Corda nostra laudus est

Данте понимал, что не успевает. Воздух жег легкие, рукоять меча норовила выпасть из влажных от черной крови ладоней. Монстры теснили его от заснеженной рощи, не давая пробиться вперед. Настойчиво лезли под меч, словно пытались задавить числом. А если и не задавить, то отнять драгоценное время. Раскидав противников, Данте вырвался из захвата и помчался между деревьями так быстро, насколько позволяли сугробы и глухая ночь. Снег вокруг был взрыт, рассыпающиеся пеплом останки демонов темнели безобразными остовами. К запаху Ада и разделанным на части его обитателям прибавился яркий запах родной крови, усиливающийся с каждым шагом. Данте выскочил на поле боя и растерялся от представшего перед глазами зрелища, словно ожидал – надеялся! – увидеть что-то другое, а не кровавое месиво. Его захлестнула злоба, но только ноги почему-то стали ватными. – Вот паршивец… ты серьезно? Ты серьезно?! Верджил делал то, что должен – в отсутствие отца защищал семью. Только почему-то посчитал, что легко справится с угрозой в одиночку, совсем забыв, или же просто оставив в стороне тот факт, что его брат-близнец делил с ним одни обязанности. Всегда такой упрямый. Всегда такой гордый. И Данте ощутил на себе вину за то, что брат так жестоко поплатился за свою гордыню. Он мог бы быть расторопнее, когда почуял неладное. Не раздумывать, а броситься вслед за Верджилом сразу же. Но что об этом говорить теперь, когда воздух сочился болью, а снег пропитался кровью. – Даже не вздумай...! Данте упал на колени в снег рядом с телом брата. Или с тем, что от него осталось. Кто бы из демонов это ни сделал, он был безжалостен к старшему сыну Спарды. Грудная клетка вмята, несколько сломанных ребер торчали осколками. Чьи-то когти распахали торс от груди до паха и петли кишечника темными блестящими от крови змеями лежали в подтаявшем снегу. Кровь была повсюду - залила одежду, засыхала неопрятными пятнами на серебристых волосах. Лицо превратилось в восковую маску - белое как снег, застывшее от шока и боли. Ярко-голубые широко распахнутые глаза слепо уставились в ночное зимнее небо. Расширенные зрачки – как два прокола во тьму, и чем больше Данте смотрел, тем больше проваливался в это беспросветное отчаяние. Кровь пузырилась на губах, свидетельствуя, что Верджил был еще жив, хотя растерзанное тело твердило об обратном. Регенерация уже запустилась, но даже Данте опасался, справится ли она с такими обширными повреждениями. И словно в подтверждение его мыслей глаза Верджила подернулись мутной пленкой и медленно закрылись. – Эй! – Данте хлопнул его по щеке и в ответ услышал тихий хрип. Веки дрогнули. – Не вздумай! Не вздумай тут помирать! Меня же отец убьет! Кстати об отце. Его никогда не было рядом в те моменты, когда он был так нужен. – Сейчас... сейчас… – Данте лихорадочно оглядел фарш, лежащий перед ним, и протянул подрагивающие руки к распластанным внутренностям. – Сейчас я это сложу... Потерпи, ладно? А потом... Потом я отнесу тебя домой. Только глаза не закрывай, слышишь? Данте продолжал бормотать себе под нос, чтобы хоть как-то отвлечься от оглушающего аромата свежей крови и накатывающего волнами ужаса. Он подсунул ладони под горячие петли кишечника и осторожно вложил в полость тела. Затем как мог соединил края рваной раны и прижал ее. Брат отозвался болезненным хрипом. Кровь побежала по его подбородку и засочилась между пальцев Данте. – Извини... Но ты сам виноват. Мог и подождать меня... Данте машинально поднес окровавленную руку к лицу чтобы утереть лоб, и снова запах крови привлек его внимание. Где-то там, глубоко запрятанное темное нечто зашевелилось, поднимая рогатую голову. Данте втянул воздух сквозь зубы, унимая всплывшее из этих глубин желание облизать пальцы. Ещё чего не хватало! Кому сейчас была нужна демоническая кровь так это точно не ему! Данте качнул головой, собираясь с мыслями и прогоняя наваждение. - Так... Давай... Тут недалеко... - он осторожно взял брата на руки. Почему-то показалось, что он ничего не весит. - Мама очень расстроится из-за того, что ты испортил новую рубашку. Данте сделал шаг со своей страшной ношей и чуть не споткнулся. Он опустил взгляд и понял в чем дело. Верджил даже в полусознательном состоянии продолжал сжимать в побелевшей ладони рукоять катаны. Данте знал, что у отца врагов было в разы больше, чем друзей. Если последние вообще и были. Поэтому на территории вокруг особняка Спарда наложил печати, чтобы знать о приближении незваных гостей. Иногда печати разрушались и ему приходилось их обновлять. Когда отец отправлялся на заказы или внезапно исчезал, чтобы разобраться с кем-то особо опасным, за печатями следили братья. «Береги маму», - говорил он младшему сыну. «Береги маму и брата», - говорил старшему. Данте слышал это сам. И видел, как в такие моменты Верджил гордился своей позицией старшего. Будто бы шесть минут разницы действительно что-то решали. Гордость, как всегда, помешала ему просить о помощи. Особенно после того, как они