранило не хуже открытого конфликта. Шейн ехал к Кевину с единственным желанием — объясниться, сбросить с плеч этот груз молчания и просто по-человечески поговорить со своим лучшим другом, человеком, который знал его лучше, чем он сам. Когда Шейн нажал на звонок пентхауса, эхо механического звука, казалось, ещё не успело затихнуть в коридоре, а дверь уже распахнулась. На пороге, словно высеченное из гранита изваяние, замер Кевин. Он стоял, плотно скрестив руки на груди, и в его позе читалось не то глухое раздражение, не то затаённое ожидание. Никаких дежурных улыбок, никакого дружеского похлопывания по плечу. Воздух между ними задрожал от тяжёлой, почти осязаемой тишины. Они просто смотрели друг другу в глаза — два человека, знающих друг друга слишком долго, чтобы лгать. — Не впустишь меня? — наконец негромко произнёс Шейн, и его голос прозвучал почти смиренно в этом пустом пространстве. Кевин не ответил сразу. Он лишь медленно, с какой-то подчёркнутой неохотой отступил вглубь прихожей, давая другу пройти, и бросил через плечо короткое, резкое: — Явился всё-таки… Шейн переступил порог и замер, поражённый тем, как сильно изменился этот дом. Раньше пентхаус Миллера напоминал дорогую, но бездушную обложку архитектурного журнала: холодный мрамор, безупречно ровные линии и стерильная чистота холостяцкого минимализма. Теперь же квартира дышала. Она превратилась в роскошное логово семьянина, где суровый мужской стиль Кевина встретился с мягкой, обволакивающей эстетикой Лизы. На смену холодному металлу пришли тактильные ткани, глубокие кресла, в которых хотелось утонуть, и тонкие ароматы дорогого парфюма и свежих цветов. В каждом углу чувствовалась рука женщины, которая умела превращать бетон в уют, не теряя при этом лоска «лакшери». Лиза за последнее время стала кем-то большим, чем просто успешной владелицей сети студий. Она превратилась в медийную фигуру, в живое вдохновение. Шейн часто ловил себя на том, что в редкие минуты тишины, когда мир вокруг затихал, он открывал её блог. Он листал бесконечную ленту, где Лиза с поразительным изяществом совмещала управление своим делом, подготовку к материнству и ту красивую, наполненную светом жизнь, которую ей обеспечивал безумно влюблённый муж. Глядя на экран телефона, Шейн часто ловил себя на глупой, искренней улыбке. Эти двое были его якорями. Единственными людьми в огромном, холодном мире, которые любили его по-настоящему — со всеми его шрамами, ошибками и странностями. Они принимали его любым, и это знание было его единственной опорой. Стоя посреди этой преобразившейся гостиной, Шейн почувствовал, как внутри него разливается горько-сладкая тоска. Глядя на счастье друзей, он кожей ощущал собственное одиночество и ту жажду, которую раньше боялся признать даже самому себе. Он тоже мечтал о таком месте. О доме, где каждый предмет будет напоминать о любимом человеке. О тихих вечерах, о крепко сплетённых руках, о настоящей, нерушимой семье. Ему до боли, до дрожи в пальцах хотелось не просто быть свидетелем чужого триумфа, а самому найти ту гавань, где он сможет любить и — самое главное — наконец-то быть любимым. — Ну хватит, Кев. Хотя бы ты не делай мне мозги, пожалуйста, — произнёс Шейн с лёгкой ноткой усталого юмора, проходя вглубь гостиной. Они прошли к бару. Кевин привычным движением достал стаканы и плеснул в них виски. Шейн огляделся — в квартире было непривычно тихо. — Где Лиза? — спросил он, принимая напиток. — На приёме у врача, — буркнул Кевин, присаживаясь на высокий барный стул и жестом предлагая другу устраиваться поудобнее. — Как ребёнок? Всё хорошо? — в голосе Шейна проскользнула искренняя тревога. — С ребёнком всё нормально, — Кевин выдержал паузу, привычно напуская на себя вид ворчливого отца, но затем его взгляд смягчился. Они замолчали, долго и пристально вглядываясь друг в друга, словно пытаясь найти в знакомых чертах ответы на невысказанные вопросы. Тишину разорвал внезапный смех Кевина — нервный, хриплый. Шейн подхватил его, и на мгновение показалось, что всё как прежде. — Чувак, ты сумасшедший! — сквозь смех выдохнул Кевин, качая головой. — Нет, серьёзно, это же просто пиздец... На глазах у всех! Ты хоть понимаешь, что устроил? Улыбка Шейна медленно угасла, оставив после себя лишь бледную тень. — Я знаю, — тихо произнёс он. — Ты был пьян? Или под чем-то? — Кевин подался вперёд, вглядываясь в лицо друга. — Нет, — слишком быстро ответил Шейн, а затем, помедлив, добавил: — Я просто так сильно и долго этого хотел... Кевин замер, ошарашенно глядя на него. — То есть... ты не сожалеешь? Шейн лишь неопределённо пожал плечами, глядя куда-то в пустоту перед собой. — Это должно было когда-то случиться. Кевин достал из шкафа другую бутылку — что-то тёмное, тяжёлое — и плеснул в стаканы. Шейн провёл пальцем по ободку своего бокала, наблюдая за игрой света в стекле. — Не рановато для такого крепкого? — Отвали, — огрызнулся Кевин, — я всё ещё в шоке. Шейн невесело усмехнулся. — Я читал, что про вас пишут в сети, — продолжил Кевин, делая глоток. — Говорят, вы куда-то улетели, или это всё слухи? После того дня на пляже Шейн намеренно избегал новостей. Он не искал своё имя и имя Розанова в заголовках, не открывал соцсети. Когда он оставался один, без Ильи, его тревожность разрасталась до размеров удушья, и любая сплетня могла стать последней каплей. Он медленно провёл ладонью по щеке, чувствуя кожей нервную дрожь. — Не читай про нас. И мне не говори. — Почему? — нахмурился Кевин. Шейн сделал глоток, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, и признался в том, что грызло его изнутри: — Я боюсь, что испортил ему жизнь. Лицо Кевина мгновенно изменилось. Он поставил стакан на стол. — Он тебе что-то говорил? Шейн покачал головой. — Я пытался разузнать, спрашивал, отразилось ли это на его карьере... Он твердит, что всё в порядке. — Я слышал, что Calvin Klein прервали с ним сотрудничество, — Кевин прервал его, и в его голосе зазвучали серьёзные, почти жёсткие нотки. Шейн вскинул голову. Лицо его вмиг осунулось, став мертвенно-бледным. Уловив его реакцию, Кевин тут же попытался смягчить удар: — Ну, то есть, это могут быть просто слухи! Ничего же не доказано, очередной вброс, наверное... Но Шейн уже не слушал. Он «заглючил», уходя в тёмный лабиринт собственных мыслей. Самое страшное, чего он ожидал, начало сбываться: карьера Ильи, которую тот строил годами, начала осыпаться, как карточный домик. А Илья... Илья вёл себя слишком достойно. Он молчал, не желая вешать на Шейна груз вины, и это благородство убивало Шейна сильнее, чем любые упрёки. — Ты разговаривал со своим стариком? — голос Кевина выдернул его из оцепенения. Шейн снова приложился к стакану. Перед глазами всплыло лицо отца — багровое от ярости, искажённое презрением. Тот разговор до сих пор отдавался звоном в ушах. — Да. Он был просто в ярости. — Ещё бы, — усмехнулся Кевин, качая головой. — Ты либо чёртов смельчак, раз решил поставить всё на кон, либо окончательно сдурел. Шейну стало не по себе. Слова друга ударили под дых, вскрывая старую рану. Он опустил взгляд в пол и едва слышно прошептал: — Я просто влюблён. Всего лишь влюблён... Кевин тут же осекся. Поняв, что его шутка была неуместной и болезненной, он крепко сжал плечо Шейна. — Чувак, я пошутил. Прости. Нет ничего плохого в том, что ты любишь кого-то. Просто такие, как мы, редко могут позволить себе подобные чувства, не принося жертв. Но раз ты пошёл на это — значит, ты был уверен. — Я ни в чём не уверен, — перебил его Шейн, и в его глазах блеснуло отчаяние. — Кроме одного: я люблю его. Я хочу быть с ним. Я не вернусь в ту жизнь, в то состояние, которое было, когда он ушёл. Тогда я не жил, Кевин, я выживал. Моя жизнь потеряет всякий смысл, если он снова её покинет. Кевин посмотрел на него с глубоким, тяжёлым пониманием. Он видел перед собой человека, который сжёг мосты и теперь стоял на берегу, глядя на пепелище. — Ладно, — тихо произнёс он. — А что насчёт твоего плана по отделению от его бизнеса? — Я работаю над этим, — спокойно ответил Шейн, вертя в руках стакан. Кевин скептически хмыкнул, подаваясь вперёд: — А если он подаст на тебя в суд? С его-то связями и армией адвокатов ему будет легко выиграть это дело и признать сделки недействительными. — Я как раз этим и занимаюсь последние дни — делаю всё так, чтобы комар носа не подточил на законодательном уровне, — Шейн перешёл на деловой тон. — Эти десять процентов были оформлены как дарственный акт, а не как часть наследственного опциона. Юридически это мои личные активы. Мы с юристами переводим их через цепочку независимых депозитариев. Даже если он пойдёт в суд, ему придётся оспаривать собственные подписи пятилетней давности. Это почти невозможно. Кевин послушал его, медленно покачал головой и пожал плечами: — Чувак, я с тебя охереваю. Твоя жизнь — это какой-то сериал на Netflix. — И не говори, — смеясь, ответил Шейн.

