«Господи, дай мне сил…»

Соня вытерла руки о серое полотенце и устало присела на скамью в монастырском дворе. День снова прошёл в попытках отмыть то, что, казалось, впиталось в сами камни, — запах сырости, пыль, равнодушие оставшихся дам. Их было ещё семь, но они жили здесь скорее по инерции, как осенние листья, которые ветер ещё не унёс. Молитвы звучали тихо, трапезы проходили в молчании, и только скрип половиц нарушал эту бесконечную, вязкую тишину. Но теперь здесь была Катя. Соня заметила это почти сразу — новенькая смотрела на всё иначе. Не так, как остальные. В её карих глазах горело что-то живое, даже когда она молчала. Даже когда пыталась спрятать это за очками и опущенной чёлкой. Соня тогда, во время обхода территории, заметила, как Катя теребит край рукава, как покусывает губу, как дыхание её сбивается, стоит им оказаться слишком близко. «Она боится», — подумала Соня тогда. Но не поняла — чего именно. — Соня? Голос раздался так неожиданно, что София вздрогнула. Катя стояла в нескольких шагах, кутаясь в тёмную шаль. Солнце уже почти село, и двор заливало сумеречным светом — тем самым, когда все предметы теряют чёткость, а лица становятся мягче. — Ты не замёрзла? — спросила Катя, но в голосе её слышалось не просто беспокойство. Что-то ещё. Словно она спрашивала не о холоде, а о чём-то другом. — Немного, — честно ответила Соня и подвинулась, освобождая место. — Садись. Катя села — слишком осторожно, словно боялась прикоснуться. Между ними осталось расстояние, но Соня чувствовала тепло, исходящее от новенькой. Или это ей только казалось? — Зачем ты здесь? — вдруг спросила Соня. Вопрос прозвучал резче, чем она хотела. — Прости, я не это имела в виду. Просто… ты не похожа на тех, кто приходит в монастырь по своей воле. Катя молчала. Долго. Так долго, что Соня уже пожалела о вопросе. — Родители отправили, — наконец выдавила Катя, и голос её дрогнул. — Они считают, что я… что во мне есть нечто неправильное. Грех. Понимаешь? Соня повернулась к ней. Даже в сумерках было видно, как блестят глаза Кати за стёклами очков — не от слёз, нет, но от чего-то очень близкого к ним. — Я полюбила человека, которого не должна была любить, — продолжила Катя. — Девушку. И родители решили, что это можно вылечить. Как простуду. Как насморк. «Поживёшь в монастыре — и всё пройдёт». Она горько усмехнулась, и в этой усмешке было столько боли, что у Сони защемило сердце. — Но это не проходит, — тихо сказала Катя. — Я здесь всего несколько дней, а уже… — она запнулась, бросила быстрый взгляд на Соню и отвернулась. — Уже не знаю, молюсь ли я о прощении или о том, чтобы увидеть тебя снова. Запись №2 «Я сказала ей. Почти всё. Не смогла удержаться. Она сидела рядом, такая хрупкая, и я чувствовала, как её плечо почти касается моего. Почти. И я подумала: «Господи, если Ты есть, зачем Ты создал её такой? Зачем Ты сделал так, что, глядя на неё, я забываю дышать?» Она слушала. Не осуждала. Не читала мне проповедей. Просто слушала. А потом её рука — холодная, тонкая — легла на мою. На мгновение. Но этого мгновения хватило, чтобы моё сердце разорвалось на тысячу осколков. Мама, папа, простите меня. Но кажется, ваш план провалился.»