в который раз рассорились за этот день. И о том, что Верджил ушел разбираться с угрозой самостоятельно, Данте узнал от удивленной матери. – Ну и кто из нас виноват, братец? – пробормотал Данте, спешно пересекая очищенный им же сегодня с утра двор. Все охранные печати находились на достаточном расстоянии от дома, расходясь концентрическими кругами. Последний уровень располагался на стенах самого особняка, но пока еще ни разу никто не приближался настолько близко. Они с отцом следили за этим, да и печати обладали свойством, способным отправить незваных гостей обратно. Данте не стал утруждать себя размышлениями о том, что, возможно, сегодняшний прорыв был сильнее предыдущих и что теперь следовало ожидать слежки или очередной атаки. Он подумает об этом позже, когда брат будет в относительной безопасности. Перехватив Верджила, он скользкими от крови пальцами надавил на ручку двери, чтобы потом, просунув в щель носок ботинка, распахнуть ее ногой. Дом встретил его полумраком багряно-черных стен. Сейчас как никогда убранство казалось траурным. Из-за больших окон дом никогда не воспринимался мрачным днем, но стоило сумеркам сгустить краски, как он превращался в особняк из готических романов. Верхнего света не было в принципе, предпочтение отдавалось настенным светильникам и сейчас они горели через один, погружая холл в бархатный полумрак. Данте спешно поднялся по лестнице на второй этаж, стараясь ступать как можно тише, боясь и при этом отчаянно, почти по-детски, желая столкнуться сейчас с матерью. Ева часто видела их ранеными, ее не пугал вид крови, она всегда была собрана и знала, что нужно делать. Но Данте сомневался, что вид распотрошенного старшего сына не повергнет ее в ужас. Он пинком открыл дверь в спальню Верджила и осторожно уложил его на кровать. Катана, которую Данте с трудом вытащил из мертвого захвата, полетела на пол как лишний предмет. – Так, вот ты и дома. Полежи пока, хорошо? Брат ожидаемо не ответил. Данте дотронулся до его лица, убирая налипшие пряди – кожа была бледной, покрытой холодной испариной. Ева мало чем могла помочь сейчас, нужен был Спарда. Нужна была его кровь. Но отца, как назло – как всегда! – не было дома. Данте стиснул зубы от досады. Он опустил глаза на торчащие осколки ребер и прикрытую ошметками плоти брюшину. Показалось, или кровь запеклась, образуя сплошной сгусток? Проверять не хотелось. Трогать тоже. Не зная сам, зачем это делает, Данте порезал запястье о лезвие меча и, пока рана не закрылась, надавил на нее пальцами. Кровь тонкой струйкой полилась на багряное месиво. Да, он всего лишь наполовину демон и до Спарды ему пока далеко, но, может, и от этого будет хоть какой-то толк? Наверное, нужны были бинты, чтобы все собрать воедино. Наверное, нужно… – Мальчики, вы вернулись? – раздался голос матери. Осторожный. Сомневающийся. Данте знал, что отец научил ее пользоваться кинжалом и накладывать печати. Но против настоящей опасности это могло не помочь. В конце концов Ева была всего лишь человеком, хрупким, хоть и невероятно отважным. Конечно, с такой семьей иначе и нельзя. …нужно сказать матери. Он открыл дверь и буквально столкнулся с ней на пороге. Ева никогда не ложилась спать, когда кто-то из ее детей уходил в ночь. Она всегда беспокоилась, хотя знала, что это ничего не изменит, но и спать спокойно не могла. А еще она чувствовала много больше на уровне каких-то особых, только ей подвластных материй. Наверное, это то, что называлось материнским сердцем. Данте не знал, как это работало, но от нее никогда ничего невозможно было скрыть, словно она читала их души насквозь. Отец тоже читал, но скорее буквально и холодно. А Еве хотелось доверять все свои секреты. Даже самые страшные. – Что… что случилось? – спросила она и Данте услышал в ее голосе тревогу. Он отвел глаза от ее стремительно бледнеющего лица и посмотрел на свои руки. Они были в крови по локоть – своей и чужой. – Я… я принесу бинты, – произнес он несмело, не зная, какие слова подобрать. А что он мог еще сказать? «Мама, Верджила разделали, как свинью на скотобойне. Но ты не волнуйся! Он помучается какое-то время, но все будет в порядке». Ничего добавить он не успел. Ева сама все поняла. Сила, с которой она отпихнула Данте с дороги, возможно, могла сворачивать горы и переписывать судьбы. На какой-то момент ему показалось, что мать сейчас могла разорвать любого демона голыми руками.  В комнате было темно. Данте не успел включить свет, но Ева увидела достаточно. Ее силуэт и без того невысокий, казалось, стал ещё меньше. Она замерла у кровати и Данте малодушно подумал, что рад, что не видит ее лица. Он продолжил мяться на пороге, пока его не подхлестнул ее голос, громкий и отчаянный. Почти злой, потому что она изо всех сил пыталась скрыть подступающую панику: - Данте, ну что же ты стоишь!? Быстрее! Данте ждал Еву на диване внизу. В какой-то момент ему показалось, что он путается под ногами. Да, он принес бинты и воду, и помог матери, поддерживая брата, пока она накладывала повязки. Все остальное она сделала сама – механически отточенными движениями, словно бинтовать, снимать растерзанную одежду и вытирать кровь было для нее привычным делом. Данте задумался – а ведь почти так оно и было. Когда он был совсем маленьким, то и не представлял даже, в каком состоянии отец возвращался со своих вылазок за охотниками Мундуса, или просто с тяжелых заказов.  