***

Они провели ещё час, сидя на полу перед огромным экраном с джойстиками в руках, как когда-то в Колумбии. В комнате слышались лишь азартные выкрики, клацанье кнопок и редкий смех. Это была необходимая передышка — тёплая капсула времени, где не было ни скандалов, ни рушащихся контрактов, ни давления фамилии. Когда Шейн уже стоял в дверях, набрасывая куртку, Кевин тяжело хлопнул его по плечу, возвращая в реальность. — У меня послезавтра день рождения, не забыл, склеротик? Мы будем отмечать в Хэмптонсе. Пригласим пару близких друзей и все такое. — Рад за вас, — улыбнулся Шейн, потянувшись к ручке двери. — Что за хрень, чувак? — Кевин преградил ему путь. — Это вообще-то было приглашение. Для тебя. — Завтра прилетает Илья, — мягко ответил Шейн, и само имя подействовало на него как успокоительное. — И что? До Ильи был я! Я важнее! — Кевин в шутливом порыве навалился на него всем весом, едва не сбив с ног. Шейн со смехом оттолкнул его: — Отвали! Я пришлю тебе подарок через курьерскую доставку. — Ах ты псина! — Кевин картинно возмутился, поправляя футболку. — Ты в курсе, что ты наглухо под каблуком? Шейн рассмеялся — открыто и искренне. — Может, это он у меня под каблуком, — отшутился он, но в глубине души признал: он готов был отдать Илье любую власть над собой. — Всё возможно, — Кевин вдруг стал чуть серьёзнее. — Я никогда не забуду, как он допрашивал меня перед открытием моего клуба. Будешь ли ты там? Точно ли ты придёшь? Даже когда я в сотый раз ответил «да», он требовал доказательства. Думал, я лгу ему, чтобы просто использовать его медийность в своих целях. Шейн замер. Сердце пропустило удар, а по телу разлилось тягучее, тёплое чувство. — Он правда так говорил? — радостно, почти по-детски переспросил он. — Ну конечно! Мне пришлось скинуть ему скриншот нашей переписки, где ты спрашивал, какую одежду тебе брать с собой. Ты просто придурок, — Кевин толкнул его в бок. — Зачем ты это сделал? — Шейн в шутку пихнул его в ответ. — Действительно, зачем? Если бы я этого не сделал, ты бы сейчас, наверное, был бы где-то у себя в офисе и страдал бы. — Кевин посмотрел ему прямо в глаза. Шейн замолчал, переваривая услышанное. Мысли вихрем пронеслись в голове. Он взялся за холодную ручку двери, но, помедлив секунду, обернулся. — Я благодарен тебе, — тихо произнёс он, и в этом простом признании было всё: и извинение за неделю молчания, и признание заслуг друга. — Он бы всё равно на тебя вышел, — Кевин лениво прислонился к косяку, скрестив ноги. — Рано или поздно. Это было неизбежно. Шейн вдруг почувствовал, как к щекам приливает жар. Улыбаясь и краснея, словно мальчишка, поймавший на себе взгляд первой любви, он не удержался и спросил: — Почему ты так считаешь? Он и сам знал ответ, но ему до дрожи в коленях хотелось слышать это снова и снова. Любое упоминание о том, что Илья проявлял к нему внимание, любые знаки симпатии, которые Розанов давал в его отсутствие, были для Шейна ценнее всех акций мира. — Я не слепой, Шейн, — Кевин усмехнулся, глядя на друга с отеческой теплотой. — Я видел, как он на тебя смотрит. Он влюблён. И, поверь мне, не меньше, чем ты сам. Шейна буквально затопило краской. Слышать такое от Кевина — своего лучшего друга, который ещё недавно был закоренелым гомофобом и скептиком — было высшим наслаждением. Эмоции захлестнули его, и, не в силах сдержаться, он рванул к Кевину, крепко сжимая его в объятиях. — Это всё, что я хотел услышать, — прошептал он в плечо друга. Кевин неловко посмеялся, но обнял его в ответ, похлопав по спине. — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Это важнее всего остального дерьма. Шейн отстранился, и его лицо вдруг стало предельно серьёзным. — Спасибо тебе за всё. Тебе и Лизе. Я люблю вас, правда. — Ну всё, отвали! — Кевин шутливо оттолкнул его, смеясь. — А то сейчас от счастья ещё засосешь меня. Я не хочу, чтобы моя жена со мной развелась. Они оба рассмеялись, разбивая остатки напряжения. — Могу я пригласить его на день рождения? — с надеждой спросил Шейн. Кевин на мгновение замолчал, и его лицо озарила та самая редкая, открытая улыбка, которую он берёг только для своих. — Да ты же скорее сам не придёшь, чем позволишь мне отказать. Жду вас послезавтра, к семи вечера. И проваливай уже к своему Илье! — проворчал он, но в голосе слышалась неприкрытая гордость за друга. — И только попробуй подарить мне какую-нибудь херню.

***

На следующее утро Шейн проснулся с ощущением, что внутри него до предела натянута струна. Это было лучшее утро за последние дни — утро, которое отделяло его от Ильи всего несколькими часами. Тоска по нему стала почти физической, тягучей болью внизу живота. Шейн не выдержал. Прямо в душе, под горячими струями воды, он закрыл глаза, и воображение тут же подкинуло яркое, как вспышка, воспоминание с того самого пляжа. Он почти наяву почувствовал вкус губ Ильи, его жадные руки и то, как он умел подчинять себе одним взглядом. Шейн начал ласкать себя, срывисто дыша и представляя, что совсем скоро всё это станет реальностью. Когда он наконец закончил, привалившись лбом к влажному кафелю, внутри стало чуть спокойнее, но жажда встречи только обострилась. Шейн быстро натянул штаны и уже потянулся за объёмным худи, но замер. Взгляд словно по инерции метнулся к прикроватной тумбочке. Он помедлил секунду, а затем медленно выдвинул ящик. Там, в самом углу, лежал он — крестик на тонкой цепочке. Шейн обещал себе выкинуть его ещё несколько лет назад. Обещал избавиться от него, как от ядовитого осколка, застрявшего в сердце, но так и не осмелился. Каждый раз, когда он открывал этот ящик, он просто смотрел на него и закрывал обратно, не в силах оборвать эту последнюю, мучительную связь. Он достал его, чувствуя, как холодный металл ложится на ладонь. Шейн медленно провёл подушечкой пальца по граням, и в голове ослепительной вспышкой проскочила та ночь в общежитии. Последние дни перед его отъездом в Колорадо. Он почти наяву почувствовал запах той комнаты, услышал тяжёлое дыхание Ильи и ощутил тот раздирающий страх, что скоро они расстанутся. Тогда этот крестик казался ему спасательным кругом, а потом — тяжёлым камнем, тянущим на дно. Шейн долго смотрел на него, вспоминая, как ненавидел эту вещь в моменты срывов и как сжимал её в кулаке, когда было совсем невыносимо. Он горько усмехнулся. Столько лет он хранил этот символ боли, а теперь, когда Илья был всего в паре часов пути, крестик вдруг потерял свою пугающую силу. Он больше не был артефактом утраты. Он стал частью его брони. Частью той долгой и мучительной дороги, которую он прошёл, чтобы стать тем, кто он есть сейчас. Шейн медленно расстегнул замочек и надел цепочку на шею. Прохладный металл привычно лёг на грудь, прямо над сердцем. Он надел его как символ победы. Как знак того, что он больше не прячется от своей любви и не стыдится её. Теперь, когда Илья возвращался, этот крестик снова обрёл свой истинный смысл — он был напоминанием о том, что настоящие чувства способны пережить даже самую долгую зиму. Шейн рывком надел худи, скрывая украшение под тканью, натянул пуховик и вылетел из квартиры. Уже на парковке, выруливая со своего места, он поймал собственное отражение в зеркале: на лице играла чёртова, абсолютно дурацкая и счастливая улыбка, которую невозможно было скрыть. Он чувствовал приятную тяжесть металла на груди, и это придавало ему сил. Он был влюблён. Безумно, до беспамятства, до дрожи в пальцах. И он знал: когда Илья увидит этот крестик на его шее, ему не нужно будет ничего объяснять.

***

Январский Нью-Йорк встретил его серыми утренними пробками, но даже бесконечные стоп-сигналы впереди не могли испортить предвкушения. Шейн барабанил пальцами по рулю в такт музыке, чувствуя себя самым везучим человеком в этом заснеженном мегаполисе. Когда на табло в аэропорту Кеннеди наконец загорелось заветное «Landed», сердце Шейна пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Он стоял у зоны прилёта, кутаясь в воротник пуховика и нервно переминаясь с ноги на ногу. Толпа людей текла мимо серым потоком, пока в этом мареве не появился он. Илья шёл сквозь толпу с той самой ленивой, хищной грацией, которая заставляла людей невольно расступаться, освобождая ему путь. В чёрной куртке, с рюкзаком на плече, он выглядел пугающе уверенным и недосягаемым для всех, кроме одного человека. Розанов заметил его мгновенно. Его лицо, до этого жёсткое и непроницаемое, в секунду преобразилось — в глазах вспыхнул тот самый свет, который Илья хранил только для Шейна. Илья сократил расстояние в несколько широких шагов и притянул Шейна к себе, наплевав на шум аэропорта, на случайных прохожих. — Привет, — прохрипел он прямо в макушку Шейна, а затем добавил на русском, обжигая слух низким, бархатным голосом: — Мой мальчик… Он вжал Шейна в свою грудь так сильно, будто хотел срастись с ним костями. От Ильи пахло самолётным воздухом, крепким кофе и тем самым родным, мускусным теплом, которое Шейн узнал бы из тысячи. — Привет, — выдохнул Шейн, зажмуриваясь и утыкаясь носом в его куртку. — Я так сильно по тебе скучал… — Я сильнее, — негромко отозвался Илья, и Шейн почувствовал, как его сильные руки собственнически сжимаются на его спине, даря то самое чувство абсолютной безопасности, которого ему так не хватало всё это время.

