Маски

Монастырь мастеров кружитцу просыпался всегда одинаково. Первым, ещё до рассвета, поднимался Зейн. Бесшумно, механически точно, и его шаги по каменному полу коридора напоминали тиканье огромных часов, которые нельзя остановить. Потом скрипела дверь комнаты Ллойда, зелёный ниндзя делал зарядку и медитировал. Джей и Ния просыпались почти одновременно, но делали вид, что каждый встаёт сам по себе, хотя все давно заметили, как Джей крадётся к её комнате с двумя кружками чая. Кай просыпался и долго сидел на кухне с чашкой кофе, а затем уходил в кузнецу. После наступления затишья в Ниндзяго он решил занятся кузнечным делом, дабы подзаработать. Ещё затемно из кузницы доносился звон молота, ритмичный, злой, будто Кай не ковал клинки, а выбивал дробь на барабане войны. Коул завидовал этой одержимости. Сам он просыпался тяжело, с ощущением, что внутри застрял свинцовый ком, и первые полчаса после подъёма просто существовал. Механически чистил зубы, натягивал лонг с длинным рукавом, механически жевал рис, который Ву называл завтраком, а по вкусу он напоминал картон. Никто не знал, что Коул спит по четыре часа в сутки. Никто не знал, что в шесть утра он уже выдохся, потому что в три ночи закончил смену в «The Veil» и летел по крышам через весь город, чтобы успеть к утренней тренировке. Никто не знал, что под широким воротом его лонга скрываются чёрные ветви тёрна, выползающие на шею, а длинные рукава прячут татуировки, покрывающие руки от запястий до плеч. Коул научился скрываться. Приходя со смены в 3 ночи он тчательно смывал с себя запахи клуба, носил он исключительно кофты с длинным рукавом. Пирсинг он снимал каждое утро. Серьги из брови и губ, колечки из ушей, всё это отправлялось в маленький кожаный мешочек, который Коул прятал под половицей в дальнем углу своей комнаты. Кожа без металла быстро затягивалась, проколы становились почти незаметными через час, и к девяти утра Коул выглядел как обычно. Массивный, спокойный, с идеально чистой кожей и без намёка на ту жизнь, которую он вёл по ночам. Ву ничего не замечал. Или делал вид. Затишье в Ниндзяго затянулось на второй месяц. Это было странное время, когда враги словно вымерли, преступность упала до рекордно низких отметок, а горожане перестали вздрагивать от каждого хлопка петарды. Ниндзя не знали, чему обязаны такому подарку судьбы, но Ву сказал наслаждаться тишиной, потому что за ней всегда приходит буря. Коул наслаждался. Только не в монастыре. Он открыл для себя восточный квартал случайно. Гнал вора, который обчистил ювелирный магазин, и тот свернул в переулок, пахнущий мочой. Вор ушёл через подвал, а Коул, уже теряя след, вдруг заметил дверь с серебряной табличкой, из-за которой доносилась музыка. Он толкнул дверь. Охранник, здоровенный детина с бритой головой посмотрел на него оценивающе и спросил: «Гримм есть?» Коул не понял. Охранник объяснил: в клубе каждый носит аквагрим, лицо раскрашивают так, чтобы тебя не узнала даже мать. Это не скрывало личность полностью, но создавало дистанцию. Ты остаёшься собой, но на тебя нанесён рисунок, который становится твоим лицом на ближайшие несколько часов. Коул согласился. Ему нарисовали скелета: белую краску на всё лицо, чёрные провалы вместо глазниц, прорисованные тени под скулами, чтобы казаться тоньше, и тонкие чёрные линии, имитирующие трещины на кости. Губы оставили нетронутыми, только обвели их чёрным контуром, чтобы рот выглядел как вторая щель в черепе. Когда Коул посмотрел на себя в зеркало, он не узнал человека, который на него смотрел. Не было мягкости мастера земли. Был кто-то другой, опасный, с пустыми глазницами и оскалом, который угадывался в линии челюсти. Ему понравилось. Внутри клуба оказалось просторнее, чем казалось снаружи. Двухуровневое помещение с балконами для вип-гостей, сцена для выступлений и бар во всю стену, за которым работали трое мужчин в одинаковых чёрных жилетах. Воздух был густым от табачного дыма и запахов духов, а музыка низкочастотной, вибрирующей в груди, такой, что хотелось закрыть глаза и просто плыть в этом звуке. Коул сел за бар, заказал виски и стал наблюдать. Система в клубе оказалась простой. Каждый носил гримм, который мог менять хоть каждую