Теперь же, когда ему шестнадцать, он понимал, что это неизбежно. И никакой другой, спокойной – человеческой жизни, о которой так мечтал отец – у них попросту не будет. Они так же будут уходить сражаться, а Ева будет их ждать. Она была подобна теплому пламени, к которому они все тянулись. У нее столько воли, столько силы, столько решимости. Отец просто не смог бы выбрать другую женщину. И сейчас Данте казалось, что она храбрее всех их вместе взятых. Ева спустилась с лестницы невесомой тенью и бесшумно вошла в ореол мягкого золотистого света, лившегося из-под абажура торшера. Данте повернулся к матери, и она замерла на мгновение, прижав ладонь к груди. – Боже мой, Данте…  – спохватилась Ева, словно вспомнив, что детей у нее двое и второй тоже мог пострадать. Она взяла его лицо в ладони. Потом рассеянно опустила руки ему на плечи, затем на грудь: – Ты.. Ты весь в крови! – утихший было ужас на дне ее глаз заплескался снова, и Данте поспешно замотал головой: – Это не моя… – «Это кровь брата», – застыло на языке, – мама, со мной все в порядке. Но она схватила его за руку и развернула запястье к свету. На заляпанной подсыхающей кровью коже вдоль вен красовался свежий рубец. – Данте. – Со мной все в порядке, – настойчиво повторил он, ловя Еву за тонкие запястья и замечая, как сильно теперь дрожат ее руки. Данте сам был в ужасе, но он не имел ни малейшего права показывать свой страх. Перед Евой – никогда, она должна быть спокойна хотя бы на его счет. – Хорошо, – прошептала она и дала усадить себя на диван рядом, – хорошо... Расскажи мне, что произошло? Данте вздохнул. Что он мог рассказать Еве? То, что он фактически запихивал в брата его же внутренности, матери знать совсем не обязательно. А о пугающем желании впиться в эти самые внутренности зубами не хотел знать даже он сам. Поэтому он сказал, как есть… – Верджил несколько переоценил свои возможности. …утаив самую малость. «Это я виноват. Я должен был пойти с ним сразу. Я не знал. Мы разругались». – А я опоздал. Смотреть на Еву он не мог, поэтому отвел глаза. Не хватало духу признаться, что все случилось из-за него. Данте мог сколько угодно ругаться с братом или спорить с отцом, но расстраивать мать – это последнее, что он хотел когда-либо.  – Данте. Посмотри на меня, – она протянула руку и убрала челку с его лба, нежно пригладила волосы, – вы вернулись живыми – это ли не главное? – Но… – с языка почти сорвалась беспокоящая его мысль, но Ева приложила пальцы к его губам и покачала головой. – Я проверила печати. Все чисто. Все цело. Тебе не о чем беспокоиться. Конечно, не о чем. Какие еще беспокойства – демоны всего лишь разорвали его брата и могли прийти за ними в любую минуту. Так, досадные мелочи. – Приведи себя в порядок и ложись спать, хорошо? Данте не понимал, о каком сне сейчас могла идти речь, но послушно кивнул. Сейчас лучше согласиться и сделать вид, что он все понял. Он поднимется к себе, но будет следить за домом в оба глаза. Данте знал, что и мать заснуть сегодня тоже не сможет – отправится на кухню, заварит травяной чай и останется там сидеть до утра. – Хорошо. Ева кивнула. Оба сделали вид, что поверили друг другу. Утром начался сильный снег. Он заметал чищеные дорожки, укрывал собой кровавые следы. Там, в роще, что виднелась из окна белой шапкой, скоро ничего не будет напоминать о произошедшем. Снегопад поглотит все. Когда Данте открыл глаза, то сразу понял, что ничего не изменилось. Дом был тих, а печати целы. В отличие от матери ему не нужны были дополнительные инструменты, чтобы ощущать их работу. Вот такой подарок от крови отца. Кстати об отце – он так и не появился. Но сейчас Данте не мог его обвинять, поскольку сам не сдержал собственного обещания и все-таки заснул. Пусть хоть и на пару часов. Данте прислушался снова. Нет, он не ошибся – ровно два присутствия. Одно, как ноющая боль, совсем близко, второе, манящее теплом, где-то на первом этаже. Можно вздохнуть спокойно? Он поднялся с кровати, на которую прилег под утро, как ему казалось, всего на минутку, и вышел в коридор. Стены встретили его молчанием и …запахом выпечки, доносившимся с кухни. Ева, когда сильно беспокоилась, начинала печь пирожки. Данте сразу увидел ее мысленным взором – нежную робкую улыбку, как она пожимает плечами и говорит, что это помогает ей отвлечься от мыслей. Дверь через коридор напротив была закрыта. Данте медленно подошел и коснулся дерева ладонью. Потом зачем-то прислонился ухом. Что он ожидал там услышать? Наверное, хоть что-то. Хоть какой-то шорох, а не гнетущую тишину. Он осторожно нажал на ручку и вошел. В комнате брата