***

Уже в машине, когда они вырулили на заснеженное шоссе, Шейн не выдержал. Он посмотрел на Илью — тот сидел в своей массивной куртке-авиаторе, усталый, с лёгкой щетиной, но невероятно, до боли в груди красивый. Шейна наполнило такой острой, невыносимой любовью, что в лёгких стало тесно. Он потянулся к нему и поцеловал — долго, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё то удушающее облегчение. — Прости меня, — тихо произнёс Шейн, вернув руки на руль. — За что? — Илья внимательно посмотрел на него. — Я вёл себя… — Шейн замялся, подбирая слова, — … как последний трус. Тогда в последний день... я просто... Илья прервал его, а затем его рука тяжело и уверенно легла на бедро Шейна, сжимая его. — Всё в порядке. Шейн смотрел на дорогу, и в голове роились сотни мыслей. Он мучительно соображал, как бы деликатно спросить обо всём, что происходит в прессе, как коснуться этой темы, не причинив боли. Но Илья снова прервал тишину, словно почувствовав его внутреннюю борьбу: — Я всё это увидел ещё тем утром, когда бронировал нам билеты. И подозревал, почему ты себя так ведёшь. Я боялся, что тебя гложет страх за твою собственную репутацию. Ведь это я поцеловал тебя, а не наоборот. Шейн долгое время молчал, пристально обводя взглядом заснеженную дорогу. Внутри него всё сжалось от этих слов. Через несколько миль он медленно свернул на обочину и остановил машину. Он повернулся к Илье, и в его глазах читалась не ярость, а какое-то горькое, болезненное исступление. — Мне плевать на себя, Илья, — голос его дрогнул, в нём слышалась почти мольба. — Я боялся только одного: что, если из-за меня что-то пойдёт не так с твоей карьерой, ты возненавидишь меня. Шейн отвёл взгляд, чувствуя, как признание давит на грудь. — Я слышал про контракт с «Кэлвин Кляйн» и догадываюсь, что он, скорее всего, не один. Я понимаю, что это твой заработок, твоё имя. Для тебя репутация важна, ты строил её годами... Я чувствую, что не имел права так распоряжаться твоим будущим. — Мне очень жаль, — выдохнул Шейн, и его плечи бессильно опустились. Илья снова прикоснулся к его бедру и крепко сжал его, заставляя Шейна посмотреть на себя. — За что ты извиняешься? Я взял этот штурвал в свои руки, когда поцеловал тебя на глазах у всех. Это был мой выбор, Шейн. Мой. — Но я... — Шейн замялся, голос стал совсем тихим. — Я боюсь за твою карьеру. Я просто знаю, как много значит для тебя спорт, и я не смог бы себе простить, если бы... — Послушай меня, — Илья заговорил твёрдо, и в его голосе зазвучала та самая уверенность, которая всегда поражала Шейна. — Я являюсь гражданином либеральной страны! Том Дэйли, Грег Луганис, Иэн Торп... Эти имена навряд ли тебе о чём-то говорят, ты никогда не жил спортом так, как я. Но это легенды. Дэйли — прыгун в воду, Луганис — четырёхкратный олимпийский чемпион, Торп — величайший пловец своего времени. И все они — открытые геи. При этом они — чемпионы и гордость своих наций! Илья подался ближе, его взгляд стал жёстким, пронзительным: — Да, их полоскали в прессе, да, какие-то бренды в панике разрывали с ними контракты, но их медали от этого не потускнели! Они остались великими, Шейн. Имена этих людей вписаны в историю золотом, и никакая ориентация этого не изменит. Шейн слушал его, и внутри него что-то начало медленно отпускать. Это было похоже на то, как после долгой, изнурительной зимы лёд на реке даёт первую трещину. Всю жизнь в мире Холландеров его учили, что репутация — это хрупкое стекло, которое нельзя задевать. А Илья сейчас говорил о вещах, которые были крепче любого стекла. Шейн вдруг осознал, что его страх был всего лишь тенью отцовских нравоучений, а реальность Ильи — это свобода, о которой он сам боялся даже мечтать. — Если ты думаешь, что я боюсь повторить их путь, то ты нихрена меня не знаешь! — Илья подался ближе, и его глаза горели решимостью. — Ты правда веришь, что я до смерти боюсь отказа «Кельвин Кляйн» только потому, что я якобы «уже не продаюсь», так как стал менее привлекателен для женской аудитории? Мне насрать на их продажи и на весь этот ажиотаж вокруг моей медийки! Для меня потеря пары рекламных контрактов — это пыль по сравнению с тем, что я чувствую к тебе! Шейн слушал его, и каждое слово Ильи ложилось на его плечи не грузом, а освобождающей правдой. В его мире, где репутация была единственной валютой, такая жертвенность казалась чем-то запредельным. Но в исполнении Ильи она была единственной реальностью, которая имела значение. «Он готов сжечь свой Олимп ради меня», — пронеслось в его голове, и от этой мысли перехватило дыхание. Та самая бетонная стена из страха перед отцом, перед обществом, перед потерей статуса, которую он возводил кирпичик за кирпичиком, просто рассыпалась в пыль под этим напором. Он вдруг почувствовал себя защищённым — не деньгами или связями, а этой невероятной, сокрушительной преданностью. — Я просто... я хотел защитить тебя, — прошептал Шейн, чувствуя, как его собственная броня из страха окончательно рассыпается в прах. — Я знаю, — произнёс Илья, и его взгляд стал бесконечно мягким. Он протянул руку, касаясь щеки Шейна. — Именно поэтому я люблю тебя и выбираю тебя. В этом простом «выбираю тебя» было всё: и ответ на его страхи, и обещание будущего. Шейн закрыл глаза, прижимаясь к ладони Ильи, и впервые за долгое время почувствовал, что шторм снаружи больше не имеет над ним власти. Он был не один. Его выбрали — открыто, честно и навсегда.

***

В апартаментах Шейна царила благоговейная тишина, нарушаемая лишь едва слышным шорохом снежинок, бьющихся о панорамное стекло. Илья медленно прошёл вглубь гостиной, оглядываясь по сторонам с любопытством первооткрывателя. — Черт, Шейн, — протянул он, медленно обводя взглядом пространство, останавливаясь на идеально ровных линиях мебели, на стерильной чистоте и отсутствии каких-либо следов жизни. — Это точно квартира, а не каталог IKEA? Ты живёшь в музее, здесь даже дышать страшно. Я боюсь прикоснуться к чему-нибудь, чтобы не нарушить композицию. — Я живу один, — беззлобно отозвался Шейн, подходя к нему и помогая снять тяжёлую куртку. Его пальцы на мгновение задержались на плечах Ильи. — И бываю дома только после работы. Чего ты ожидал? У меня нет привычки украшать стены постерами или разбрасывать носки по углам. Это не общежитие, Илья. Освободившись от верхней одежды, Илья принялся изучать пространство. Он обходил гостиную, любознательно касаясь вещей: проводил пальцами по корешкам дорогих журналов на кофейном столике, задерживал взгляд на абстрактных полотнах. Наконец он остановился перед изящной декоративной скульптурой из тёмного обсидиана и, проведя по её гладкой поверхности кончиками пальцев, выдал: — Боже, Шейн... такие вещи не обязательно выставлять на всеобщее обозрение, даже если живешь один. — Это ещё почему? — недоуменно спросил Шейн, вешая куртки в шкаф. — Зачем ты выставил дилдо прямо в центре гостиной? — Илья обернулся с совершенно серьёзным лицом, хотя в глазах плясали черти. Шейн буквально зашёлся в хохоте, едва не выронив вешалку. — Иди на хрен, Розанов! Это вообще-то работа известного китайского скульптора Ван Шу. Она символизирует «несокрушимость духа в потоке времени». Мне её на аукционе в Гонконге подарили... — Ну да, ну да, — скучающим тоном перебил его Илья, явно не впечатлённый историей высокого искусства, и подошёл к окну. Шейн подошёл сзади. Он обнял Илью, крепко смыкая руки на его талии и утыкаясь носом в изгиб шеи. Он всем телом прижался к его спине, чувствуя родное тепло, и слегка потёрся пахом о его ягодицы, вдыхая аромат Ильи — смесь дорожной усталости, кофе и того самого мужского запаха, по которому он сходил с ума. Некоторое время они молчали, глядя с высоты пентхауса на заснеженный Манхэттен, который казался отсюда игрушечным. Тишину нарушил Шейн: его рука медленно скользнула вниз по торсу Ильи и уверенно, крепко сжала его пах сквозь плотную ткань джинсов. Он начал медленно массировать, чувствуя, как Илья под его ладонью начинает напрягаться. — Я приму быстренько душ, ладно? — голос Ильи стал чуть более хриплым. — И сразу вернусь к тебе. Шейн огорчённо вздохнул, нехотя ослабляя хватку. — За десять часов полёта я порядком вспотел, — Илья обернулся, ловя его взгляд. — Это заводит, — честно признался Шейн, глядя на него потемневшими глазами. Илья негромко рассмеялся, оценив обезоруживающую прямоту Шейна. — Я и не сомневался, — он мягко коснулся ладонью щеки Шейна, заставляя того на мгновение затаить дыхание. — Но всё же... мне лучше сполоснуться. Иди в кровать, я скоро буду. Он многообещающе подмигнул и, оставив Шейна в томительном предвкушении, скрылся за дверью ванной. Шейн проводил его взглядом, чувствуя, как внутри всё трепещет от предвкушения. Он стоял посреди спальни и не мог заставить себя пошевелиться — всё его тело будто замерло в ожидании, когда Илья вернётся. Влажный, горячий, пахнущий мылом — и снова его. Шейн глубоко выдохнул и попытался взять себя в руки. Он огляделся — спальня выглядела безупречно. Он с утра сменил простыни на свежие, поправил покрывало, расправил шторы. Всё должно было быть идеально. Для него. И тут Шейн замер, осознав кое-что. Десять часов в самолёте, пересадка, усталость. Илья наверняка голоден, а Шейн даже не подумал о том, чтобы чем-то его накормить. Быстро достав телефон, Шейн открыл приложение и нашёл лучший русский ресторан в Нью-Йорке. Пальцы сами забегали по экрану: горячее, пельмени домашние со сметаной, пышные сырники — Шейн заказал всё, что могло согреть и накормить человека, который привык к жёсткому графику и не всегда успевал поесть нормально. Он почти видел, как Илья садится за стол, как пар поднимается от тарелки, как его лицо расслабляется после первого глотка горячего бульона. Но Шейн знал, что Илья теперь следит за питанием — спорт, режим, контроль. Поэтому он выбрал с умом: не слишком жирное, но сытное и домашнее. Чтобы Илья не отказался, чтобы ему было вкусно, но при этом он чувствовал, что о нём думают. Шейн убрал телефон и снова начал ходить по комнате, прислушиваясь к звуку воды в душе. Он не мог успокоиться — каждая секунда ожидания растягивалась, превращаясь в вечность. Он поправил покрывало на кровати, хотя оно и так лежало идеально ровно. Затем переставил стакан с водой на тумбочке, потом вернул его на место. Его руки жили своей жизнью, пока мысли были заняты одним — тем, что через несколько минут он увидит Илью, уставшего, но своего, и сможет просто быть рядом. Закончив с заказом, он наконец сел на кровать. Прохладные шёлковые простыни, которые он лично поменял ещё утром, пахли свежестью и лавандовым кондиционером. Дверь ванной открылась, и в комнату вошёл Илья. Шейн почувствовал, как во рту мгновенно пересохло. Розанов был чертовски хорош: мокрые волосы взъерошены, на коже поблескивают капли воды, а от тела исходит густой аромат цитрусового геля. На его бёдрах едва держалось белоснежное полотенце. Шейн заметил, что за время их разлуки дорожка тёмных волос на груди и животе Ильи стала гуще, спускаясь ниже, к самому краю ткани. Шейн нервно сглотнул. Сколько бы времени ни прошло, его тело каждый раз реагировало на этого мужчину как в первый раз — резким, тягучим импульсом внизу живота. Илья задержался у зеркала, небрежно откидывая влажные пряди со лба. Шейн, подперев голову рукой, не сводил с него восхищённого взгляда, изучая каждый бугорок мышц на его широкой спине, пока не встретился с Ильей глазами в отражении. Илья обернулся, поправляя полотенце и намеренно спуская его ещё ниже. — Ты не голоден? — попытался вернуть себе самообладание Шейн, хотя голос его предательски дрогнул. — Не особо, — отозвался Илья, продолжая сверлить его взглядом. — Хорошо... просто я заказал тебе еду. Русскую кухню. На случай, если аппетит проснётся. Губы Ильи тронула хитрая, тёплая улыбка. Не говоря ни слова, он с разбега прыгнул на кровать, заваливая Шейна под себя всем своим тяжёлым, горячим телом. Шейн вскрикнул от неожиданности, и они оба повалились на подушки, барахтаясь в свежих простынях. Илья уткнулся лицом в живот Шейна, глубоко вдыхая его запах, а затем приподнялся на локтях, рассматривая лицо Холландера так пристально, будто хотел запомнить каждую веснушку и каждый блик в его зрачках. — Моя заботливая женушка, — негромко произнёс Илья, и в его голосе было столько нежности, что у Шейна защемило в груди. Он провёл ладонью по рёбрам Шейна, задерживаясь на талии. — Я смотрю, ты снова набираешь вес. Это хорошо. Эти слова значили для Шейна больше, чем любые комплименты. Илья видел его исцеление, его возвращение к самому себе. Розанов тяжело вздохнул и, окончательно расслабившись, положил голову на грудь Шейна, крепко обнимая его за талию. Шейн прикрыл глаза, чувствуя, как внутри наконец-то воцаряется абсолютный, звенящий покой. Он начал медленно перебирать влажные, ещё холодные после душа волосы Ильи, пропуская их сквозь пальцы. Тишина в спальне стала густой и уютной, словно тяжёлое кашемировое одеяло. Шейн не заметил, как его веки отяжелели. Убаюканный ровным, глубоким дыханием любимого человека и звуком его сердца под своим ухом, он провалился в глубокий, безмятежный сон. 