ночь, артистическая гримёрная работала круглосуточно, и три художницы с кистями и баллонами с краской превращали обычные лица в нечто пугающее, красивое или откровенно жуткое. Никто не называл настоящих имён. Только прозвища. Разговоры велись о чём угодно, кроме работы, семьи и прошлого, ничего, что могло бы выдать кто ты в пределах стен этого клуба. Это был молчаливый договор в «The Veil» ты не тот, кто ты есть на самом деле. Ты персонаж, и твоя биография начинается за этой дверью. В тот вечер вора Коул так и не споймал, не зная зачем точно, но он вернулся в этот клуб на следующий день, а потом это стало привычкой. Первые три недели Коул просто приходил, пил и наблюдал. Он не заводил знакомств, не лез в разговоры, только слушал, как люди обсуждают новые налоги, сломанные унитазы и собак, которые воют по ночам. Никто не говорил о битвах. Никто не вспоминал ниндзя. Коул для них был просто высоким молчаливым скелетом в углу, и это освобождало от груза, который он носил на плечах последние пять лет. На четвёртую неделю он впервые применил свою силу. Не специально, сорвался с крюка в гардеробе потолочная лампа, тяжёлая, с бронзовым основанием, и летела прямо на голову женщины, которая раскрасила лицо под фарфоровую куклу с трещинами. Коул словил ее и аккуратно положил на пол. Женщина восхищенная силой незнакомца, еще долго благодорила спасителя. Охранники заметили. Администратор заметил. И бармен с татуировкой паука на шее, который тогда ещё работал в «The Veil», заметил тоже. Через два дня Коулу предложили работу. Не барменом - нет, сначала вышибалой. Охранник с такой силой было то что нужно для клуба, где все драки заканчивались бытовыми потасовками и разбитыми носами. Коул согласился, потому что это давало ему право находиться в «The Veil» бесплатно, пить за счёт заведения и не привлекать внимания своим регулярным присутствием. Но настоящая перемена случилась, когда штатный бармен с пауком на шее уехал к бывшей жене и не вернулся. Коул встал за стойку случайно, заменял на один вечер, чтобы клуб не закрылся. И обнаружил, что умеет это делать. Не просто наливать, а создавать ритуал. Он открывал бутылки одним движением, смешивал коктейли с такой концентрацией, будто решал уравнение, и поджигал вытяжки над бокалами, когда кто-то заказывал особые позиции. Пламя отражалось в его гриме, белая кость становилась оранжевой на секунду, и скелет оживал. Публика ахнула. Коул это почувствовал. Через месяц он стал главной звездой клуба. Его перестали называть «скелетом», прижилось имя «Чёрный Тёрн», отсылка к татуировкам, которыми он начал покрывать свое тело. Он получил доступ в вип-комнаты, пять отдельных кабинок на втором уровне, с кожаными диванами, отдельной барной стойкой и стенами из чёрного стекла. В этих комнатах собиралась элита «The Veil» те, кто платил в десять раз больше за право сидеть там, где простым посетителям ход заказан. К нему обращались шепотом, за советом, за помощью, за тем, чтобы он просто кивнул и сказал «Сиди здесь, не дёргайся». Его боялись. Его уважали. И это было самое сильное чувство, которое Коул испытывал за долгое время, потому что его боялись не как мастера земли, его боялись как Чёрного Тёрна, того, кого Коул создал сам. В монастыре никто ничего не знал. По утрам Коул снимал пирсинг, и надевал китель с высоким воротом, закрывающим шею до середины. Рукава он никогда не закатывал — даже во время тренировок, даже в жару, когда Джей раздевался до пояса и бегал по площадке в одних штанах. На вопросы «не жарко ли тебе?» Коул отвечал «привык». И это было правдой. Он привык врать. Татуировки под одеждой чесались. Особенно свежие — на спине, где волк разрывал собственную шкуру. Когда Коул делал упражнения на растяжку, рисунок натягивался и ныл тупой болью, но он терпел. Он научился терпеть всё: боль, усталость, двойную жизнь, чувство вины, когда за завтраком Ллойд делился планами на день, а Коул уже знал, что сегодня ночью снова уйдёт, как только все уснут. Зейн мог бы вычислить ложь по учащённому пульсу или изменению температуры тела, но Коул научился контролировать и это. Он думал о земле о спокойной, тяжёлой, вечной земле, которая не спешит, не нервничает, не боится. И