царил полумрак. Тяжелые шторы были задернуты наполовину. Оконная рама была приоткрыта, но тянущий свежий морозный воздух не мог до конца прогнать тяжелый запах крови и боли. Данте был готов смотреть куда угодно, но только не на кровать. Словно боялся увидеть, как светлые простыни пропитались кровью. И он смотрел на книжные полки, на аккуратно развешанные на спинке стула вещи, на мягкий ковер под ногами, на катану, что он вчера не глядя отбросил на пол. Верджилу не понравится такое обращение с дорогим ему оружием, поэтому Данте поднял Ямато с пола и положил меч на стол. Ножны они отыщут позже. Избегать очевидного было больше невозможно. Данте медленно обошел кровать и присел на ее край со стороны окна. Брат не шелохнулся. Даже ресницы не дрогнули. Он лежал, заботливо укрытый Евой одеялом, но даже так было видно, что он забинтован почти по шею. Бледное, почти белое лицо осунулось, под глазами залегли тени. Бескровные потрескавшиеся губы были слегка приоткрыты. Данте протянул руку и молча погладил серебристые волосы. Между прядями остались следы запекшейся крови, но Ева вчера вычистила почти все. Вот он – вроде здесь, но одновременно где-то еще. Не осуждает, не отчитывает, не злится. Не смотрит сурово, поджав губы. Данте ощутил какую-то сосущую пустоту, гулкую и до того пугающую, что ему стало не по себе. Он не привык надолго оставаться один. Он вообще не представлял, как это – быть одному. Да, порой они были готовы убить друг друга и могли сутками не разговаривать, но при этом Данте ощущал голос родной крови, даже если между ними были километры. Словно рядом с твоим сердцем билось второе. Почти в унисон. Интересно, Верджил чувствовал тоже самое? Брат бы ощущал себя таким же потерянным, окажись он на месте Данте? Данте осторожно забрался на кровать и лег рядом, повернувшись на бок, лицом к близнецу. Сколько Верджил пролежит так, прежде чем сможет открыть глаза? Сколько должно пройти времени, чтобы все эти чудовищные раны зарубцевались? Несколько дней? Неделю? Месяц? Данте как никогда хотелось быть полезным. Однако все, что он мог сделать в отсутствии отца, это поделиться с братом своей кровью, но Верджил сейчас вряд ли был в состоянии проглотить хоть каплю. Он вспомнил момент из детства. В силу своей природы близнецы почти не болели, но тем не менее Данте умудрился что-то подхватить, когда ему было восемь. Он уже не помнил, чем именно заболел. Но главное было не это, а то, что Верджил, несмотря на запреты матери, часто приходил к нему, когда Данте становилось особенно плохо. Он просто сидел рядом или читал вслух. И Данте запомнил, что тогда ему становилось чуточку, но лучше. – Какие глупости… – улыбнулся Данте и коснулся лбом холодного плеча, придвигаясь ближе. Запах крови усилился, напоминая о ее вкусе. Таким же, как вкус собственной крови, но при этом более насыщенном и желанном. Данте вспомнил, как скользил языком по чужим разбитым костяшкам, или как собирал капельки крови со свежих порезов, оставшихся после спарринга.  Что-то такое, от чего сердце заходилось пойманной в силок птицей. Что-то такое, от чего простое прикосновение к коже ощущалось так остро.  Данте вздохнул. Закрыв глаза, он коснулся кончиками пальцев холодной ладони и сжал ее. Еве можно было рассказать все секреты. Кроме одного. Отец вернулся на следующий день. Уставший, замученный, совсем не ожидающий, что ждет его дома. Хотя Данте казалось, что отец прекрасно обо всем догадался, стоило ему только появиться на территории особняка. Не мог он не ощущать такие вещи. Может, Спарда и старался жить как человек, но некоторые особенности просто так не спрячешь. Данте не хотел разговаривать с ним. Возможно, его обида и была иррациональной, но он ничего не мог с собой поделать. Поэтому был счастлив, что после его короткого рассказа о произошедшем, отец полдня провел в комнате старшего сына. По крайней мере Данте мог быть теперь спокоен за брата, несмотря на то, что тень беспокойства на лице Спарды едва не разрушила это чувство. День тянулся отвратительно долго. Данте не мог найти себе места. Он даже несколько раз перепроверил печати, только чтобы хоть как-то занять мысли. Он бродил из угла в угол по комнате, нарезал круги по особняку, потом мешался матери на кухне. Ева расценила терзания сына по-своему: – Отец сказал, что все будет в порядке. И что ты молодец. Данте вдохнул. Часом ранее они столкнулись на лестнице. В руках мать держала миску, полную окровавленных бинтов. Значит Верджилу сменили повязки, значит отец увидел все сам, значит… – Молодец… да уж, – Данте взъерошил волосы и посмотрел на мать. Ева стояла у окна, сжимая в руках фаянсовую чашку с ароматным травяным чаем. Ее лицо было бледным. Мать выглядела бесконечно уставшей и, казалось, постаревшей за эти несколько дней. – Он хочет с тобой поговорить. –  Я все рассказал ему, – буркнул Данте и отвернулся. – Мне нечего добавить. – Вряд ли отец хочет поговорить с тобой о том, что случилось. Данте поднял на нее взгляд. Ну да. Конечно. Не в