***

Шейн проснулся, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая спальню в мягкие золотисто-розовые тона. Полотенце, которое Илья в спешке обернул вокруг бёдер, давно сползло куда-то в ноги после того, как они несколько раз меняли позы во сне, пытаясь устроиться поудобнее. Розанов лежал полностью обнажённым, раскинувшись на белоснежных простынях с той первобытной уверенностью, которая была присуща ему даже во сне. Шейн осторожно приподнялся на локтях, стараясь не разбудить его. Он замер на мгновение, любуясь мощным разворотом плеч Ильи и спокойным выражением его лица. Бережно, почти невесомо, он подтянул одеяло и накрыл его, оберегая этот хрупкий покой. Шейн обвел взглядом свою огромную спальню. Ещё недавно этот пентхаус на Манхэттене был для него золотой клеткой, камерой пыток. Он вспомнил, как каждую ночь засыпал здесь один, задыхаясь от агонии и внутреннего холода. Вспомнил, как дрожащими руками чертил дорожки кокаина на прикроватной тумбе, чтобы просто заглушить крик в собственной голове, и проваливался в тяжёлое, липкое забытье. А теперь... теперь в этой спальне на этой же кровати лежал мужчина его мечты. Любовь всей его жизни и, как Шейн впервые позволил себе подумать, возможно, его будущий муж. От этой мысли по телу разлилось щемящее тепло. Он улыбнулся самому себе и тихо, на цыпочках, вышел из комнаты. На кухне он достал из контейнеров ещё тёплый обед, аккуратно разложил всё по тарелкам и разогрел. Когда аромат домашнего супа и пельменей наполнил квартиру, Шейн вернулся в спальню. Он мягко опустился на край матраса и коснулся губами щеки Ильи. — Илья... — прошептал он, едва касаясь его кожи. — Илья, просыпайся. Розанов лишь что-то невнятно промычал, не открывая глаз. Шейн поцеловал его снова, чуть настойчивее, и только тогда Илья сонно приоткрыл один глаз. Шейн в очередной раз поразился тому, насколько он красив в этой утренней (хотя по факту уже вечерней) неге. В этот момент он почувствовал безумную, почти религиозную благодарность родителям Ильи — за то, что они когда-то встретились и подарили миру это чудо. — Илья, уже три часа дня, — Шейн мягко погладил его по плечу. — Тебе нужно поесть. Илья сладко потянулся, заставляя мышцы перекатываться под кожей. Шейн не удержался и снова прилёг рядом, перебирая его волосы. — Я знаю, джетлаг — штука паршивая, но ты так совсем собьёшь режим. Пойдём, ну же... Я уже накрыл на стол. Илья улыбнулся, не открывая глаз, и его лицо озарилось какой-то мальчишеской хитринкой. Шейн упёрся локтем в матрас и приподнялся над кроватью, пытаясь шутливо потянуть Илью за плечо, чтобы заставить его сесть. От этого резкого движения ворот его свободной футболки натянулся и провис, и в ту же секунду из-под ткани, тускло блеснув в мягком свете спальни, выскользнул крестик на тонкой цепочке. Он качнулся на весу и замер прямо перед глазами Ильи. Мир словно застыл. Илья, который мгновение назад лениво щурился, вдруг замер. Его взгляд, ещё подёрнутый дымкой сна, мгновенно сфокусировался на потемневшем металле. Шейн почувствовал, как по спине пробежал холод: он совсем забыл, что надел его утром. Он замер в этой нелепой позе, боясь даже вздохнуть, пока тишина в комнате становилась звенящей и почти осязаемой. Илья медленно, словно не веря своим глазам, поднял руку. Его длинные пальцы осторожно коснулись крестика, обхватывая его. Он почувствовал тепло, которое металл впитал от тела Шейна, и это тепло, кажется, ударило его сильнее любого разряда тока. Илья перевёл взгляд на Шейна. В его глазах отразилась такая сокрушительная, оголённая буря чувств, что Шейну стало больно. В этом взгляде было всё: осознание того, через какой ад прошёл Шейн, храня эту вещь, и понимание, что все эти годы, несмотря на кокаин, других людей и мили расстояний, Шейн ни на секунду не отпускал его. — Ты носишь его... — хрипло, почти неузнаваемо произнёс Илья. Это не был вопрос. Это было признание факта, который переворачивал всё внутри. Шейн смущённо опустил взгляд, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, мешающий дышать. — Я надел его сегодня утром, — признался он едва слышно. — Когда собирался за тобой. Просто... я понял, что он больше не должен лежать в ящике. Он должен быть на мне. Илья не ответил словами. Он резко подался вперёд, перехватывая затылок Шейна ладонью и притягивая его к себе. Это не был просто поцелуй — это было столкновение двух душ, которые наконец-то нашли свой причал. Илья целовал его так, будто пытался загладить каждую секунду той боли, которую Шейн испытывал в одиночестве. — Спасибо тебе за всё, Шейн, — прошептал Илья прямо в его губы. Его голос, всегда такой уверенный и властный, сейчас дрожал от невыносимого избытка чувств. Шейн замер, боясь пошевелиться, когда почувствовал, как по щеке Ильи скатилась одинокая влажная дорожка. Эта единственная слеза самого сильного человека в его жизни значила больше, чем все признания в мире. — Я не хочу думать даже о жизни без тебя, — продолжал Илья, и каждое его слово впечатывалось в сердце Шейна. — Не хочу представлять, что бы со мной случилось, если бы ты не дал мне второй шанс. Если бы ты просто выкинул этот крестик... и меня вместе с ним. Шейн почувствовал, как у него самого невыносимо защипало в глазах. Он накрыл ладонь Ильи своей, прижимая его пальцы с зажатым в них крестиком ещё крепче к своей груди, прямо к бьющемуся сердцу. — Мы оба дали друг другу этот шанс, Илья, — выдохнул он, чувствуя, как внутри окончательно затягивается самая глубокая, самая старая рана. — Я никогда не смог бы тебя выкинуть. Ты был частью меня, даже когда я сам себя ненавидел. Илья смотрел на него пристально, не мигая, словно пытался заглянуть в самую душу. Его взгляд вдруг стал задумчивым, подёрнутым дымкой воспоминаний о том времени, когда всё только начиналось. — А ведь я чуть не промахнулся, — голос Ильи в полумраке спальни прозвучал пугающе буднично. — И чуть не предпочёл Йель Колумбийскому. Шейн замер, его рука, перебиравшая волосы Ильи, застыла. — О чём ты? — он нахмурился, чувствуя, как по спине пробежал странный, липкий холодок. — Какой ещё Йель? — Когда я только прилетел и обивал пороги университетов со своими заплывами... — Илья задумчиво уставился в потолок, словно видел там кадры из другой жизни. — Йель тогда выкатил чертовски крутое предложение. Я был в одном шаге от того, чтобы кивнуть и уехать в Коннектикут. В сердце Шейна что-то болезненно сжалось. Сама мысль о том, что всё их «сейчас» — это лишь результат случайного выбора в пользу одного бассейна над другим, казалась кощунственной. Илья криво усмехнулся, но в глазах не было и тени тепла. — Если бы я тогда показал время чуть лучше или просто поленился поехать на просмотр в Колумбийский... мы бы никогда не встретились. Я бы прожил свою жизнь, так и не познакомившись с тобой. Шейн не выдержал. Он навалился на Илью всем телом, сминая простыни, и закрыл ему рот ладонью, отчаянно качая головой. — Заткнись! Илья перехватил его запястье. Его пальцы сомкнулись на руке Шейна мягко, но властно. Он коснулся губами его ладони, но взгляд оставался колючим, полным какого-то мазохистского любопытства к этой параллельной реальности. — Тогда бы ты, наверное, нашёл себе кого-то другого, — продолжал он, и в его хриплом шёпоте послышалась ядовитая, горькая усмешка. — Жил бы с ним долго и, возможно, даже счастливо. Не было бы этого хаоса и всей этой боли... Никакого эмоционального дисбаланса. — Заткнись! — повторил Шейн, уже смеясь сквозь подступающие к горлу слёзы и пытаясь встряхнуть Илью за плечи. — Это не смешно! Вообще не смешно, Илья! Он прижался своим лбом к его лбу, тяжело и рвано дыша, пытаясь поймать его взгляд и удержать его в реальности. — Не думаю, что кто-то другой смог бы пробудить и вытащить наружу мою искреннюю суть, — выдохнул он, и его голос начал вибрировать от подступающей дрожи. — Наверное, я так бы и скитался, думая, что так и должно быть. Что эта пустота внутри — норма. Шейн начал затихать. Его взгляд стал расфокусированным, он смотрел куда-то сквозь Илью, в ту пугающую бездну «несбывшегося». — И скорее всего... я был бы уже, наверное, женат, как Кевин, на ком-то из своих знакомых, — каждое слово падало в тишину, как тяжёлая капля крови. — И возможно, мной бы по-настоящему гордился отец. И он наверное не считал бы меня позором семьи. Не отказывался бы от меня... В этот момент Шейн почувствовал, как в горле встал колючий, острый ком. Горячая слеза сорвалась с ресниц и капнула прямо на обнажённую ключицу Ильи. Шейн тут же, словно ошпаренный, резко вытер её и отпрянул. Он сел на край кровати, спиной к Илье, ссутулившись так, будто на его плечи внезапно опустился весь небосвод Манхэттена. Тишина в комнате стала режущей. Шейн сидел, глядя на свои дрожащие пальцы, и чувствовал, как цена его нынешнего счастья — полное одиночество в собственной семье и статус изгоя — внезапно навалилась на него всей своей сокрушительной тяжестью. Он выбрал Илью, он выбрал свою правду, но осознание того, что для «идеальной» жизни в глазах отца его просто не должно было существовать рядом с этим мужчиной, вырывало из груди немой, удушливый крик. Илья медленно придвинулся. Его рука, тяжёлая и тёплая, легла на вздрагивающую спину Шейна, и он сел почти вплотную, делясь своим спокойствием. Шейн медленно повернулся к нему. Его лицо было бледным, почти прозрачным, а глаза — красными от слёз, которые он больше не пытался сдерживать. — Он сказал… он сказал, что я опозорил его, — голос Шейна надломился, превращаясь в едва слышный, рваный шёпот. — Что ему не нужен такой сын. Слёзы снова потекли по его щекам, и Шейн зашёлся в тихом, удушливом плаче. Илья смотрел на него, и внутри него всё выжигало от ярости на человека, который так хладнокровно уничтожил собственного ребенка. Он продолжал медленно, ритмично гладить Шейна по спине, чувствуя каждый его судорожный вдох. — Он ясно дал понять, что если я не сделаю выбор… — Шейн заставил себя заговорить, хотя каждое слово давалось ему с трудом. — Он полностью откажется от меня. Вычеркнет из семьи. А мама… — он на мгновение замер, и в его взгляде промелькнула такая безнадёжность, от которой становилось страшно. — Мама просто промолчит. Она встанет за его спиной, как всегда. Она выберет его, а не меня. Шейн поднял на Илью глаза, в которых плескалось чистое, неразбавленное отчаяние. Он выглядел как человек, который стоит на краю бездны и понимает, что моста за спиной больше нет. — Что мне делать, Илья? — всхлипнул он, вцепляясь пальцами в свои колени. Илья не выдержал этой пытки. Он резко подался вперёд, обхватывая Шейна и буквально вжимая его в себя. Он прижал его голову к своему плечу, закрывая его от всего мира своими руками. Его ладонь уверенно гладила Шейна по волосам, пытаясь унять эту дрожь. В голове Ильи пульсировала одна мысль: он никогда не позволит этому парню снова почувствовать себя ненужным. Он чувствовал, как Шейн буквально распадается на части в его руках. — Тебе не нужно ничего делать, — прохрипел Илья прямо ему в ухо, и в его голосе была такая сталь, что она, казалось, могла резать стекло. — Ты уже сделал всё, что мог. И я, как никто другой, понимаю, каково это — когда от тебя отказываются, когда ты внезапно становишься ненужным. Илья чуть отстранился, бережно взял лицо Шейна в свои ладони и заставил его смотреть прямо в глаза, не давая ускользнуть в бездну отчаяния. — Но мы есть друг у друга, Шейн. И всегда будем. Я буду рядом всегда. Я — твой дом. Твоя семья. Если они хотят отказаться от тебя — пусть катятся к чёрту. Это их потеря, Шейн, а не твоя. Они лишают себя такого прекрасного человека, с огромным сердцем и доброй душой. Ты больше никогда не будешь один. Я заменю тебе их всех, клянусь тебе. Мы построим наш мир, и в нём никто не посмеет сказать тебе ни слова. Шейн продолжал плакать, но теперь его рыдания стали тише, переходя в изнурённые, рваные вздохи. Этот момент стал для Шейна точкой невозврата. В голове, под аккомпанемент собственного рваного дыхания, вспыхивали и гасли обрывки прошлого — те самые кадры из «идеальной» жизни, которые теперь казались выцветшими фотографиями. Он вспомнил их чинные семейные застолья, где звон серебра о фарфор был громче, чем их разговоры. Вспомнил, как в семь лет отец решил, что сыну пора освоить велосипед. Но вместо того чтобы самому поддерживать сиденье и бежать рядом, подстраховывая от падений, он поручил это дворецкому. Отец лишь стоял на террасе, сложив руки на груди, и бесстрастно наблюдал издалека, оценивая не успехи сына, а то, насколько достойно тот держится в седле. В его взгляде никогда не было тепла — только ожидание безупречности. Вспомнил редкие вечера в гостиной, когда мама играла на пианино. Она была прекрасна, но всегда казалась Шейну хрупкой фарфоровой статуэткой, до которой нельзя дотрагиваться. Когда он, маленький, пытался прижаться к её колену, она мягко отстраняла его, боясь помять безупречное платье, и лишь едва касалась его щеки кончиками пальцев, пахнущими дорогими духами. Это была любовь, но любовь дистанционная, лишённая того живого, животного тепла, которое он нашёл только сейчас. В этой семье его не обижали физически, его просто... встраивали в интерьер. Он рос в окружении самых дорогих вещей, но в абсолютном эмоциональном вакууме. И теперь, чувствуя, как Илья крепко, до хруста рёбер, вжимает его в себя, Шейн понимал, насколько голодным он был все эти годы. В объятиях Ильи он наконец-то перестал чувствовать себя виноватым за свою боль. Его слёзы не воспринимались как позор или слабость — они были просто правдой, которую Илья принимал так же спокойно, как и его самого. Они просидели так ещё несколько минут, растворяясь в тишине пентхауса. Илья сидел на краю кровати, широко расставив ноги, а Шейн практически забрался к нему на колени, пряча лицо в изгибе его шеи. Илья крепко обнимал его за талию, одной рукой продолжая медленно поглаживать по затылку, словно баюкая. В этой позе было столько защиты и обладания, что Шейн наконец почувствовал, как внутренняя дрожь утихает. Наконец Илья глубоко выдохнул, стараясь вернуть голосу привычную мягкость. — Ладно, любимый, — он чуть отстранился. — Еда там, наверное, совсем остыла. Твои старания не должны пропасть даром. Шейн шмыгнул носом и быстро поднялся с кровати, стараясь скрыть остатки слабости. — Я... я сейчас всё разогрею, — пробормотал он, потирая глаза. Илья чуть усмехнулся, глядя на него с нескрываемым обожанием, и тоже встал, легко спрыгнув с высокого матраса. — Пойдём, я тебе помогу. Только оденусь, — бросил он, направляясь к своей сумке, брошенной у кресла.