его сердце замедлялось. Пульс выравнивался. Руки переставали потеть. Зейн смотрел на него своими синими глазами, кивал и отворачивался. Коул думал, что его крепость неприступна, ничто не угрожает его секрету, но он ошибся. Тот вечер, когда Кай впервые пришёл в «The Veil», начался как обычно. День выдался тяжёлым, Ву устроил внеплановую тренировку на выносливость, и ниндзя гоняли по скалам до тех пор, пока у Ллойда не пошла носом кровь, а у Джея не отказали бы ноги. Кай злился, потому что Ву сказал «бегите» ровно в тот момент, когда Кай закончил ковать новый клинок и хотел сразу же проверить его в деле. Вместо этого он бегал четыре часа по пересечённой местности с утяжелителями на лодыжках. К концу дня Кай был похож на загнанного зверя. Он не пошёл на ужин, а заперся в кузнице, и оттуда доносился звон металла, злой, неровный, с долгими паузами когда Кай, видимо, просто стоял и смотрел в стену, пытаясь успокоиться. Коул постучал в дверь кузницы в десятом часу. — Кай, выходи, еда стынет. — Не хочу есть. — Выходи, — повторил Коул мягко, но настойчиво. — Ты сегодня ничего не ел. Я видел. Тишина. Потом лязг. Кай бросил молот на наковальню. Дверь открылась, и Кай выглянул, красное лицо, потные волосы, чёрные полосы от копоти на скулах. — Отстань. — Ты это говоришь каждому, кто пытается тебя покормить? — Я говорю это тем, кто лезет не в своё дело. Коул пожал плечами. –Тогда не лезу. Но если ты не поешь, то завтра на тренировке упадёшь в обморок, и Ву устроит длинный монолог. Мне лень слушать его лекцию о важности сбалансированного питания. В третий раз. Кай фыркнул, что-то среднее между смехом и рыком. — Ты стал слишком заботливым. Раньше тебе было всё равно. — Не правда, просто раньше ты не сидел в заперти сутками и ел. — А сейчас работаю. — Да брось, ты не ребенок и сам должен понимать всю важность приема пищи. Кай еще немного поворчал, но всетаки сдался и вышел из кузнецы и они вместе отправились на кухню. Поздним вечером того же дня Коул, как обычно, переоделся в чёрное, натянул высокие ботинки на толстой подошве и выскользнул через чёрный ход. Пирсинг уже грелся в мешочке под половицей, он вставит его по дороге, в переулке, где его никто не увидит. Аквагрим он наносил уже в клубе, в гримёрной, где пахло спиртом и маслом для кистей. Сегодня он выбрал другой рисунок. Не скелета, а нечто более жуткое: половина лица чёрная, с белыми трещинами, вторая серовато-белая, с прорисованными рёбрами, которые спускались на шею и исчезали под воротом рубашки. В глазницах он попросил добавить красные тени так, чтобы казалось, будто череп плачет кровавыми слезами. Художница, молодая девушка с зелёными волосами, сказала «Жестоко». Коул ответил: «Таким меня хотят видеть». Он занял своё место за стойкой в половине одиннадцатого, когда первые посетители только начинали подтягиваться. К двенадцати зал был полон. Коул работал быстро, но без суеты, успевая и смешивать коктейли, и поджигать вытяжки, и перебрасываться короткими фразами с теми, кто осмеливался заговаривать первым. Его голос был низким, спокойным, и люди наклонялись вперёд, чтобы расслышать слова, хотя музыка гремела не слишком сильно. Он уже обработал седьмой заказ и потянулся за бутылкой текилы, когда краем глаза заметил движение у входа. Человек, который вошёл, был одет в обычную чёрную куртку и джинсы, без намёка на стиль, что выдавало в нём новичка. Завсегдатаи одеваются ярче или, наоборот, более продуманно. Этот же выглядел так, будто заскочил случайно, по пути домой, и сам не понимал, зачем. Лицо человека закрывал гримм, нанесённый неровно, половина покрыта чёрной и красной краской, имитирующей засохшую кровь, которая стекала от виска к подбородку и терялась на шее. Другая половина оставалась чистой, и Коул увидел знакомые очертания скул, прямой нос, плотно сжатые губы. Сердце пропустило удар. Потом второй. Потом забилось так часто, что Коул испугался не услышит ли Зейн этот стук через весь город. Он узнал Кая за секунду. По походке, по напряжению в плечах, по тому, как он сжал кулаки, входя в зал, будто ожидал удара. По манере оглядываться, быстро, оценивающе, как человек который привык просчитывать углы атаки, по открытому участку лица.