привычках Спарды возвращаться к одной и той же теме. – Тогда что ему от меня нужно? Ева поставила чашку на стол и осторожно присела напротив сына, сильнее запахиваясь в алую шаль, словно ей стало холодно. Она протянула руку ладонью вверх и дождалась, когда Данте сжал ее длинные холодные пальцы: – Данте, милый… Я знаю, что ты злишься. – Нет, мама, я не злюсь. «Я просто в ярости». – А если бы… – начал было он с новой силой, но Ева покачала головой: – Без «если», Данте. – Стоит ему выйти за порог, как у нас начинаются неприятности. Я все понимаю, мама, – Данте сжал ее руку в своих и отчаянно зашептал. – Я знаю. И что все эти печати прекрасно работают. И что не стоит лезть в мясорубку, не оценив собственных возможностей, хотя иногда так и хочется. Назло. Но Верджил… ему все равно. Он одержим силой отца, одержим его славой. Он хочет так же. Он словно… специально ищет неприятностей, чтобы только доказать отцу, что он достоин. Все ждет, когда отец возьмет его с собой. Мам... Ох, прости. Ты не обязана это все слушать. Данте выпустил ее ладонь и, сложив локти на столе, уткнулся в них лицом. С годами трещина между ним и братом только ширилась. Становилась темнее и глубже. И чем сильнее Данте пытался удержать его рядом, тем отчаяннее Верджил сопротивлялся. Выстраивал стены одну за другой. Горделивая и непокорная кровь Спарды не давала им порой нормально поговорить. И только Ева могла растолковать одному мысли другого. Вот только сколько это могло продолжаться? – Ну а кто еще выслушает тебя как не я? – Ева грустно улыбнулась и погладила сына по голове. – Не кори себя. Поговори с отцом, хорошо? Ты же знаешь, он не желает дурного ни тебе, ни брату. «Я знаю, мама, знаю. Я просто не хочу, чтобы сила отца забрала его у меня». В кабинете отца царил привычный полумрак. Здесь пахло деревом и книгами. В детстве Данте обожал бывать здесь – залезать с ногами в удобное отцовское кресло или прятаться под огромным дубовым столом. По мере взросления приходить сюда было уже не так весело – отец или читал нравоучения, или это Данте приходилось читать все эти сложные демонологические тома. Верджил с большей охотой проводил в кабинете время. Отцовские книги манили его больше, чем Данте, но в знании теоретической части братья были равны, потому что Спарда не давал спуску им обоим. Данте знал, что за одним из стеллажей с книгами скрывалась потайная комната. Иногда она снилась в кошмарах, потому что там Спарда заставлял своих детей бесконечно рисовать на деревянном полу охранные и призывные печати, копировать сигилы, находить ошибки в начертанных отцом символах. В общем все то, от чего потом у Данте голова шла кругом. Данте вошел без стука. В этом не было нужды – если Спарда хотел, чтобы его не беспокоили, то он спускался в подвал, где хранил свое демоническое оружие и где занимался призывами. Стол был завален книгами. Сам Спарда склонился над одной из них и пристально рассматривал какую-то схему через монокль. Будто бы у него была проблема с глазом. Будто бы у демона вообще могли быть проблемы со зрением. Казалось, этот монокль был у отца всегда. Словно он не мог с ним расстаться из-за дани какой-то старой моде или воспоминаниям. Или, возможно, это был какой-то артефакт. У отца хватало собственных секретов. – Мама сказала, что ты хотел поговорить? – Да, сын, проходи, – Спарда захлопнул книгу и спрятал монокль в нагрудный карман жилета. Отец всегда был при параде даже дома. Данте никогда не мог понять, почему Спарда выбрал именно такой облик – высокого сухопарого мужчины с поистине аристократическими чертами лица. И одевался он под стать этому облику – все эти выглаженные рубашки, приталенные жилеты, брюки со стрелками. Элегантно. Почти вычурно. Чтобы сбить с толку противника? Возможно. Никто не догадается, что под обликом холеного мужчины без возраста скрывается лучший мечник Ада. Легендарный темный рыцарь, защитник человечества. Правда, сейчас во внешнем виде отца сквозила легкая небрежность – верхние пуговицы белоснежной рубашки были расстегнуты, рукава закатаны. Из гладко зачесанных в хвост длинных серебристых волос выбилась прядь и змеилась вдоль лица. Вместе с этим Спарда выглядел еще изможденнее. – Ты молодец. Справился с… – отец запнулся, откладывая книгу в сторону, – с такой непростой задачей. Данте невольно сжал руку в кулак. «Задачей. Даже слов нормальных найти не можешь?» – Я хороший брат. – Конечно, самый лучший. Ты сделал все, что мог в данной ситуации. – Лучший лежит в койке, – Данте покачал головой. – Выпотрошенный как на скотобойне... Спарда закрыл глаза на секунду, словно пытался справиться с наваждением. Он нахмурился, но лишь на мгновение. Потом вздохнул и, вернув себе самообладание, произнес: – Верджил должен научиться отвечать за свои поступки и соизмерять свои силы. Это послужит ему уроком. – Не слишком ли жестоко, на твой взгляд? – Данте... – отец покачал головой и сжал переносицу, – ты же понимаешь, что я прав. Как бы… как бы действительно жестоко это ни звучало. Сила