***

После обеда, когда за панорамными окнами пентхауса Нью-Йорк окончательно утонул в синих зимних сумерках, Илья отодвинул пустую тарелку. Его взгляд, до этого мягкий и сонный, вдруг стал острым, пронзительным. Он медленно поднялся, подошёл к Шейну и, не говоря ни слова, протянул ему руку, переплетая их пальцы. — Ну что, Холландер, — Илья чуть склонил голову набок, и на его губах заиграла та самая азартная полуулыбка. — Одевайся. Пора ехать смотреть мой сюрприз. Пока ночь окончательно не скрыла всё самое интересное. Шейн недоверчиво прищурился, чувствуя, как внутри снова натягивается приятная струна любопытства. — Сейчас? Илья, на улице метель начинается, а ты только с самолёта... — Именно сейчас, — отрезал Илья, притягивая его к себе за талию и заставляя встать. Он уткнулся носом в его висок, вдыхая запах волос. — То, что я хочу тебе показать, не терпит отлагательств. Они быстро собрались. Шейн натянул свой пуховик, всё ещё пытаясь угадать маршрут, но Илья хранил партизанское молчание. Уже в машине, когда они выехали на хайвей, Шейн не выдержал: — Мы едем на север? Зачем? — он пытался шутить, но голос выдавал волнение. Илья лишь сильнее сжал его колено, не отрывая взгляда от дороги. — Шейн, просто расслабься. Дорога была сказочной. Огни большого города постепенно сменялись редким светом пригородных фонарей. Снег, который в Манхэттене быстро превращался в серую кашу, здесь лежал чистыми, нетронутыми сугробами, искрясь в свете фар. В салоне играл какой-то негромкий, тягучий инди-рок, и в этой тесноте автомобиля, наполненной запахом Ильи и теплом печки, Шейн чувствовал себя в абсолютной безопасности. Ему было всё равно, куда они едут, пока рука Ильи лежала на его бедре. Они свернули с главной магистрали на узкую, петляющую дорогу в районе Бикона. Здесь не было ни машин, ни людей — только бесконечный лес и тишина. Шейн внимательно всматривался в темноту за окном. Он пытался угадать: может, Илья снял на выходные уединённый домик, чтобы спрятаться от всех? — Мы почти на месте, — произнёс Илья, когда машина замедлила ход перед поворотом, скрытым за густыми зарослями туй. — Закрой глаза. Шейн послушно зажмурился, чувствуя, как машина плавно поворачивает, проезжает по гравийной дорожке и наконец замирает. Тишина обрушилась на них мгновенно. — Всё, открывай. Шейн открыл глаза и замер. Прямо перед ними, в кольце заснеженных вековых елей, стоял небольшой, приземистый дом. Это был крепкий, невероятно уютный коттедж из тёмного, почти чёрного дерева с широкой террасой и каменным фундаментом. В окнах не горел свет, и дом казался спящим, органично вписанным в лесной пейзаж. — Красиво... — прошептал Шейн, всё ещё не понимая. — Мы приехали к кому-то в гости? Илья заглушил двигатель, повернулся к нему и, выдержав долгую паузу, достал из кармана связку ключей на старом кожаном кольце. Он вложил их в ладонь Шейна. — Выходи из машины, Холландер. Когда Шейн ступил на хрустящий снег, его обдало запахом морозной хвои. Илья подошёл к нему, взял за руку и повёл к входу. — Илья, чей это дом? — Шейн замер перед дверью. — Мы здесь незаконно? Илья обернулся, и в его глазах Шейн увидел странную смесь гордости и уязвимости. — Это не пентхаус на Манхэттене, Шейн. И не вилла в Хэмптонсе. Это... старый лесной дом. Я нашёл его через знакомых. Хозяева хотели продать его быстро, и я отдал за него всё, что у меня было отложено с призовых за золото и с первых съёмок. Шейн медленно подошёл к двери, и его охватило странное, почти благоговейное чувство. Он видел, как идеально подогнаны детали, как дорого и благородно выглядит матовое дерево, сохранившее свою природную текстуру. В этом доме не было кричащей роскоши, но в каждой линии, в каждом стыке камня и кедра читалась невероятная, живая сила. — Ты его купил? — Шейн обернулся к Илье, его голос дрогнул от осознания масштаба этого поступка. — Сам? — Да. Я искал его несколько месяцев. Хотел, чтобы это было не просто вложение денег, а нечто... настоящее. — Илья усмехнулся, но взгляд его оставался серьёзным. — Теперь это наше. Только наше. Илья вставил ключ в замок. Дверь открылась плавно и бесшумно, словно приглашая их внутрь. В ту же секунду Шейна окутало мягкое тепло и тонкий, едва уловимый аромат кедровой смолы и чистоты. Интерьер поражал своей продуманной простотой. Гостиная с потолками в два этажа открывала вид на заснеженный лес через панорамное остекление, превращая природу в живую картину. В центре высился монументальный камин, выложенный из серого речного камня, а перед ним располагались глубокие диваны, обитые мягкой, кофейного цвета замшей. Массивные балки под потолком, тёплый свет скрытых ламп и полы из тёмного дуба создавали атмосферу абсолютной защищённости. — Ну как тебе? — Илья подошёл ближе, наблюдая за тем, как Шейн заворожённо осматривает пространство. — Будешь со мной жить? Шейн провёл ладонью по гладкой поверхности массивного обеденного стола, вырезанного из цельного куска тёмного дерева. Под пальцами чувствовалась живая фактура, тепло материала, который простоит здесь десятилетия. Он чувствовал, как к горлу подкатывает колючий ком. Этот дом не был просто строением — он был физическим воплощением их свободы, их первым общим манифестом против всего мира. — Илья... ты серьёзно? — прошептал Шейн, медленно оборачиваясь. В его глазах, отражавших мягкий свет ламп, читалось почти благоговейное неверие. — Ты действительно предлагаешь мне жить вместе? Всегда? Только мы? — Только мы. Всегда, — Илья подошёл вплотную и обнял его со спины, смыкая сильные руки на его талии и прижимаясь щекой к виску. — Добро пожаловать домой. Шейну казалось, что он видит сон — один из тех редких, ослепительно ярких снов, от которых больно просыпаться. В памяти вдруг всплыл день вручения дипломов. Тогда, стоя в толпе, он поймал себя на странной, почти безумной фантазии. Он представлял не блестящую карьеру или светское будущее, а именно это — тишину, скрытую за вековыми соснами, и человека рядом, с которым не страшно быть настоящим. Тогда эта мысль казалась ему несбыточным бредом, минутной слабостью, которую нужно поскорее забыть. И вот сейчас эта фантазия обрела плоть и кровь. Человек, который стал для него центром вселенной, не просто вернулся — он построил для них крепость. Шейн чувствовал, как внутри него, где-то в самой глубине, окончательно рассыпается в прах старая жизнь. Жизнь, где он был лишь «проектом», «наследником» или «проблемным сыном». Здесь, в этом доме, пахнущем кедром и зимним лесом, он впервые за двадцать с лишним лет почувствовал, что у него есть почва под ногами. «Он выбрал меня. Не карьеру, не удобство, не тишину — он выбрал нас», — эта мысль пульсировала в висках, заставляя сердце биться в сумасшедшем, восторженном ритме. Шейн понимал, что этот дом — это обещание. Обещание того, что теперь его будут ждать не холодные стены и призраки прошлого, а тепло этого камина и руки Ильи. Он накрыл ладони Ильи своими, крепко прижимая их к себе, и закрыл глаза, впитывая этот момент каждой клеткой тела. Больше не нужно было бежать. Больше не нужно было заслуживать право на существование. — Я согласен, — выдохнул он, и его голос, дрожащий от счастья, заполнил пространство их нового дома. — Я буду жить с тобой. Всегда. В этот момент за панорамным стеклом усилился снегопад, укрывая лес белым, пушистым слоем, окончательно отрезая их от остального мира. Они были дома. По-настоящему. Впервые в жизни.

