Бывшая. Из Москвы в Париж.

1900 год, 7 августа по старому стилю. Я родилась в семье состоятельных и титулованных петербургских дворян – князя Бориса Алексеевича и княгини Анны Сергеевны Светлицких, урождённой графини Ольховой. Назвали меня Кирой, я была младшим ребёнком в семье. Помимо меня, у родителей была ещё одна дочь – моя сестра Дарья, которая старше меня на три года. Семья у нас была очень дружная и любящая. Я не помню ни одного вечера, когда отец ужинал без нас. Даже после смотров и разводов он спешил домой — снять китель, который пропах за день офицерскими сигарами, посадить меня на колени и слушать, как Дарья барабанит гаммы поверх маминого вальса. Помню, как в детстве я любила подшучивать над сестрой: пряталась в старом деревянном шкафу и выпрыгивала оттуда, пугая её, и она ни разу меня за это не отругала. Наша квартира находилась на Невском проспекте в Санкт-Петербурге. Летом мы ездили в нашу усадьбу на юг России - в Белгород, где также жили папин брат Георгий и папина мама, моя бабушка Мария. Моя мать была удивительно творческим человеком – она была блестящей пианисткой и прекрасно рисовала. Отец – уважаемым офицером: воевал в Русско-турецкой, а позднее в Русско-японской войнах, имел множество медалей и наград, которыми любил хвастаться перед гостями. Так пролетели мои лучшие детские годы - в кругу родных, в любимой, обожаемой мной России, любить которую меня научил мой папенька. Но вот наступил 1904 год. Год, когда началась Русско-японская война. Отцу тогда было всего 38 лет (он был 1866 года рождения), матери 28. Я совсем не помню этот период, в отличие от старшей сестры Даши, которой на тот момент было 7 лет. Она рассказывала, как забрали папу и как мама страдала из-за этого. Из светлой и доброй женщины она стала замкнутой, тихой и, по словам сестры, сильно исхудала. Было видно, что война ухудшила ее здоровье. Сестра рассказывала, что мать вечерами сидела за письменным столом и писала письма на фронт, почти не ела, несмотря на уговоры нянек поесть, ведь "барыня совсем побледнела". Весь 1904 выдался мрачным для нашей семьи и ради улучшения состояния мамы, мы на весь год уехали жить в нашу усадьбу, где было много свежего воздуха и свежих фруктов из нашего сада, которые маленькая я, моя сестра и няня Груша собирали летом. И вот, прошел год. Война закончилась, и papa вернулся домой. На войне он лишился большого пальца на правой руке, однако, невзирая ни на что, остался таким же добрым и заботливым, как и прежде. Maman наконец-то встала на ноги, ее душевное горе прошло: ее любимый рядом с ней. В апреле 1906 года мы уехали обратно в Петербург. Помню, как мне, пятилетней, не хотелось туда возвращаться и старшая сестра долго уговаривала меня. В столице все шло своим чередом: кареты ездили по улицам, люди гуляли. Наша жизнь, как казалось, наладилась: матушка снова играла гаммы, отец ездил на смотры, мы с сестрой играли и веселились. В этом же году Даше назначили учителя на дому, чьим занятиям я постоянно мешала: то "влечу" в комнату на метле, отобранной у уборщицы, то надену папин халат, который был намного больше меня, и начну всех пугать, то начну носить тарелки на голове. Период с 1906 по 1910 прошел незаметно.