печатей справилась бы с этими демонами. Никто не просил лезть его туда. Он слишком юн. Вы слишком юны. Я не единожды предупреждал его, что не все можно решить грубой силой и напором. Есть вещи, с которыми ему еще рано тягаться. Но разве он послушал меня? – А ты не догадываешься, почему это происходит? – Данте сверкнул глазами. Слова жгли его изнутри. – Все потому, что он пытается прыгнуть выше головы только ради тебя! Чтобы ты гордился им! Любое твое поручение он всегда старается выполнить идеально! – Глупо полагать, что я не горжусь вами. Или что он чем-то хуже. Или что я не замечаю его стараний. Данте, у него свои понятия о долге. Данте задохнулся от возмущения. Да, конечно, отец был прав. Он тысячу раз был прав и от этого хотелось лезть на стену. Но Спарда был совершенно не пробиваем. Собственно, как и брат. – Знаешь, папа, я уверен, что последние мысли Верджила, когда он лежал там в снегу, были не о том, что он просчитался, а о том, что ты будешь в нем разочарован! – Какая глупость, Данте! Я не собираюсь его ругать или наказывать. Моя задача сделать так, чтобы этого не повторилось, – Спарда сделал широкий жест, указывая на книги на столе, словно это все объясняло. – Не повторилось ни с кем из вас. – Ну так делай что-нибудь! – Данте поднял голос, делая шаг вперед. – Пока он себя окончательно не угробил! Или не угробил всех нас в твое очередное отсутствие! Данте знал, что пересекает все рамки дозволенного и что отец мог сейчас унять его всего одним словом, но почему-то не делал этого. Когда он был недоволен близнецами или пресекал их ссоры за обеденным столом, то говорил всегда тихо. Но его голос звучал словно отовсюду, словно в крови, давил со всех сторон, заставляя ощущать себя маленьким и ничтожным против мощи темного рыцаря. Сейчас же отец просто стоял и устало смотрел на него. – Ну что, выпустил пар? Теперь ты успокоился? Данте не ответил. Он чувствовал себя просто опустошенным, слов больше не осталось. Мыслей тоже. Просто развернулся и пошел прочь, уязвленный осознанием того, зачем отец позвал его. Не для расспросов. Не для отвлеченной беседы. А чтобы с каменным лицом выслушать его негодование, всю его боль и обиду за брата, что жгли его все это время. – Главное, что ты всегда протянешь ему руку, что бы ни случилось, – услышал он в спину, но не обернулся. К чему эти слова? Это же и так очевидно! – Спокойной ночи, отец. Возможно, Спарда понимал глубже. Возможно, Данте был ему за это благодарен. После ужина Данте поднялся в комнату к брату. Прошло уже несколько дней, но Верджил по-прежнему не приходил в себя. Отец сказал, что на это потребуется время. Что Еве нужно успокоиться, а Данте – набраться терпения. Легко сказать. Мать сидела у кровати старшего сына часами. Данте видел, как она оглаживает его руки и тихо пересказывает события дня. Потом приходил отец с новыми бинтами, мягко выпроваживал Еву и сам делал перевязки. Данте не сомневался, что он использовал свою собственную кровь, чтобы обработать кошмарные раны. Мать, конечно, могла вынести любое зрелище, но она была так бледна, что Данте опасался за ее здоровье и был благодарен отцу за то, что он больше не позволяет Еве участвовать во всем этом. Данте включил лампу на тумбочке и присел на кровать. А потом снова лег рассматривать профиль брата, словно видел его впервые. Словно у него самого не такой же. – Ты же не собираешься пролежать вот так вечность? – прошептал он. – А ведь я могу бормотать тебе без умолку, а ты даже не услышишь. Удобно, да? Я вроде и говорю, а вроде и не отвлекаю тебя даже. Но ты знаешь, я прямо сейчас слышу твой голос в своей голове, как ты просишь меня заткнуться. Поэтому я, пожалуй, помолчу, да? Данте уткнулся лбом ему в плечо и осторожно обнял за руку, безвольно лежащую поверх одеяла. Верджил не любил, когда к нему прикасались. Список людей, которые могли безнаказанно это делать, был строго лимитирован. На первом месте стояла мама. И Данте иногда завидовал, что она могла просто так подойти и обнять сына и даже получить объятие в ответ. Он, конечно, тоже был в этом списке, но в самом его конце. Но такая позиция Данте совсем не устраивала.    Он вспомнил их последний совместный завтрак. Как они сидели на кухне, и зимнее холодное, но такое яркое солнце слепило в окно. Как Верджил с раздражением убрал ему челку с лица, сетуя на то, что она лезет в глаза. Как чуть позже скользнул пальцами по подбородку Данте, едва касаясь губ, чтобы смахнуть кусочек яичницы. «Данте, ну смотреть тошно! Ты почему до сих пор как маленький?», - запомнил он слово в слово. Как и тепло пальцев близнеца. Сегодня Данте случайно пролил молоко на пол, и знакомый, сидящий в печенках голос, не цокнул над ухом. – Слушай, ну я так с ума сойду, – вздохнул Данте. – Вон, сегодня уже наговорил отцу всякого. Наверное, завтра мне будет стыдно. Ну или не будет. Как там у твоего Байрона? Чего-то там какие-то словечки «ты с детским чванством повторяешь. Поддавшись им, в конце концов и стыд, и совесть