***

Шейн проснулся от тихого, настойчивого гула, который, казалось, проникал в его сон, словно далёкий корабельный гудок в тумане. Реальность возвращалась медленно, по кусочкам: сначала запах кедра и хвои, затем — мерное тепло массивной деревянной кровати, в которой они уснули глубокой ночью, и, наконец, тяжесть тела Ильи, прижимающегося к его спине. Вибрация повторилась. Телефон на прикроватной тумбочке бесшумно скользил по полированной поверхности, танцуя в такт назойливому звонку. Шейн замер. Его дыхание перехватило от внезапного осознания: «Юрист». Вчерашняя эйфория, тепло камина и запах зимнего леса — всё это мгновенно отступило, уступив место ледяной собранности. Он осторожно, почти не дыша, начал высвобождаться из кольца рук Ильи. Каждое движение было выверенным: медленно приподнять руку Ильи, чуть приподняться на локте, чтобы не потревожить сон, задержать дыхание, когда Илья что-то сонно пробормотал и сильнее прижался к нему во сне. Шейн замер на мгновение, боясь пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, пока он ждал, что Илья проснётся. Но Розанов лишь глубже зарылся лицом в подушку, выдыхая тепло, и его хватка на талии Шейна чуть ослабла. Шейн бесшумно скользнул с кровати, коснувшись босыми ногами холодного деревянного пола. Он накинул тяжёлое кашемировое одеяло, которое Илья набросил на них поверх ночи, и на цыпочках вышел из спальни. В гостиной было прохладно, но не холодно — дом дышал, сохраняя тепло, как живое существо. За панорамными окнами висела густая белая пелена, превратившая зимний лес в безмолвное, застывшее море. Снегопад, который начался вчера, не прекратился и к утру, укрывая мир плотным, пушистым слоем, словно природа решила окончательно отрезать их от прошлого. Шейн нажал на кнопку приёма. Голос юриста, сухой и чёткий, ворвался в утреннюю тишину: — Мистер Холландер, прошу прощения за столь ранний звонок. Процесс завершён. Мы получили финальное подтверждение от всех трёх депозитариев. Ваши активы полностью отделены от основного семейного траста. Юридически сделка неоспорима. Шейн почувствовал, как внутри него отпускает последняя, самая глубокая струна напряжения. — Спасибо, — произнёс он, и его голос, вопреки ожиданиям, прозвучал ровно и твёрдо. — Все формальности соблюдены? — Абсолютно. Мы прошли по всем пунктам, включая нотариальное заверение дарственного акта пятилетней давности. Даже если Дэвид Холландер инициирует судебный процесс, у него нет никаких юридических оснований для оспаривания. Пакет акций теперь закреплён за вашей личной структурой. Документы будут отправлены курьером сегодня. — Отлично. Пришлите мне копии на электронную почту, — Шейн помедлил секунду. — И... спасибо за работу. Он сбросил звонок и медленно опустился на край кожаного дивана. Шейн закрыл глаза, чувствуя, как внутри него разливается странная, звенящая пустота. Он сделал это. Он перерезал последнюю нить, связывающую его с миром Дэвида Холландера. Теперь он был свободен — финансово, юридически, окончательно. Шейн сидел, прислушиваясь к тишине своего нового дома. За стеклом кружился снег, а в спальне тихо посапывал человек, который стал его настоящей семьёй. Осознание произошедшего накатывало медленно, как прилив, смывающий следы на песке. Все эти годы он боялся этого шага больше смерти, а сейчас это было так просто — просто конец одной эпохи и начало другой. Он снова взял телефон, и его взгляд упал на экран: значок почты светился новым уведомлением. Шейн открыл письмо от своего юриста и пробежался по тексту, но его внимание привлекла строка внизу: «Рекомендуем в ближайшее время провести встречу по стратегии управления вашими активами». Шейн задумался. Он был свободен, но свобода не означала бездействие. Теперь, когда он больше не был частью империи Холландеров, эти деньги могли стать его инструментом, а не цепями. Он мог сделать с ними нечто, что изменило бы мир вокруг него, оставив собственный след вне фамильного герба. Шейн отложил телефон на край стола и на мгновение задержал взгляд на заснеженном лесе за окном. Внутри него всё устоялось, обрело ту самую хрупкую, но прочную ясность, которая приходит только после того, как перестаёшь бороться с реальностью и начинаешь её принимать. Он медленно поднялся и направился обратно в спальню. С каждым шагом деревянный пол мягко поскрипывал под его босыми ногами, и этот звук казался ему самым домашним в мире. Шейн задержался в дверях, опершись плечом о косяк, и замер, рассматривая открывшуюся картину. Илья лежал на животе, раскинувшись на широкой кровати, и его дыхание было ровным и глубоким. Свет февральского утра, пробивающийся сквозь высокие окна, мягко очерчивал его мощный разворот плеч, линию позвоночника, спускающуюся к талии, которую укрывала тонкая простыня. Это зрелище — его человек, спящий в их доме, — наполняло Шейна чувством, которое невозможно было описать словами. Словно он всю жизнь искал именно это мгновение и наконец-то нашёл. Шейн бесшумно подошёл к кровати и опустился на край матраса. Он протянул руку и осторожно коснулся пальцами плеча Ильи — не чтобы разбудить, а чтобы просто убедиться, что это реальность. — Илья, — позвал он негромко. — Ты не спишь? Илья повернул голову, приоткрывая один глаз. Его взгляд был затуманен сном, но на губах уже заиграла та самая привычная ленивая улыбка. — Сплю, — пробормотал он хрипло. — Ты чего такой довольный? Шейн накрыл его руку своей, чувствуя тепло его кожи. В груди разливалось то самое щемящее чувство, которое он не мог сдержать. — Помнишь, я говорил тебе, что у меня есть дела, которые нужно уладить? — начал он, и в голосе его послышалась едва заметная дрожь. Илья приподнялся на локте, и его взгляд мгновенно стал острым, сфокусированным. — Не совсем. Что за дела? — Я всё это время работал над тем, чтобы отделиться от отца, — сказал Шейн легко, почти небрежно. — И сегодня утром этот процесс завершился. — Отделиться? — переспросил Илья, садясь на кровати и натягивая простыню на колени. Его взгляд стал внимательным, почти настороженным. — Шейн, о чём ты говоришь? Шейн на мгновение задержал дыхание. Он знал, что сейчас нужно объяснить — легко, без лишних деталей, но так, чтобы Илья понял главное. — Отец подарил мне десять процентов акций основного холдинга. — начал он. — Это было, когда мы... Когда ты уехал в Колорадо. Илья нахмурился, явно пытаясь вспомнить. — Ты никогда не рассказывал мне про это, — сказал он. — Да, я знаю. — Шейн мягко улыбнулся. — Он подарил их мне на мой двадцать второй день рождения. И я всё это время работал над тем, чтобы перевести их в мою личную структуру. Чтобы они больше не были частью семейного траста. И сегодня утром процесс завершился. Илья смотрел на него, и в его взгляде промелькнуло понимание. — То есть ты... ты просто взял и отделил свои деньги от его контроля? — медленно спросил он. — Без его ведома? — Да, — Шейн коротко кивнул. — Это было сложно, и мне пришлось действовать осторожно, но теперь это сделано. Юридически я больше не завишу от отца. Илья молчал несколько секунд, переваривая услышанное. Затем он медленно покачал головой, и на его лице появилось выражение, в котором смешивались удивление и восхищение. — Шейн... ты серьёзно? Ты сделал это? Один, без чьей-либо помощи? — Ну, не совсем один, — Шейн пожал плечами, чувствуя, как от реакции Ильи внутри разливается тепло. — У меня были юристы. Но да, я сделал это сам. Я хотел доказать себе, что могу быть независимым. И что я могу дать нам свободу. Илья несколько секунд просто смотрел на него, а затем на его лице появилась та самая улыбка, от которой у Шейна каждый раз перехватывало дыхание. — Ты не перестаёшь меня удивлять, Холландер, — тихо сказал Илья, касаясь пальцами щеки Шейна, затем скользнул ладонью по его руке и плавно потянул на себя, усаживая на кровать и обнимая так, будто хотел срастись с ним. Шейн уткнулся носом в его шею, вдыхая знакомый запах, и на мгновение закрыл глаза, позволяя этой близости унять остатки внутреннего напряжения. — Спасибо тебе, — выдохнул Шейн в его плечо, чувствуя, как слова рождаются где-то в самой глубине души. — За этот дом. За то, что ты выбрал меня, несмотря на всё. За то, что ты готов жить со мной без тайн и без страха. За то, что ты создал для нас этот мир. Илья чуть отстранился, чтобы заглянуть ему в глаза. В его взгляде была та самая серьёзность, которую Шейн видел так редко и которая всегда значила больше, чем любые слова. — Я бы сделал это снова, Шейн. Тысячу раз, — негромко сказал он. — Ты — лучшее, что случилось со мной. Шейн почувствовал, как к горлу подкатывает горячий ком. Он снова прижался к Илье, на этот раз крепче, словно боясь, что это всё может исчезнуть. — Я хочу ответить тебе взаимностью, — прошептал он. — Я хочу, чтобы ты знал: я тоже выбираю тебя. Каждый день. Всегда. И я благодарен тебе за то, что ты показал мне, как это — быть любимым без условий. Они сидели так несколько минут, позволяя этой тишине говорить за них. Когда дыхание Ильи выровнялось, а его рука начала медленно поглаживать спину Шейна, Холландер наконец поднял голову. — Кстати, — он отстранился и посмотрел на Илью с лёгким смущением. — Кевин пригласил нас на свой день рождения в Хэмптонс. Сегодня вечером. Илья удивлённо вскинул брови. — И ты согласился? — Конечно, это же Кевин, — Шейн усмехнулся. — Это даже не обсуждается. И ты идёшь со мной. — Что ж, — Илья лениво откинулся на подушки. — Значит, будем собираться. Тем более, что мы теперь официально пара, — он подмигнул Шейну.  — С тобой я готов показаться кому угодно, — честно ответил Шейн, глядя на него с той самой открытой, беззащитной нежностью. — Но сначала мне нужно съездить в город. Уладить несколько дел. Илья приподнялся на локте, вглядываясь в его лицо. — Каких дел? — Я хочу забрать свои личные вещи из квартиры. — Шейн запнулся на мгновение, чувствуя, как внутри снова закипает смесь решимости и тревоги. Илья долго смотрел на него. Взгляд был тяжёлым, изучающим, но в нём не было ни капли осуждения — только глубокая, почти физически ощутимая поддержка. — Ты уверен? — тихо спросил он. — Что хочешь сделать это сегодня? Шейн выдержал паузу, чувствуя, как внутри созревает окончательная решимость. — Да. Чем быстрее — тем лучше. Илья медленно кивнул. — Хорошо, — сказал он без спора. — Но я поеду с тобой. — Нет, — мягко, но твёрдо ответил Шейн. — Мне нужно сделать это самому. И мне ещё надо будет заскочить в офис. Он перевёл взгляд на заснеженный лес за окном и добавил тише: — Но я хочу, чтобы ты знал: ты — причина, почему я вообще способен на это. Если бы не ты, я бы так и продолжал прятаться. Бояться. Жить чужой жизнью. Илья заглянул ему в глаза. — Тогда возвращайся как можно скорее, — сказал он, и в голосе его послышалась та самая теплота, от которой у Шейна каждый раз перехватывало дыхание. — Нам надо будет выехать пораньше в Хэмптонс. Шейн улыбнулся, чувствуя, как напряжение внутри начинает отпускать. — Я быстро. Обещаю. Он наклонился и поцеловал Илью — коротко, но крепко, вкладывая в этот жест всё, что не мог сказать словами. — Я скоро вернусь. Илья долго смотрел на него, изучая выражение его лица. Затем медленно кивнул. Он быстро оделся, натягивая шерстяной свитер и тёплую куртку. Когда он уже стоял в прихожей, застёгивая молнию, Илья вышел из спальни, накинув на голые плечи плед. — Возьми мою машину, — сказал он, протягивая ключи. — И будь осторожен. Шейн взял ключи и коротко кивнул. — Я напишу, как только закончу. Он вышел на крыльцо, и морозный воздух ударил в лицо, заставляя сделать глубокий, полный вдох. Заснеженный лес вокруг дома казался бесконечным, и в этом ощущении безмолвной свободы Шейн почувствовал, как внутри него окончательно исчезает последняя тень страха. Он сел в машину, завёл мотор, и вырулил на заснеженную дорогу, ведущую обратно в город. За ним оставался его новый дом, а впереди — последняя битва с прошлым.

***

Дорога в Нью-Йорк заняла чуть больше часа. Снегопад утих, и хайвей был расчищен, позволяя ехать быстрее, чем обычно. Шейн слушал музыку и краем глаза рассматривал мелькающие за окном пригороды, которые постепенно сменялись высотками и бетонными джунглями. Внутри него царила странная, звенящая тишина — не как раньше, когда она была заполнена тревогой и страхом, а как предчувствие того, что старый мир вот-вот исчезнет. Въехав в город, Шейн не поехал сразу в свой пентхаус. Сначала он свернул в сторону небольшого офиса компании по перевозке, которую нашёл по рекомендации Кевина. Встреча заняла не больше двадцати минут: он подписал договор на экспресс-вывоз всех личных вещей из пентхауса. — Мы сможем вывезти всё сегодня, — заверила его менеджер. — У нас есть свободная бригада. Всё будет готово к вечеру. — Отлично, — Шейн коротко кивнул. — Я хочу, чтобы вещи перевезли максимально быстро. Он указал адрес доставки их нового дома и вышел из офиса и направился к своей старой квартире. В последний раз.

***

Стоило ему подняться на лифте и переступить порог пентхауса, как на него нахлынуло странное, почти болезненное ощущение. Здесь всё было по-прежнему: стерильная чистота, идеально расставленная мебель, панорамный вид на город, который теперь казался ему чужим. В этом месте не осталось ни тепла, ни жизни. Шейн прошёл в спальню и начал собирать вещи. Он открыл шкаф, достал свою одежду, книги, документы, старый альбом с фотографиями. Всё, что имело значение, поместилось в две большие сумки и пару коробок. Никаких эмоций. Только спокойная, холодная решимость закрыть эту главу окончательно. Затем он подошёл к письменному столу. На нём лежали ключи. Три комплекта от машин — Porsche, BMW и Range Rover — и ключи от самой квартиры. Шейн взял их в руки. Когда-то они символизировали его статус, его принадлежность к миру Холландеров. Теперь они были просто металлом. Он положил их в отдельный конверт. Вместе с ключами туда же отправился пропуск в офис «Hollander & Co. Global» — его старый пластиковый ключ-карта, который открывал доступ к кабинету на двадцать втором этаже. Шейн смотрел на него несколько секунд, затем аккуратно вложил и его в конверт. Через час, когда в квартире остались только мебель и пустые шкафы, Шейн взял последнюю папку — самую главную, с документами о переводе акций. Внутри лежала бумага, подтверждавшая, что он больше не является частью «Hollander & Co. Global» ни юридически, ни морально. Он поднялся, взял коробки и сумки, спустился вниз и передал всё бригаде перевозчиков. В руках у него остался только конверт с ключами. Он вышел из подъезда, сел в машину Ильи и на мгновение задержал взгляд на здании, где когда-то жил. В этом пентхаусе он пережил своё самое тёмное время: ночи без сна, панические атаки, кокаин и осознание того, что он медленно уничтожает себя. Теперь здесь остались только призраки. И он не собирался брать их с собой в новую жизнь. Он завёл мотор и направился к офису отца.

***

Офис «Hollander & Co. Global» встретил его привычным холодом и запахом дорогого кофе. Шейн прошёл через холл, и секретарь, поймав его взгляд, тут же встала. — Мистер Холландер... — она замялась. — Ваш отец... — Я знаю, — ровно ответил Шейн. — Я как раз к нему. Он не стал ждать, пока она доложит. Шейн проследовал по коридору и толкнул массивную дверь кабинета отца. Дэвид Холландер сидел за столом. Он поднял голову, и его взгляд — холодный, пронзительный — встретился со взглядом сына. На его лице промелькнула тень удовлетворения — так смотрит человек, который был уверен, что беглец вернётся. — Ну что, пришёл всё-таки, — произнёс Дэвид, откладывая документы. — Я знал, что ты вернёшься. Рано или поздно эта твоя блажь пройдёт. Шейн закрыл за собой дверь и медленно прошёл в центр кабинета. Он не садился. — Ты не прав, отец, — сказал он спокойно. — Я пришёл не для того, чтобы вернуться. Дэвид прищурился, но в его взгляде читалось скорее любопытство, чем тревога. Он явно не воспринимал слова сына всерьёз. — Ну конечно. — усмехнулся он. — Решил попросить прощения? Признать, что был неправ? — Нет, — Шейн покачал головой. — Я пришёл для того, чтобы больше никогда не приходить сюда. Тишина повисла в кабинете. Дэвид медленно поднялся из-за стола, обошёл его и остановился напротив сына. В его глазах всё ещё теплилась уверенность — уверенность, что Шейн блефует. — Ты серьёзно? — спросил он с лёгкой усмешкой. — Ты думаешь, я поверю, что ты способен отказаться от всего? От денег, от статуса, от фамилии? — Я не отказываюсь от фамилии, — спокойно ответил Шейн. — Я отказываюсь от контроля. Это разные вещи. Дэвид усмехнулся — коротко, снисходительно. — Ты даже не представляешь, что такое настоящая жизнь, Шейн. Ты вырос во дворце. Ты привык, что всё даётся легко. Думаешь, ты сможешь жить без этого? Без денег, без связей, без меня? Ты вернёшься. Через месяц, через полгода — но ты вернёшься. — Не вернусь, — сказал Шейн, и его голос был ровным, как гладь застывшей воды. — Ты думаешь, что этот твой... парень сможет дать тебе всё то, что у тебя было здесь? — Дэвид сделал шаг ближе, и в его голосе послышалась сталь. — Ты променял империю на иллюзию. Но иллюзии заканчиваются, когда заканчиваются деньги. — Я не пришёл за деньгами, — тихо сказал Шейн. — И не за твоим одобрением. Он подошёл к столу. Медленно, одно за другим, он начал выкладывать на полированную поверхность ключи. Ключи от машин, от пентхауса — все до единого. — Я забираю только свои личные вещи, — сказал Шейн. — Квартира, машины, всё остаётся. Всё, что ты мог бы использовать против меня, — вот оно. Дэвид смотрел на ключи. Усмешка медленно сползала с его лица, уступая место чему-то другому — сначала недоумению, затем лёгкой тревоге. — Ты... ты думаешь я на это поведусь? — спросил он, с насмешливой интонацией. — Мне всё равно, что ты думаешь, — ответил Шейн. — Ты не протянешь и месяца, — сказал Дэвид, и в его голосе послышалась первая нотка неуверенности. — Ты вернёшься, когда поймёшь, что не можешь без этого. Шейн выдержал паузу. Затем на его лице появилась лёгкая, спокойная улыбка — та самая, которая окончательно выбила Дэвида из равновесия. — Вообще-то, — сказал он, — у меня есть десять процентов акций, которые я забрал себе в качестве компенсации. Дэвид застыл. Его лицо побледнело. — Что? — переспросил он, и его голос стал резким. — Что ты сказал? — Ты слышал, — Шейн спокойно встретил его взгляд. — Десять процентов. Они переведены в мою личную структуру. Юридически они больше не являются частью семейного траста. Я отделил их. Дэвид смотрел на него, и в его глазах промелькнула смесь ярости и растерянности. — Ты... ты не мог. Это невозможно. — Оказалось, что возможно, — сказал Шейн. — Я работал над этим несколько месяцев. И сегодня утром процесс завершился. — Ты предал меня! — выкрикнул Дэвид, и его лицо исказилось от гнева. — Ты украл у меня! Ты... — Это даже меньше, чем я заслуживаю, — перебил его Шейн. — За все оскорбления, за унижения, за годы, когда я пытался заслужить твою любовь и получал только холод. За то, что ты сделал меня тенью. За то, что я боялся дышать, чтобы не разочаровать тебя. Он сделал шаг назад, увеличивая расстояние между ними. — Я избавляю тебя от себя, отец, — сказал он. — От такого никудышного сына, который позорит твою репутацию. Тебе больше не придётся с этим мириться. Я больше не буду портить тебе жизнь и порочить твою фамилию. Дэвид смотрел на него, и в его глазах больше не было уверенности. Только растерянность и гнев. Шейн пожал плечами. — Быть может, я вообще заключу брак и сменю эту фамилию, — сказал он лёгким тоном, но в его глазах блеснула сталь. — И тогда тебе будет еще легче. Дэвид побледнел ещё сильнее. — Ты не посмеешь... — Посмею, — перебил его Шейн. — Я люблю его, отец. Больше всего на свете. И если для того, чтобы быть с ним, мне нужно отказаться от всего, что ты мне дал, — я откажусь. Без сожалений. Он повернулся к двери и взялся за ручку. Уже открывая её, он обернулся и посмотрел на отца. На человека, который когда-то был для него центром вселенной. На человека, который научил его бояться. — Я надеялся, что всё обернётся по-другому, — тихо сказал он. — Что ты сможешь принять меня несмотря ни на что. Но мы живём в реальном мире, где такое вряд ли возможно. Он выдержал паузу. — Прощай, отец. Дэвид не ответил. Он стоял неподвижно, глядя на ключи на столе, и его лицо было бледным. Шейн вышел из кабинета и мягко прикрыл за собой дверь. Секретарь подняла голову, когда он проходил мимо. Шейн остановился на мгновение, достал из кармана последний пластиковый пропуск и положил его на край её стола. — Это больше не понадобится, — сказал он. — Спасибо за всё. Она смотрела на него с лёгким недоумением, но Шейн уже шёл к лифту.