потеряешь». Что-то такое, уже не помню, как правильно там было, но точно в твоем стиле. А что, ты думал, я совсем не образованный? Отнюдь! Ты свои стихи на весь дом бубнишь, тут кто угодно их запоминать начнет. Ох, ладно, молчу. Отдыхай. Данте заснул почти сразу же, как закрыл глаза, и оказался в странном и беспокойном месте. Ноги по щиколотку утопали в красной воде. Или это была кровь? Вокруг застыло странное кладбище разбитых колонн и античных статуй. Небо над головой больше напоминало перевернутое темное озеро. Подернутая серой дымкой линия горизонта расплывалась – казалось, у этого места нет начала и нет конца. Словно оно замыкалось само в себе. Звуки исчезли, смешавшись в неясный гул, а вместе с этим появилось ощущение, что кто-то пристально смотрит ему в спину. - Данте… Он обернулся и застыл, не в силах отвести взгляд от трех красных огней, парящих бесконечно далеко и бесконечно близко. - Данте…! Огни разгорелись ярче и вспыхнули единовременно, залив все ослепительно кровавым светом, выжигающим глаза. - Данте! Он вздрогнул, проснувшись. Лениво поморгал, привыкая к свету, не понимая, кто зовет его и почему. Да и где он вообще? – Данте, какого черта? – прохрипело рядом с новой силой и сон как рукой сняло. – Верджи… Очнулся. Данте приподнялся на локте. Верджил смотрел на него покрасневшими глазами, чуть повернув голову.  Тень очертила скулы, еще больше подчеркнув заострившиеся черты лица. – Что ты делаешь в моей кровати? – Как что? Волнуюсь за тебя, – вздохнул Данте и пощупал лоб близнеца. – Ты не приходил в себя несколько дней. Ты помнишь… что произошло? – Помню, – выдохнул Верджил и прикрыл глаза, словно это слово забрало у него все силы. – Как я… кто меня нашел? – Я принес тебя домой. Прости, я опоздал всего на минуту. Данте опустил голову. И ощутил, как пальцы брата скользнули по его щеке, а потом взъерошили  волосы. – Глупый. Это ничего не изменило бы… – Верджил облизал пересохшие губы, – пострадали бы оба. Данте покачал головой и молча поймал его руку, прежде чем она устало упала на простыни. Брата невозможно было переупрямить, и Данте не собирался этим заниматься. Пусть остается при своем мнении, это сейчас не так уж и важно. – Помолчи. Я позову маму. Или отца. Соскочить с кровати он не успел – Верджил перехватил его за ладонь и крепко сжал пальцы: – Подожди… я хочу пить. Ну конечно! Какой же он глупый! Это же первое, что нужно было сделать! Данте поискал глазами и только потом вспомнил, что отец забрал Ямато. – Сейчас… Я сейчас. Данте встал с кровати и подошел к столу, ощущая, как брат следит за каждым его движением. Он нашел в верхнем ящике ножницы и вернулся к близнецу. Поправил подушку, устроился рядом и вскрыл запястье. – Вот, угощайся. Верджил жадно припал губами к ране, крепко сжав руку Данте. Кровь потекла по подбородку, закапала на бинты. Ему приходилось вгрызаться зубами, когда вены закрывались, и Данте морщился всякий раз. Наконец напившись, Верджил долго зализывал место пореза, прежде чем отпустить. – Спасибо. – Как ты… как ты себя чувствуешь? – спросил Данте, потирая запястье. Он протянул руку и осторожно оттер перепачканный подбородок брата. Ну и кто теперь такой неаккуратный? – Если честно, то просто отвратительно, – хрипло отозвался Верджил, и Данте улыбнулся. – Ничего, отец быстро поставит тебя на ноги. – Конечно… – отозвался близнец и уголок его рта дрогнул. Данте сдвинул брови. Обсуждать с братом, что на деле не думает отец совершенно не входило в его планы. Пусть Верджил сам с ним разговаривает. – Ты нас всех перепугал. Мама очень волнуется. Не делай так больше, ладно? – Мама всегда волнуется, – Верджил прикрыл глаза и вымученно улыбнулся. – Это же мама, в конце концов. – Тем более. Надо было бежать за родителями, но Данте не мог заставить себя сдвинуться с места. Он все смотрел на замученное лицо близнеца, на темные круги под глазами, на опущенные серебристые ресницы. Он хотел погладить брата по щеке, но Верджил перехватил его руку: – Не сейчас, – прошептал он одними губами. – Я устал. – Ой ладно, будто бы я неизвестно чем собрался с тобой заниматься! – Данте… а то я тебя не знаю. Данте поднял руки и засмеялся. Почти искренне. – Все-все, бегу за мамой! К концу недели отец сказал, что в повязках больше нет нужды и их наконец-то можно снять. Это официально означало, что Верджил мог вернуться к тренировкам. Сам он хотел взяться за меч еще раньше, утверждая, что дрожь в руках и легкая слабость не помешают ему, но Спарда остался непреклонен. Что ж, хоть в чем-то Данте был с ним солидарен. – Тебе помочь? Данте застал брата в ванной комнате. Верджил стоял у раковины в одних домашних брюках и, видимо, не знал, как подступиться к бинтам, плотно обхватывающих его туловище от ключиц до бедер. Верджил посмотрел на него в зеркало – два одинаковых лица разной степени хмурости. – Давай. Я не мог найти конец. Отец всегда хитроумно его прячет. – Ну дык, – Данте подошел ближе и осмотрел брата со всех сторон, чтобы найти искомое. – Интересно, где