***

Он вышел из здания и остановился на улице, глубоко вдыхая холодный февральский воздух. Внутри него царила странная, звенящая тишина — не та, что раньше, когда она была заполнена тревогой и страхом, а тишина человека, который наконец-то закончил войну. Шейн посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Он чувствовал себя странно легко, словно с него сняли многолетний груз. Он сделал это. Он сказал всё, что должен был сказать. Он оставил всё, что должен был оставить. Он сел в машину и несколько минут просто сидел, глядя на серое небо над Манхэттеном. Внутри не было ни триумфа, ни горечи — только спокойное, глубокое осознание того, что одна глава его жизни наконец-то закрыта. Он завёл мотор и выехал на дорогу. Было ещё достаточно времени до вечера, когда они должны были быть в Хэмптонсе. Шейн знал, что ему нужно сделать ещё одну, последнюю остановку — ту, которую он откладывал дольше всего. Встреча с матерью.

***

Особняк в Верхнем Ист-Сайде выглядел таким же, как всегда. Большой, элегантный, безупречный. Шейн припарковался у входа и несколько секунд просто смотрел на знакомые стены. Когда-то этот дом был для него самым безопасным местом на земле. Потом он стал просто декорацией. Дворецкий, открывший дверь, узнал его и почтительно склонил голову. — Мистер Холландер, добро пожаловать. — Спасибо, Томас, — Шейн коротко кивнул. Он прошёл по длинному коридору, мимо знакомых картин и старых фотографий, и остановился у входа в гостиную. Юна Холландер сидела на диване, держа в руках телефон, и выглядела встревоженной. Услышав шаги, она подняла голову. Увидев Шейна, она резко вскочила, едва не выронив телефон из рук. — О Боже мой, Шейн! — вырвалось у неё. Она бросилась к нему, схватила его за руки, вглядываясь в лицо с таким отчаянием, будто видела его впервые за несколько лет. — Где ты пропадал?! Я звонила тебе сотни раз! Я оставляла тебе сообщения! Шейн смотрел на неё. В её глазах стоял неподдельный страх, смешанный с облегчением. Он не сказал ни слова. Он просто шагнул вперёд и обнял её — крепко, по-настоящему, как не делал уже много лет. Юна замерла. Её руки повисли вдоль тела. Она не двигалась несколько секунд, явно не зная, как реагировать на эту внезапную близость. Шейн чувствовал, как она напряжена, как её дыхание сбилось от неожиданности. — Шейн... — прошептала она растерянно. Он отстранился и посмотрел на неё. Юна смотрела на него с полным недоумением. Её глаза были широко открыты, на лице застыло выражение лёгкого шока. Она выглядела растерянной — той самой растерянностью, которую Шейн так хорошо знал. Шейн негромко рассмеялся — тихо, тепло, беззлобно. — Ты всегда так реагировала, когда я пытался тебя обнять. — сказал он. — Ничего не поменялось. Юна моргнула, пытаясь собраться с мыслями. Она провела рукой по волосам — жест растерянности, который Шейн помнил с детства. — Я просто... я не ожидала, — произнесла она. — Ты так внезапно. Шейн, что случилось? Где ты был? Твой отец толком ничего не рассказывает. Я читала новости, я столько раз звонила тебе, а ты... — Я знаю, мам, — мягко сказал Шейн. — Прости, что не отвечал. Я не мог. Мне нужно было разобраться с этим самому. Юна смотрела на него, и в её глазах мелькнула тень того, что Шейн не мог прочитать — возможно, вины. Возможно, сожаления. — Разобраться с чем? — спросила она тихо. — Шейн, что происходит? Он опустился на диван и жестом пригласил её сесть рядом. Юна послушно села, всё ещё глядя на него с беспокойством. — Я ухожу, мам, — сказал он просто. — От отца. От этой жизни. Я переехал. Я живу с человеком, которого люблю. И я больше не вернусь сюда. Юна замерла. Её руки, сжимающие телефон, слегка дрожали. — Ты... ты что? — спросила она, и её голос был едва слышен. — Я ухожу, — Шейн посмотрел на неё. — Я люблю мужчину, мам. Я уже давно это понял, но боялся признаться. Боялся, что ты отвернёшься от меня так же, как отец. Он выдержал паузу. — Я был у него сегодня. В офисе. Я оставил ему ключи от квартиры, от машин. Я ушёл окончательно. Юна смотрела на него, и её глаза начали блестеть. — Он... он знает? — спросила она. — Про... про тебя? — Знает, — кивнул Шейн. — И он дал мне понять, что я ему такой не нужен. Юна вздрогнула при этих словах. Шейн заметил, как она побледнела. — Шейн... подожди, я ничего не понимаю, — прошептала она, и в её голосе послышалась паника. — Я ничего не понимаю. Это все правда? Это не грязные слухи? Тебе нравятся мужчины?... Но почему ты никогда... — она запнулась, не в силах договорить. Шейн прервал её. Он негромко, горько рассмеялся. — Рассказывал? — закончил он за неё. — А ты бы поняла? Ты бы выслушала? Или сделала бы вид, что ничего не слышала, как всегда? Юна замерла. Её глаза расширились. — Я... я не верю, что ты решился на такое, — выдавила она. — Да кто он такой? Мы любим тебя! Мы твоя семья! Как ты можешь так поступать с нами? Шейн услышал в её голосе нотки того самого отца — тот же тон, те же слова. — Если вы любите меня, — сказал он, и голос его стал ровным, почти безразличным, — примите меня таким, какой я есть. Юна замялась. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли у неё в горле. — Поверь, я бы отдал всё, чтобы быть тем сыном, которого вы хотели, — продолжил Шейн. — Чтобы любить по-вашему. Чтобы не причинять вам боль. Но я не могу. Я не могу притворяться. Он сделал паузу. — Я вынужден выбирать себя. Потому что если я не выберу себя сейчас, я просто перестану существовать. Я уже был на грани. Я уже почти исчез. Я не хочу снова туда возвращаться. Юна смотрела на него, и слёзы покатились по её щекам. Она молчала несколько секунд, а затем вдруг спросила, и голос её дрогнул: — Это был тот самый Илья? Тот самый олимпийский чемпион, который приходил к нам на ужин? Шейн замер. — Да, — ответил он тихо. — Это он. Юна закрыла глаза. Её руки дрожали. — Боже... — прошептала она. — Я не знаю что и думать — Мам, — сказал Шейн. — Все что тебе нужно знать, что я люблю этого человека уже на протяжении пяти лет. Юна открыла глаза и посмотрела на него. В её взгляде была боль, но в ней мелькнуло и что-то другое — возможно, понимание. — Пяти лет? Боже, и ты скрывал столько времени это? — спросила она тихо. — Он хоть хороший человек?  Шейн почувствовал, как внутри него разливается тепло. — Он лучший человек, которого я знаю, — ответил он. Юна кивнула, и по её щеке снова скатилась слеза. — Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь принять это полностью, — сказала она. — Это так... неожиданно. Но ты — мой сын. И я не хочу тебя терять. — Тогда прими меня, — тихо сказал Шейн. — Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь. Потому что я тоже не хочу терять тебя, мам. Юна посмотрела на него, и её глаза наполнились слезами. — Я попробую, — прошептала она. Шейн обнял её, и на этот раз она ответила на объятие — крепко, по-настоящему. — Спасибо, мам, — прошептал он. Она отстранилась, вытирая глаза. — Ты приедешь ещё? — спросила она с надеждой. Шейн улыбнулся и взял её руки в свои. — Сюда? — замялся он. — Когда ты будешь готова принять всё это, мам, я буду рад пригласить тебя в наш дом. Посидеть с нами. Поговорить. Познакомить тебя поближе с Ильей. Юна замялась, но Шейн продолжил: — Если ты узнаешь его получше, ты поймёшь, почему я его полюбил. Он рано лишился матери. Она оставила его, когда он был ещё ребёнком. Он знает, что такое одиночество. Знает, что такое быть отвергнутым теми, кто должен любить тебя безусловно. Юна смотрела на него, и в её глазах блеснули слёзы. — И он не сдался, — продолжил Шейн. — Он выжил. Он стал сильным. Он стал тем, кем стал, несмотря на всё. И когда я встретил его... он показал мне, что можно жить иначе. Что можно не бояться. Что можно любить и быть любимым без условий. Он сжал её руки. — Я не жду, что ты сразу всё примешь. Но я хочу, чтобы ты знала: он не забрал меня у тебя. Он просто дал мне то, чего у меня никогда не было — право быть собой. И если ты дашь ему шанс, ты увидишь, что он — хороший человек. Юна молчала. Слёзы текли по её щекам, но она не отводила взгляда. — Я попробую, — сказала она тихо. — Я постараюсь. Шейн улыбнулся и поцеловал её в щёку. — Спасибо, мам. Это всё, что мне нужно.

***

Шейн вышел из особняка и остановился на крыльце. Снег всё ещё падал — крупный, пушистый, бесшумно укрывая город белым одеялом. Он поднял голову к серому февральскому небу и сделал глубокий вдох. Холодный воздух обжёг лёгкие, но внутри него было тепло. Несмотря ни на что. Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Сегодня он сделал это. Он оставил ключи на столе отца. Он обнял мать и сказал ей правду. Он рассказал о том, кто он есть, и о том, кого любит. Он попрощался с прошлым. Шейн не знал, что будет завтра. Он не знал, сколько времени пройдёт, прежде чем его мать сможет принять его настоящего. Он не знал, увидит ли он отца снова. Но это и не имело значения. Всё, что ему нужно было сделать сегодня, — он сделал. Он смотрел на заснеженный сад, который когда-то был частью его мира, и чувствовал, как внутри него медленно отпускает та самая тугая пружина, которая сжимала его грудь столько лет, сколько он себя помнил. Жизнь — странная штука. В ней никогда не бывает идеальных финалов. Не бывает громких аплодисментов и красивых речей, которые всё расставляют по местам. Бывают только моменты, когда ты просто перестаёшь бороться с тем, чего не можешь изменить, и позволяешь себе жить дальше. Шейн улыбнулся. Впервые за долгое время эта улыбка была настоящей. Лёгкой. Почти невесомой. Он достал телефон и написал сообщение. Я закончил. Скоро буду дома. Люблю тебя. Он убрал телефон в карман, спустился с крыльца и зашагал по дорожке, ведущей к машине. За его спиной оставался дом, где прошло его детство. Впереди был лес, укрытый снегом, и человек, который ждал его. Шейн знал: он возвращается домой. По-настоящему. Впервые в жизни.