он так повязки накладывать научился? – А тебе зачем? – Верджилу пришлось поднять руки, чтобы Данте было удобнее сматывать бинт, – хочешь научиться так же? – Конечно, – Данте присел на край ванны и потянул брата к себе ближе, – чтобы тебя превращать в мумию время от времени. Ты ж, несмотря на обещания, дома же не усидишь при любой возможности доказать, насколько ты крут. Ай! Данте получил чувствительный подзатыльник и схватился ладонью за голову, чуть не выронив бинт. – Не паясничай, братец, – усмехнулся Верджил и снова встал смирно. – Кстати об этом. Я проходил мимо и случайно подслушал ваш с отцом разговор. – Данте, ну ни стыда, ни совести. Мимо он проходил, – сокрушенно вздохнуло у него над головой, но Данте пропустил замечание мимо ушей. – Хочется верить в то, что ты сделал хоть какие-то выводы. Верджил удивленно поднял бровь, как это делал отец, и у Данте зачесался кулак. Но вместо того, чтобы двинуть близнецу в нос, он стиснул зубы и продолжил снимать повязку. – А ты у нас, типа, в самые умные записался? – Верджил, я серьезно. Я твои кишки по снегу собирал. Разве это нормально? Я чуть с ума не сошел. – Знаешь, не тебе говорить об осторожности. – Да, но не когда от моих действий может пострадать кто-то еще кроме меня! Данте замолчал и опустил голову. Он ненавидел вот это выражение лица брата, когда тот поджимал губы и смотрел уничижительно. Или того хуже – смотрел так, словно Данте и не существовало вовсе. – Извини, я… – продолжать не было сил. «Я так беспокоюсь! Пожалуйста, прекрати!» Данте просто сидел и смотрел на свои руки, мнущие снятый бинт. Он уже открыл было рот чтобы попытаться свести все к шутке, как Верджил скользнул пальцами по его челюсти и мягко, но настойчиво сжав подбородок, приподнял голову Данте: - Успокойся. Я тебя понял, – сказал он тихо. – Я пообещал отцу что такое больше не повторится. Обещаю и тебе. – Правда? – Данте ощутил себя глупо, но это слово вырвалось против его воли. – Я тебя хоть раз обманывал, чудовище ты бесстыжее? «Нет, никогда. Ты обычно просто не договариваешь». Данте покачал головой и улыбнулся. Открыто, от души. Так как в этом доме умели только двое – он и мама. Он поднял глаза на брата и сделал шокированное лицо: – Ого, какие шрамы! Можно потрогать? – Грабли свои убери! – фыркнул Верджил, отмахиваясь от рук Данте. Близнец сделал шаг к зеркалу, разглядывая длинный рваный шрам от середины груди. Он спускался по животу, ветвясь безобразным деревом. Данте проследил, как пальцы Верджила скользят по бугристым линиям вверх-вниз и подумал совершенно о другом. О том что он мог бы закрыть дверь и встать перед братом на колени, чтобы узнать, как глубоко за резинку брюк спускается шрам. – Ну ничего, скоро от них не останется и следа.    Данте только кивнул. Закрыл глаза, глубоко вздохнул и открыл снова. Брат снова стоял перед ним. – Я в душ, – сказал он и кивнул на дверь. – Ага. – Чего «ага». Иди отсюда. – Ну вот, а я так надеялся составить тебе компанию, – Данте сделал большие грустные глаза и засмеялся, когда Верджил фыркнул: – Не сегодня. Иди уже! – Сейчас пойду. Я же чего пришел-то? Мама испекла твой любимый яблочный пирог. Так что… мы с ним будем ждать тебя внизу. – Хорошо. – Но ты не сильно тут плескайся. А то пирог может и не дождаться. – Ни секунды в тебе не сомневался, Данте. Теперь ты уйдешь? Данте продолжал сидеть и смотреть на него снизу-вверх. Одна мысль не давала ему покоя, потому что Верджил из кабинета отца вышел донельзя довольным. Словно получил похвалу, а не порицание. – Уйду, если ты расскажешь, что тебе еще сказал отец. – Ах ты об этом? Отец сказал, что в ближайшее время возьмет меня с собой, если заказ на демонов будет не слишком сложным. Хочет, чтобы я посмотрел со стороны и учел некоторые нюансы. Данте поднял на него глаза и недовольно уставился: – А меня? – А потом тебя. Но на этот раз ты останешься дома, защищать маму. – Так не честно! Признайся, твоя идея? – Моя. Я решил, что это будет моим наказанием – учиться наблюдать и не вмешиваться. «Какой же ты упрямый, братец». – Вот паршивец! – сокрушенно вздохнул Данте и потом хитро улыбнулся, - хотя ладно, за тобой же нужен глаз да глаз. – Я сейчас сломаю тебе нос, если ты не прекратишь, – Верджил потянулся к его лицу, но Данте уклонился. – Ну все-все, не сердись. Иди сюда. Данте обнял брата за бедра, привлекая к себе ближе и прижался щекой к его груди. Прямо напротив шрама. Какое-то время он слушал, как бьется сердце близнеца, а потом одна рука Верджила опустилась ему на плечи, а вторая зарылась в волосы на затылке, неспешно перебирая пряди. По спине Данте пробежали мурашки, и он закрыл глаза. Вот теперь все хорошо. Теперь все должно быть хорошо. Только почему-то сказанная несколько дней назад отцом фраза не давала ему покоя. Она тревожила своей нелепой неуместностью. Зачем было ее говорить? Разве это не очевидно? Они же братья. Нет, даже больше, чем братья – они близнецы. Данте всегда был готов протянуть брату руку. Как и Верджил. Разве не так?